Текст книги "Мой мальчик"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moy-malchik-82830.jpg)
Автор книги: Ник Хорнби
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава 4
В первый раз Уилл увидел Энджи – правда, как потом оказалось, тогда он увидел не ее – в «Дисках чемпионов», маленьком музыкальном магазине в окрестностях Холлоуэй-роуд. Он перебирал диски, убивая время и пытаясь одновременно отыскать старую антологию ритм-энд-блюза, которая была у него в молодости и очень ему нравилась, но потом бесследно исчезла. Тут он услышал ее голос – она сказала угрюмому, депрессивного вида продавцу, что ищет пластинку с песенками из мультфильма про поросят Пинки и Перки для своей племянницы. Пока ее обслуживали, Уилл копался в пластинках и потому так и не увидел ее лица, только обратил внимание на копну золотистых волос и голос с легкой хрипотцой, которую все, в том числе он, считают такой сексуальной. Он услышал, как она говорит, что ее племянница даже не знает, кто такие поросята Пинки и Перки.
– Вам не кажется, что это просто ужасно? Представьте, в пять лет не знать, кто такие Пинки и Перки! Чему только их сейчас учат?
Она пыталась шутить, но Уилл на собственном опыте убедился, что в «Дисках чемпионов» веселье не поощряется. Продавец смерил ее устало-презрительным взглядом – Уилл знал, что так оно и будет, – и пробурчал в ответ нечто, имевшее целью показать, что она понапрасну тратит его драгоценное время.
Через два дня он оказался в кафе на Аппер-стрит за соседним столиком с этой женщиной. Он узнал ее голос (оба они заказали по капучино и круассану), светлые волосы и джинсовую куртку. Они одновременно встали, чтобы взять что-нибудь из газет, лежавших на стойке, она выбрала «Гардиан», и ему пришлось довольствоваться «Мэйл». Он улыбнулся ей, но она его явно не узнала, и, не будь она такой симпатичной, он бы не стал ничего предпринимать.
– Мне нравятся поросятки Пинки и Перки, – сказал он, как ему показалось, вкрадчивым, дружелюбным голосом, с нотками юмора, но сразу понял, что совершил ужасную ошибку: это была совсем не та женщина, и она абсолютно не представляла, о чем это он. Ему захотелось вырвать себе язык и растоптать его по деревянному полу кафе.
Она посмотрела на него, нервно улыбнулась и бросила взгляд на официанта в другом конце зала, видимо прикидывая, насколько быстро в случае чего тот сможет метнуться в их угол и завалить Уилла на пол. Уилл все понял и посочувствовал ей. Представьте: сидящий с вами рядом в кафе незнакомец попытается вдруг вкрадчивым голосом завести разговор о своем увлечении поросятами Пинки и Перки! Тут любой решит, что это маньяк, который скоро порубит тебя на куски и закопает под полом.
– Простите, я принял вас за другую, – объяснил он.
Он покраснел, и, видимо, это ее успокоило. Его смущение было своего рода гарантией вменяемости. Они снова уставились каждый в свою газету, но лицо женщины то и дело озарялось улыбкой, и она бросала на него взгляд из-за страницы.
– Простите за любопытство, – произнесла она в конце концов, – но я не могу не спросить. За кого вы меня приняли? Я все строю догадки, но так ничего и не приходит в голову.
Тут он все ей объяснил, она опять засмеялась, и у него появилась возможность начать разговор с чистого листа. Они поговорили о том, что оба не работают с утра (он не стал признаваться, что по вечерам тоже не работает), о музыкальном магазине, конечно же – о поросятах Пинки и Перки и других персонажах детских телепередач. Он никогда не завязывал романов вот так, с полоборота, но, когда они допили по второму капучино, у него уже был номер ее телефона, и они договорились встретиться за ужином.
Когда они встретились снова, она сразу же заявила ему, что у нее есть дети. Его первым желанием было швырнуть салфетку на пол, опрокинуть стол и выбежать вон.
– Ну и что из того? – спросил он. И правильно сделал.
– Просто я подумала, что ты должен знать. Для некоторых это имеет значение.
– Почему?
– Ну, я имею в виду – для мужчин.
– Я понял.
– Извини, я, кажется, усложняю.
– Все в порядке.
