Читать книгу "Жизнь Горбачева"

Познакомились они на танцах

Кроме занятий, кроме «Краткого курса», кроме проработок, кроме агитколлективов была просто жизнь. Студенческая жизнь. Для многих – лучшая пора жизни. Р.С. позже скажет в интервью: «Самой безоблачной, самой светлой была юность, когда мы учились в университете. Были полуголодными, и надеть-то было нечего – весь мой гардероб состояли из штапельного платья, пальто я купила только на третьем курсе. Но то было прекрасное время. Первая юношеская любовь. То было время, когда отвечаешь только за себя. Сдали экзамены, купили пирожки – и в кино, в театр».

Тогда казалось, что всё возможно, все пути перед тобой распахнуты. И жизнь, и будущее представлялось если не лучезарным, но обещающим светлое, доброе. Даже если это начало 50-х годов. Время представляется свинцовым.

Сегодня так представляется.

А тогда молодость – атмосфера террора и несвободы не ощущались. Годы-то студенческие, радость открытия мира испытываешь в любой обстановке, веселье и счастье от ощущения полноты начинающейся жизни. Юрий Трифонов о рубеже 40–50-х годов так сказал: «Я был молод, крепок, подымал двухпудовые гири, и мне казалось, что так же молодо, крепко и способно поднимать небывалые тяжести время». Написал он в те годы роман «Студенты», в которых и намёка нет на мрачный закат сталинского периода. М. С. скорее всего воспринимал действительность как персонажи романа «Студенты» – легко и просто. Трифонов позже признавался: «Сейчас из романа „Студенты“, изданиями которого набита целая полка в моем шкафу, я не могу прочесть ни строки. Даже страшновато взять в руки». Через много-много лет Трифонов опять обратится к тому времени, и снова это будет повествование про студентов, и получится у него «Дом на набережной», но в этой повести ужас того времени проявится густо и страшно.

Студенческие компании, веселье, песни. Это было всегда, во все времена, как на Руси существует студенчество.

Бовин вспоминает: «После каждой стипендии мы отправлялись в заведение „Красный мак“ и пили пиво. Иногда допускались исключения, и пиво выступало только как „прицеп“».

В юрфаковские времена М. С. на физическом факультете МГУ учился Евгений Велихов, будущий академик. Он так описывает жизнь студенческую: «Выпивали регулярно: начинали с есенинского подвала (теперь там „Детский мир“), через коктейль-бар в начале улицы Горького и заканчивали в пивной на Пушкинской площади».

Но М. С. в этом – пивная, коктейль-холл – не был замечен. Он к спиртному равнодушен.

Жил М. С. в общежитии на Стромынке, это вблизи Матросского моста через Яузу. Я встречал людей, которые там обитали, и когда они произносили это слово – Стромынка, то глаза подёргивались дымкой воспоминаний, на губах всплывала лёгкая улыбка. И потом восторженные воспоминания о тех прекрасных временах.

Стромынка – это явление. Эпоха в истории университетского студенчества. Я, учась в МГУ, жил в общежитии на Ломоносовском проспекте – и не испытываю вдохновения от воспоминаний о том времени. А обитавшие на Стромынке, вспоминают жизнь в коллективе общежития как лучшие годы. Упоительные рассказы о четырёхэтажном здании казарменного типа с внутренним двором на берегу Яузы…

А жили стеснённо, скудно. Сейчас даже трудно и вообразить условия обитания в общежитии. Первокурсники в комнатах по 20 человек, на втором курсе – в комнате уже не больше 10, на третьем – почти комфортные условия: не больше 5 человек. Люди разные – по возрасту, по жизненному опыту, по взглядам, по уровню культуры. Ужасом для девчонок были крысы, вывести их не удавалось.

Обычный день студента: утром умывались в общем туалете – горячей воды не было, бег к трамваю – билетов никто не брал, три остановки до станции «Сокольники», семь остановок на метро до «Охотного ряда», вынырнули на свет божий – и до факультета минут семь. Р. М. училась в здании, перед которым памятник Ломоносову, М. С. – на улицу Герцена, там юридический факультет.

На Стромынке библиотека с читальными залами, студенческий клуб со всевозможными кружками и спортивными секциями. Это был целый мир. Самое людное место – коридор, длиной почти километр он огибал по периметру всё здание. По нему вечерами прогуливались как по проспекту.