– Просто если это у нас первое свидание, а мне кажется, так оно и есть, то я подумала, что должна тебе сказать.
– Спасибо. Но это не проблема, правда. Меня бы даже разочаровало, если бы у тебя не было детей.
Она рассмеялась:
– Разочаровало?
Хороший вопрос. С чего? Он сказал это, явно рассчитывая добавить себе мягкости и обаяния, но заявить об этом вслух не мог.
– Потому что я никогда еще не встречался с мамами, а мне всегда этого хотелось. Мне кажется, у меня получится.
– Что получится?
Действительно. Что получится? Это что же такое у него получится? Вопрос на миллион долларов, на который он никогда не мог ответить, к чему бы это ни относилось. Может, у него получится общаться с детьми, даже невзирая на то, что он ненавидит их и всех тех, кто причастен к их появлению. Возможно, он слишком поспешно списал со счетов Джона и Кристин с малюткой Имоджин. Что-то в этом есть! Дядюшка Уилл!
– Ну, не знаю. Ну, с детьми получится. Возиться с ними.
Пожалуй, действительно получится. Ведь у всех остальных получается?! Может, работа с детьми – это его призвание. Может, это поворотный момент в его жизни! Признаться, красота Энджи сыграла не последнюю роль в его решении переосмыслить свое отношение к детям. Теперь он знал, что эти золотистые волосы обрамляют спокойное, открытое лицо с большими голубыми глазами и немыслимо сексуальными лучиками вокруг них – ее обворожительная, спокойная и пышущая здоровьем красота роднила ее с Джули Кристи[4]4
Джули Кристи (р. 1940) – английская киноактриса.
[Закрыть]. Именно в этом и было все дело. Когда в последний раз он ходил на свидание с женщиной, похожей на Джули Кристи? Те, кто выглядит как Джули Кристи, не ходят на свидания с такими, как он. Они встречаются с кинозвездами, пэрами Англии или чемпионами «Формулы-1». В чем тут дело? Он решил, что дело в детях: они – своего рода дефект, как родимое пятно или чрезмерная полнота, и благодаря им у него появился шанс там, где в другом случае ему бы ничего не светило. Может быть, дети делают красивых одиноких женщин более доступными.
– Должна тебе сказать, – продолжала Энджи свои размышления, большую часть которых он пропустил мимо ушей, – если ты мать-одиночка, есть риск начать мыслить феминистскими стереотипами. Ну, типа, все мужчины – сволочи, мужчина для женщины – это как собаке пятая нога, и все в таком духе.
– Ну еще бы… – посочувствовал Уилл. Ему это начинало нравиться. Если матери-одиночки считают, что все мужчины – сволочи, у него есть прекрасная возможность изменить эти представления. Да он сможет встречаться с такими вот Джули Кристи до конца дней своих. Он кивал, и хмурился, и поджимал губы, слушая пламенную речь Энджи, а сам тем временем разрабатывал новую стратегию, призванную изменить его жизнь.
На протяжении нескольких недель он играл роль под названием «Классный Парень Уилл» или «Уилл Освободитель», и ему это нравилось. Особых усилий не требовалось. Он так и не наладил контакт с Мэйзи, загадочно-мрачной девочкой пяти лет, которая, казалось, недолюбливала его за легкомыслие. В отличие от нее, трехлетний Джо влюбился в него практически сразу – за то, что при первой встрече Уилл подержал его за ноги вверх тормашками. Вот и все. Больше ничего не понадобилось. Ах, если бы так же запросто можно было устанавливать отношения со взрослыми!
Они сходили в «Макдоналдс». Побывали в Музее техники и Зоологическом музее. Покатались по реке на катере. В те редкие моменты своей жизни, когда он подумывал завести детей (а случалось это, только когда он был пьян и переживал первые бурные дни романтических отношений), он всегда уверял себя, что отцовство – это череда сентиментальных моментов с фотокарточек. Отцовство в обществе Энджи именно таковым и было: он шел за руку с красивой женщиной, дети весело скакали впереди, за этим наблюдала публика, а когда день заканчивался, он, если хотел, мог пойти к себе домой.
И к тому же секс! Секс с матерью-одиночкой не шел в сравнение ни с чем, что было у него раньше, решил Уилл после первой ночи с Энджи. Если повезет найти подходящую женщину, которую использовал и бросил отец ее детей и у которой с тех пор никого не было (потому что из-за детей никуда не сходишь, да и многие мужчины не любят чужих детей и всю эту суету, которая царит вокруг них), она будет любить тебя уже за одно то, что ты ее выбрал. Внезапно оказывается, что ты симпатичный, классный парень да еще и хороший любовник.
С его точки зрения, все складывалось просто отлично. Все эти второсортные романчики из мира бездетных холостяков, для которых ночь в чужой постели – просто очередная возможность с кем-то переспать… они не знают, что теряют. Конечно, многим благонравным мужчинам и женщинам его логика показалась бы неприемлемой, но для него она вполне годилась. Тем меньше конкурентов.
В конечном счете решающим фактором в его романе с Энджи являлось то, что он не был «кем-то другим». В данном случае он не был Саймоном, ее бывшим, имевшим проблемы с алкоголем и работой, который, презрев все табу, трахал свою секретаршу. Уиллу легко давалось быть не-Саймоном, в этом состоял его позитивный шарм, и у него это великолепно получалось. Казалось даже немного несправедливым, что его вознаграждают за то, что дается ему с такой легкостью, но именно так оно и было: за то, что он был не-Саймоном, его любили больше, чем когда-либо любили за то, что он был самим собой.
Даже конец их отношений во многом подтвердил это. Уиллу всегда было трудно поставить точку: он не хватал быка за рога, поэтому ему всегда приходилось оправдываться перед бывшими за то, что он заводил новых подружек. Но с Энджи все было просто – настолько просто, что он даже готов был заподозрить подвох.
Они встречались уже шесть недель, и кое-что стало его раздражать. Во-первых, Энджи не проявляла особой гибкости, а потом – все эти дела с детьми подчас очень мешали: на прошлой неделе он взял билеты на премьеру нового фильма Майка Ли[5]5
Майк Ли (р. 1943) – драматург, режиссер театра и кино, известный поощрением актерской импровизации в своих постановках и фильмах.
[Закрыть], а она появилась через полчаса после начала, потому что, видите ли, у нее опоздала няня. Его это просто взбесило, хоть он был уверен, что сумел это скрыть, и в итоге вечер получился неплохой. Она никогда не оставалась у него на ночь, поэтому ему всегда приходилось ехать к ней, а у нее не было ни приличной музыки, ни видика, ни кабельных каналов, так что в субботу вечером им вечно приходилось смотреть сериал из жизни нью-йоркской полиции и дурацкие телефильмы про больных детей. Он уже начал задумываться, действительно ли Энджи – то, что ему нужно, как вдруг она сама решила все закончить.
Они сидели в индийском ресторане на Холлоуэй-роуд, когда она сказала ему об этом.
– Уилл, мне очень жаль, но, думаю, у нас ничего не получится.
Он промолчал. Обычно такое начало разговора предвещало то, что его на чем-то поймали, или означало, что он поступил бесчувственно и глупо, или на что-то резко среагировал, но в данном случае он просто не мог понять, в чем могло быть дело. Он молча тянул время, выискивая в памяти забытые неблаговидные поступки, но ничего не находил. Его бы постигло огромное разочарование, обнаружь он, скажем, случайную неверность или походя оброненную жестокую фразу. Его положительность была краеугольным камнем их отношений, и любое подобное пятно означало бы, что он настолько испорчен, что даже не может себя контролировать.
– Дело не в тебе. Ты просто замечательный. Дело во мне. Ну, то есть в моем положении.
– А что такого особенного в твоем положении? По крайней мере, я в нем ничего такого не нахожу. – Он испытал облегчение, и ему захотелось проявить великодушие.
– Ты кое-чего не знаешь. О Саймоне.
– Он тебя донимает? Если дело в этом, тогда…
«Тогда что? – спросил он себя с презрением. – Тогда ты придешь домой, скрутишь себе косяк и забудешь о них обо всех? И начнешь встречаться с кем-нибудь попроще?»
– Да нет, не то чтобы… Со стороны это, наверное, так и выглядит. Он не приветствует, что я с кем-то встречаюсь. Я знаю, это звучит ужасно, но мне понятно: он все еще не может свыкнуться с мыслью, что мы расстались. И, если уж быть до конца честной, и я не могу. Я просто не готова к новым отношениям.