Пропитание сами себе готовили. Столовая – дешёвая, блюда непритязательные. Два ломтя батона и два стакана чаю – уже завтрак. Полтарелки щей, котлета с картошкой и чай – обед. Фасоль в томате с лапшой и чай – ужин. Хлеб, между прочим, бесплатно. Велихов вносит жизненную деталь: «Нравы были патриархальные, и в перерывах между семинарами можно было забежать в столовую, съесть пару котлет и выпить стакан водки». Факт поразительный – про стакан водки между семинарами.

М. С. получал стипендию 220 рублей. Для сравнения: средняя зарплата в стране тогда – 600 рублей. Не хватало. Отец присылал 200 рублей каждый месяц. Главные расходы на еду – не меньше десятки в день. На третьем курсе как отличник и комсомольский активист был удостоен стипендии Калинина – 580 рублей. Сегодня бы это назвали грантом.

Знаменитый студенческий клуб на Стромынке. Сегодня даже трудно представить, как много значил он для студентов. Было такое выражение – очаг культуры, и это было действительно так. Приземистое здание, бывшая солдатская казарма. Сюда приезжали знаменитые певцы и актёры – Лемешев, Козловский, Обухова, Яншин, Марецкая, Мордвинов. Цвет театральной Москвы. Актёры рассматривали встречи со студентами как высокий долг – прививать молодёжи чувство прекрасного. Это было замечательной, уходящей в дореволюционную эпоху традицией художественной интеллигенции, сегодня, к сожалению, почти утраченной. И студентов такие встречи действительно приобщали к настоящему искусству.

Работали в клубе многочисленные кружки, начиная с домоводства, где могли научить жарить яичницу и перелицевать старое платье или брюки, кончая кружком бальных танцев, увлечение которыми было в те годы чуть ли не повальным. Время от времени в стенах клуба устраивались танцевальные вечера. М. С. бывал там редко – предпочитал книги. Но друзья по курсу заглядывали туда частенько, а потом бурно обсуждали достоинства своих партнёрш.

На танцах М. С. и познакомится со студенткой философского факультета Раисой Титаренко.

Но пора представить и Р. М.

Вот что самое поразительное – девочка из глухой провинции выбирает философский факультет.

Что подвигло сделать такой необыкновенный выбор?

Ну, понятно, почему Георгий Шахназаров (через много-много лет он станет помощником М. С.) как раз в те времена отправился из Баку поступать в аспирантуру Института философии – им двигала жажда постижения окружающего мира. Да к тому же он был из образованной интеллигентной семьи.

Или Александр Зиновьев – да, он из провинции, но с юных лет его тревожили вопросы: как устроено общество?.. почему случился 1917 год?.. куда движется страна?.. Потому он вполне естественно оказался на философском факультете МГУ – уже после фронта.

В 1955 году, секретарь райкома из Краснодарского края Александр Бовин напишет письмо на философский факультет МГУ: прошу сообщить условия приёма в заочную аспирантуру. Почему собрался на философский. Бовин отвечает: «Уже забыл ход тогдашних мыслей. Хотелось научиться думать, размышлять, смотреть на себя и всю круговерть с философской стороны».

Свой выбор Мераб Мамардашвили – он учился на философском вместе с Р. М. – объясняет просто: «Одним из моих переживаний, из-за которых я, может быть, и стал заниматься философией, был переживание совершенно непонятной, приводящей меня в растерянность слепоты людей перед тем, что есть». Его чуть ли не с детства тревожил единственный вопрос: как можно подумать то, чем думаешь? Мераб мыслитель с юных лет. Школьником в районной библиотеке Тбилиси брал Монтеня, Ле Боэси, Монтескье, Руссо.

Но девчонка из семьи железнодорожного строителя, которая кочевала по стране, и не видела ничего кроме убогих посёлков и полустанков – у неё откуда тяга к науке о мудрости? Тревожили ли её вопросы о природе мысли? Слышала ли она об этих именах – Монтень, Ле Боэси? Испытывала ли растерянность от мировоззренческой слепоты людей? Или ей хотелось, как Бовину, посмотреть на себя и жизнь вокруг с философской стороны? Неизвестно.

Она золотая медалистка, имела право без экзаменов поступать в любой вуз, на любой факультет – и вдруг философия!

Я встречался с Р. М., разговаривал с ней, спрашивал её о давнем выборе, но она уходила от ответа. Думаю, ей просто нечего было сказать.