– У тебя здорово получалось.
– Беда в том, что я встретила подходящего мне человека в самый неподходящий момент. Мне, видимо, хотелось ни к чему не обязывающего романчика с… не с таким…
Он почувствовал в этом иронию судьбы. Знала бы она, что как раз с таким, как он, и следовало бы завести ни к чему не обязывающий романчик. Если есть на свете кандидатуры более подходящие, то он и сам не пожелал бы с ними встретиться. «Это все напускное! – хотелось ему признаться. – Я ужасный! Я намного хуже, чем кажусь, честно!» Но было уже поздно.
– Я и сам подумывал, не слишком ли тороплю события. Я давлю на тебя?
– Нет, Уилл, совсем нет! Ты просто чудесный. Мне так жаль…
Казалось, у нее вот-вот выступят слезы, и она нравилась ему такой. Никогда прежде он не видел, чтобы женщина плакала не по его вине, и за этим, признаться, было приятно наблюдать.
– Тебе не в чем, абсолютно не в чем себя винить. На самом деле.
На самом деле. Так оно и было.
– Брось, конечно же, есть в чем.
– Нет, не в чем!
Когда в последний раз он имел возможность кого-нибудь великодушно прощать? Ни разу после окончания школы, а может, и до. Из всех вечеров, проведенных с Энджи, больше всего ему понравился последний.
Уилл был на крючке. Он знал, что у него будут другие женщины, похожие на Энджи: сначала им просто захочется секса, но под конец они решат, что никакое количество бурных оргазмов не стоит спокойствия тихой жизни. И, поскольку он почти разделял эти чувства, хоть и по совершенно иной причине, ему было что им предложить. Классный секс, подогретое самолюбие, временное беспроблемное отцовство и легкое расставание – чего еще может желать мужчина? Матери-одиночки – умные, привлекательные, доступные женщины; в Лондоне их тысячи – и это самое лучшее изобретение, известное Уиллу. Так для него началась карьера серийного «классного парня».
Глава 5
Как-то в понедельник утром мама начала плакать еще до завтрака, и Маркус испугался. Слезы по утрам – это что-то новенькое, и это явно плохой, очень плохой знак. Это значит, что слезы могут начаться ни с того ни с сего в любое время дня; теперь безопасных периодов не существует. Вплоть до сегодняшнего дня по утрам все было вполне нормально; она просыпалась с надеждой на то, что причины ее несчастий улетучились за ночь, пока она спала, как порой проходит простуда или боль в животе. Утром, когда она разбудила его и велела собираться, голос у нее был вроде нормальный – не грустный, не веселый, не злой – просто нормальный, как у всех мам. И вот на тебе – она сидит в халате, уронив голову на кухонный стол, недоеденный кусок тоста валяется рядом на тарелке, все лицо распухло, из носа течет.
Маркус никогда ничего не говорил, когда она плакала. Он не знал, что сказать. Он не знал, почему она плачет, и поэтому не мог ей помочь, а так как не мог помочь, то просто застыл, уставившись на нее с открытым ртом, но тут она заговорила как ни в чем не бывало:
– Хочешь чаю?
Ему оставалось только гадать, что она сказала, потому что у нее был сильно заложен нос.
– Да. Если можно.
Он взял чистую миску из сушилки и пошел к шкафчику выбрать хлопья. Это его приободрило. Он уж и забыл, что в субботу утром мама разрешила ему купить пачку ассорти. Он переживал обычные муки сомнения: было ясно, что сначала надо съесть скучные вещи, то есть обычные хлопья и те, что с фруктами, потому что если не съешь их сразу, то не съешь никогда и они останутся стоять на полке, пока не испортятся; мама на него рассердится, и потом несколько месяцев придется довольствоваться огромного размера упаковками чего-нибудь ужасного. Все это он знал, но все равно, как всегда, потянулся к шоколадным подушечкам. Мама не обратила на это внимания – первое преимущество ее ужасной депрессии, которое он смог заметить. Но преимущество не ахти какое; по нему, так уж лучше бы она радостным голосом заставила его поставить пачку на место. Он бы тоже с радостью пожертвовал шоколадными подушечками, если бы от этого она перестала все время плакать.