Странный, очень странный выбор для девочки. Тогда в стране победившего социализма существовала только одна философия – всепобеждающая марксистско-ленинская, а остальные – буржуазные, то есть недоразвитые, упаднические, вредные для пролетариата и крестьянства. Советский философ должен был возделывать узкую делянку необъятного философского поля, потому всё философствование сводилось к тому, чтобы нежить и ласкать постулаты всепобеждающего марксистско-ленинского учения и обличать происки буржуазной философии. Куда как интересно! Впрочем, был и другой путь – стать истинным философом, как это сделал Мераб Мамардашвили. Но этот вариант – прямой путь в диссиденты. Да и мозги нужно иметь соответствующие…

А, может, девочку соблазнила простота – отучиться на философском это войти в круг умных, интеллигентных, всё на свете понимающих?

Нина Мамардашвили, однокурсница Р. М., вспоминает: «В идеологизированных 50-х убеждение, что философский факультет – это самый передовой, самый главный, без которого естественники просто пропадут и вообще пойдут не туда, считалось нормальным и просто не обсуждалось». Может, в этом притягательность философии для Р. М.?

Р. М. была мила, привлекательна, обворожительна.

На фото того времени у неё причёска в виде короны. Чтобы корона держалась, нужно было сохранять прямую осанку, потому вид у Р. М. был вроде как высокомерный. Корону она не сохранила – на втором курсе сделала короткую стрижку. По причинам чисто практическим: волосы надо было мыть, а негде. Фенов тогда не существовало, потому сушить часа два-три. Неудобно. Жалко, конечно, но избавилась от роскошных волос.

Будущий лидер пражской весны Зденек Млынарж учился в то время в МГУ и отмечает: «Она была престижным объектом».

Престижный объект был занят исключительно учёбой. Вот что объединяло студентку Титоренко и студента Горбачёва: они беззаветно отдавались процессу учёбы. Р. М. – характер целеустремлённый, если за что берётся, то долбит и долбит, пока не станет собственным убеждением. Труды Ленина и Сталина штудировала упорно, цитаты из сочинений классиков от зубов отскакивали со звоном. И никаких сомнений в правильности самого передового учения. Науки брала усидчивостью, зубрёжкой, добросовестностью. М. С. учёба давалась легче – благодаря феноменальной памяти.

Р. М. была из недотрог.

Ну, из тех, с которыми можно было говорить об учёбе, о Сталине, о весне, но не давать волю рукам. Впрочем, нравы тогда были строгие. Был, разумеется, и секс, но не такой разухабистый, как в наши дни. Стоит помнить, что нравы тогда в Советском Союзе культивировались весьма и весьма пуританские: девушка, выходя замуж, должны быть невинной. За отношениями между юношей и девушкой, между мужчиной и женщиной следили общественные организации.

Вот свидетельство на сей предмет известного джазмена Алексея Козлова: «Сейчас это с трудом укладывается в сознании, но я точно помню, что во времена раздельных школ, до 1954 года десятиклассницы были на 99 процентов девицами и блюли свою невинность как можно дольше, в институте или на работе. Это отвечало принципам высокой советской морали, с одной стороны, а с другой – бытовавшему всегда в народе требованию к невесте – быть девственной. Потому беспорядочные половые связи были редки. Естественно, что для парней нашего поколения вся юность проходила на фоне постоянного чувства сексуальной озабоченности. Все, что было связано с половыми вопросами, подавлялось на уровне общественной морали. Говорить открыто на сексуальные темы считалось в лучшем случае неприличным, а то и преступным».

Да, преступным! Однокурсницу Р. М. исключили за связь с парнем с физического факультета. И лишили звания члена ВЛКСМ. Такие свирепствовали строгости.

Р. М. встречалась на первом курсе с парнем. Недолго – полгода. И зареклась: никогда не верить мужчинам. А рассталась потому, что ему захотелось этого самого. Она даже вообразить не могла, что такое допускается до свадьбы. Недотрога, одним словом. И зарылась в учебники. Знаниями блистала, что ни экзамен – отлично!

Две из трех ее подружек по общежитию вышли замуж ещё в университетские годы за двух умнейших – философа Мераба Мамардашвили и социолога Юрия Леваду.