Он съел хлопья, выпил чай, взял рюкзак, поцеловал маму так, как обычно это делал (а не сопливым, понимающим поцелуем), и пошел. Никто из них не сказал ни слова. Что еще ему оставалось делать?
По дороге в школу он пытался понять, что с ней происходит. Что такого могло с ней происходить, о чем бы он не знал? У нее была работа, поэтому они не бедствовали, хоть и не были богатыми – она работала музыкальным терапевтом, то есть, типа, учительницей для детей-инвалидов, и всегда жаловалась, что зарплата у нее просто мизерная, жалкая, сущие гроши, как только людям не стыдно! Но им хватало на квартиру и на еду, на отпуск один раз в год и даже иногда на компьютерные игры. Из-за чего же она плачет, если не из-за денег? Кто-то умер? Но он бы знал, если бы умер кто-то важный. Она стала бы так плакать только по бабушке, дедушке, дяде Тому и его семье, а они с ними всеми виделись только на прошлых выходных, когда праздновали четырехлетие его двоюродной сестренки Эллы. Из-за мужчин? Он знал, что она хочет иметь друга, потому что она иногда шутила на эту тему, но сложно было представить, что вот так легко можно перейти от шуток к бесконечным слезам. Ведь это она бросила Роджера, а если бы ей был так нужен хоть кто-нибудь, то она бы его так не отшила. В чем же еще может быть дело? Он попытался вспомнить, почему обычно плачут герои сериала «Ист-Эндерз», кроме как из-за денег, ухажеров или если кто-то умер, но это не очень-то помогло. Там обычно плакали, если попадали в тюрьму, или из-за нежелательной беременности, или СПИДа – всего того, что не могло иметь никакого отношения к его маме.
Дойдя до школы, он обо всем этом и думать забыл. Не то чтобы он решил не думать об этом. Просто инстинкт самосохранения взял верх. Если у тебя проблемы с Ли Хартли и его дружками, то тут уже не важно, что твоя мама съезжает с катушек. Но в это утро ему повезло. Маркус видел, что компания Хартли стоит у стены спортзала на безопасном расстоянии, сгрудившись над каким-то сокровищем, и поэтому добрался до класса без приключений.
Его друзья Ники и Марк были уже там и играли в «Тетрис» на «Геймбое»[6]6
«Геймбой» – карманная видеоигра с небольшим жидкокристаллическим экраном и огромным выбором игровых картриджей.
[Закрыть] Марка. Он подошел к ним.
– Ну как?
Ники поздоровался, а Марк был настолько увлечен, что не заметил его. Тогда он попытался встать так, чтобы видеть, как продвигается игра, но Ники занял единственное место, с которого было видно, что происходит на крошечном экранчике «Геймбоя», поэтому он просто сел на парту и стал ждать, когда они закончат. Они все не заканчивали. Нет, просто заканчивали одну игру и начинали другую; они не предложили ему сыграть и не отложили игру в сторону после того, как он пришел. Маркусу казалось, что его нарочно не замечают, но он не понимал, в чем дело.
– Вы пойдете в компьютерный класс на большой перемене?
Там он и познакомился с Ники и Марком, в компьютерном клубе. Вопрос был дурацкий, потому что они всегда туда ходят. Если они не пойдут, то им, как и ему, придется ходить на цыпочках всю перемену, чтобы их, не дай бог, не заметил какой-нибудь задира с модной стрижкой.
– Не знаю. Может быть. Как ты думаешь, Марк?
– Не знаю. Наверное.
– Хорошо, тогда увидимся.
Они увидятся гораздо раньше. Сейчас, например. Да и уходить он вроде не собирался. Ему просто нужно было что-то сказать.
На перемене – то же самое: Ники и Марк играли на «Геймбое», Маркус ходил кругами вокруг них. Конечно, они не были ему настоящими друзьями, уж точно не такими, какие были у него в Кембридже, но обычно они ладили, хотя бы потому, что Ники и Марк тоже были не похожи на остальных детей в классе. Маркус даже был однажды у Ники дома после школы. Они знали, что их считают «зубрилами», «уродами» и что некоторые девчонки награждают их и другими оскорбительными прозвищами (все трое носили очки, им было наплевать на одежду, Марк был рыжий и весь в веснушках, а Ники выглядел на добрых три года младше, чем все остальные в седьмом классе), но их это не очень-то волновало. Главное – они вместе, и на перемене каждому из них не приходится ходить по стеночке, боясь быть замеченным.