В те времена было удивительное поветрие – обучение бальным танцам. Балов не было, а танцам бальным обучали – такое забавное сочетание. Писатель Владимир Солоухин приблизительно в те годы учился в железнодорожном техникуме и вспоминает: «На перемене ко мне подошёл Колька Рябов: „Слушай, – сказал он, – давай запишемся в школу танцев… Два раза в неделю, по вечерам. В программе фокстрот, танго, медленный вальс и румба…“ Стоя у стены на каком-нибудь техникумовском вечере, чего бы я только не отдал, чтобы вдруг как в сказке, снизошло на меня умение танцев, и я смело подошёл бы и пригласил бы, а она положила бы руку на моё плечо!»

М. С. ещё когда ехал в Москву, то твёрдо решил: только учёба. Никаких танцулек и уж тем более романов. Уж, не говоря о том, что оставил в Привольном сердечную привязанность, писал ей письма. Потому стенок на танцах не отирал. И не грезилась ему сказка: подошёл бы, пригласил бы, она положила бы ему руку на плечо… Потому вечерами, кто куда, а он – в библиотеку.

Однажды однокурсники Владимир Либерман и Юрий Топилин всё-таки вытащили его на танцы. Развеяться. Там-то и произошла судьбоносная встреча. Р. М. так вспоминает исторический эпизод, когда они впервые обозначили друг друга: «В тот вечер он сидел в библиотеке, а я пошла на танцы. Там был его друг Володя Либерман. Увидел, как я танцую, и побежал в читалку за Михаилом: „У нас на первом курсе такая девчонка появилась, танцует как!.. Иди посмотри сам“».

С той первой встречи, как М. С. позднее признался, и началась его мучительно-счастливая жизнь.

Он влюбился сразу. Она нет. «Я полюбила его позже, – вспоминала Р. М. – Мы два года дружили». Тут приостановим её воспоминания ради слова – дружили. Это ведь не то, что в обычном смысле дружить. Это означало первый этап влюблённости. Они дружат, значит, влюблены. Но продолжим слушать Р. М.: «У меня ведь до него была первая любовь. Разочарование было такое, что я и сейчас вспоминать не хочу! У девчонок – а нас 10 человек в комнате общежития жили – планы были: в худшем случае выйти замуж просто за москвича, в лучшем – за кандидата наук или профессора, в идеале – за иностранца. А у меня никогда таких планов не было. И замуж я вышла, когда поняла: а я ведь его люблю».

Однако про замуж за иностранца что-то не так. Тогда подобный акт рассматривался чуть ли не как измена родине. Драматург Леонид Зорин написал на эту тему пьесу «Варшавская мелодия». Сюжет бесхитростный. В 1946 году на концерте в консерватории знакомятся двое – полячка Геля, студентка, и Виктор, тоже студент, учится на технолога-винодела. Они влюбляются друг в друга, собираются пожениться. Но как раз Сталин запретил браки с иностранцами. И что делать двум влюблённым человеческим песчинкам против государственной машины? Только одно: расстаться в горе и печали. Так что тут Р. М. что-то путает. Да и как раз на её факультете был случай: аспирантку Калиничеву пригласил в Большой театр западный немец. И она согласилась. Потом соорудили партийное дело: как она посмела соглашаться идти на «Лебединое озеро» с идеологически чуждым человеком?!

М. С. приходит на танцы. На что мужчина в женщине обращает внимание в первую очередь? На фигуру. У Р. М. была не фигура, а фигурка. Такие называют точёными. Идеальные пропорции. Как сегодня выразились бы – сексуальная. Весила Р. М. 45 килограммов. И осталась такая фигурка у неё до самых последних дней.

Знакомство с М. С. на танцах у Р. М. не вызвало никаких эмоций, она отнеслась к будущему юристу равнодушно. Второй раз они увиделись в комнате, куда Топилин пригласил девушек. На чай. Р. М. сдержанна, неприступна, немногословна. И вскоре: «Мне пора идти». М. С.: «Я вас провожу?» – натолкнулся на холодно-отталкивающий взгляд: что за наглость? Взгляд у неё от природы неприступный.

М. С. пытается с ней встретиться, завязать разговор, но все усилия установить хоть какие-то отношения наталкиваются на непреодолимую стену. Недотрога, одним словом.

Легла Р. М. ему на душу. Принялся он её преследовать. Домогательства (именно это слово в рассказе использует М. С.) его были встречены холодно, она разговаривала с ним через губу: ах, оставьте меня со своими глупостями.