– Эй, придурок, спой-ка нам! – Парочка восьмиклассников стояла в дверях.
Маркус их не знал: ясно – слава шагает впереди него. Он попытался сделать занятой вид: изогнул шею, словно бы весь сосредоточился на «Геймбое», но ему все равно ничего не было видно, а Марк и Ники начали пятиться, пытаясь оставить его одного.
– Эй, ты, рыжий! Крис Эванс![7]7
Крис Эванс (р. 1967) – популярный рыжеволосый шоумен, с 1992 по 1994 год ведущий телепередачи «Большой завтрак».
[Закрыть] Очкарик!
Марк начал заливаться краской.
– Да они все очкарики.
– Точно, я и забыл. Эй, ты, рыжий очкарик! Это что у тебя, засос на шее?
Шутка показалась им просто отпадной. Они всегда шутили на тему девчонок и секса, непонятно почему. Наверное, потому, что помешались на сексе.
Марк сдался и выключил «Геймбой». Последнее время такое случалось часто, и деваться было некуда. Приходилось молча выносить все это, пока им не надоест. Трудность заключалась в том, чтобы решить, что в это время делать и какую мину держать. Маркус последнее время пытался мысленно составлять списки предметов; у его мамы есть такая игра, где на карточках написаны названия категорий, например «пудинги», и команда соперников должна угадать двенадцать названий пудингов, написанных с другой стороны на карточке, а потом ваша команда должна угадать двенадцать названий с их карточки, например в категории «футбольные команды». Он не мог играть в эту игру прямо здесь, потому что у него не было карточек, да и команды соперников тоже не было, поэтому он придумал свой вариант: он задумывал категорию, в которой было много предметов, например «фрукты», и перечислял их до тех пор, пока те, кто приставал, не уходили.
«Шоколадные батончики». Конечно, «Марс». «Сникерс». «Баунти». А батончики с мороженым есть? Забыл. «Кит-Кат», «Марс».
– Эй, Маркус, а кто твой любимый рэпер? Тупак? Уоррен Джи?
Имена были знакомые, но Маркус не знал, кто это такие, не слышал их песен, да и понимал, что ему можно даже не пытаться ответить на этот вопрос. Ответь он, его бы просто засмеяли.
Он забыл, о чем думал, но в этом-то и заключался весь смысл игры. Вспомнить кучу названий шоколадных батончиков, сидя дома, было бы легко, а тут, когда эти парни над тобой издеваются, практически невозможно.
«Милки уэй».
– Эй, карлик, а ты знаешь, что такое минет?
Ники делал вид, что смотрит в окно, но Маркус-то знал, что он ничего не видит.
«Кит-Кат». Нет, уже было.
– Пойдем, надоело.
Они ушли. Всего шесть батончиков. Слабаки.
Все трое какое-то время сидели молча. Потом Ники с Марком переглянулись, и Марк сказал:
– Маркус, мы не хотим, чтобы ты ошивался рядом с нами.
Он не знал, как реагировать, поэтому спросил:
– Да? А почему?
– Из-за них.
– Да какое им дело до меня?
– Такое. Пока мы с тобой не познакомились, у нас не было никаких проблем, а теперь такое происходит каждый день.
Маркус мог их понять. Он понимал, что, если бы они не подружились, Ники и Марк имели бы такое же отношение к Ли Хартли и его шайке, как коалы к пираньям. А теперь из-за него коалы свалились в воду и пираньи начали проявлять к ним интерес. Пока еще их не тронули, но было ясно, что вслед за обзываниями последуют щипки и укусы. И если задуматься, то оскорбления похожи на пули, потому что случайные прохожие, оказавшиеся на пути, тоже становятся их жертвами. Нечто подобное и случилось с Ники и Марком: он привлек к ним внимание, превратил их в мишени, и если он был им хоть отчасти другом, то должен был держаться от них на безопасном расстоянии. Но проблема заключалась в том, что ему просто некуда было пойти.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?