Ну, а потом между М. С. и Р. М. проскочила искра…

Слово М. С.: «Однажды прихожу на Стромынку – наша великая Стромынка, где жили четыре тысячи студентов, – в клуб, через который прошли все студенческие поколения и самые выдающиеся люди искусства, потому что встретиться со студентами МГУ всегда было престижно… Клуб забит. Я иду по проходу, дохожу почти до сцены, и вдруг наши глаза встретились, она сидела около прохода. Я говорю: ищу место. Она говорит: а я ухожу, садитесь на моё. Я вижу, настроение неважное. Говорю: а можно, я провожу? Пошли. А почему такое настроение? В ответ: не будем об этом говорить. Я то-се… Она пошла на разговор…»

Р. М. была сдержанной в общении. К себе не подпускала. Но когда сближается с кем-то – предела нет доверию. Трудно сходилась, но уж если это произошло, для неё очень верный человек. И страшно переживала, если вдруг кто-то, кому поверила, обманывал, предавал. Но в тот вечер потянуло её к М. С., в её глазах доверчивость, беззащитность. Долго бродили в окрестностях общежития, и разговаривали, разговаривали, разговаривали. Как-то само собой впали в неслыханную откровенность.

На следующий день – свидание.

Длительная прогулка по улицам. Разговор обо всем на свете. И обрушился момент – они не могут друг без друга. Отношения теснее и теснее. Но однажды… В зимний вечер, как обычно, они встретились после занятий во дворике МГУ на Моховой. До Стромынки шли пешком, а путь долгий – не меньше полутора часов. Всю дорогу Р. М. больше молчала, нехотя отвечала на вопросы. И вдруг: «Мне было хорошо с тобой, но знаешь: нам не надо встречаться».

М. С. растерян. Да что там растерян – разбит! Как ударом грома. Похожая сцена в те времена состоялась между Эдиком Шеварднадзе и Нанули Цагарейшвили. Он сделал ей предложение в Боржомском парке. Ответ его ошеломил: «Я не могу стать твоей женой». – «Не можешь или не хочешь?» – «Не могу!» – «Но почему же» – «Есть одно обстоятельство, не позволяющее мне согласиться». В голове Эдика страшные мысли: у неё появился другой. Но Нанули продолжает так: «У меня отца арестовали как врага народа. Я даже не знаю, жив он или нет. А тебе карьеру нужно делать. Давай, пока не поздно, расстанемся. Я не обижусь». От сердца Эдика отлегло: вон оно что! Такая мелочь!

И М. С. не понимает в чём дело. Вроде бы у них наступило понимание друг друга – и такие отталкивающие слова. Но Р. М. продолжает: «Благодаря тебе, я снова вернулась к жизни. До этого тяжело перенесла разрыв с человеком, в которого верила. Я не вынесу ещё раз подобное. Лучше прервать наши отношения сейчас, пока не поздно…»

Но было уже поздно – рвать отношения…

25 сентября 1953 года они расписались в Сокольническом ЗАГСе. Свидетельство № РВ047489.

Много позже М. С. скажет: «Отношу себя к людям размышляющим. Всегда серьёзно относился к жизни. Может быть, поэтому Раиса Максимовна вышла за меня замуж». А что – вполне возможно. Сама предельно серьёзная, и избранник под стать.

Свадьбу сыграли 7 ноября. На неё М. С. потратил все деньги, заработанные летом во время каникул на уборке хлеба. Он тогда и сообщил родителям о своём решении. Трудился как всегда в уборочную страду – до упора. Отец шутил: «Новый стимул появился». За ударный труд Горбачёвы, сын и отец, получили тонну зерна и почти десять тысяч рублей – сумма по тем временам солидная. Деньги эти очень помогли молодым на начальном этапе семейной жизни. А на обручальные кольца молодожёнам заработанного на уборке урожая не хватило.

Гуляли свадьбу в столовой на Стромынке. Как вспоминают однокурсники, торжество было непритязательное: на столе винегрет и котлеты с картошкой, пили шампанское и «Столичную». Веселье рекой. М. С. в мемуарах «Жизнь и реформы» вспоминает о событии: «Всё было очень скромно, по-студенчески. После короткой церемонии пошли в общежитие, выпили с друзьями чаю». Шампанское и водку М. С. не упоминает, ну так мы и поверили, что такое событие отметили только чаем. В книге воспоминаний «Наедине со всеми» он по-другому вспоминает о свадьбе: «Выпили крепко. Ночевали на Стромынке в одной комнате. Около 30 человек – и ребята, и девчата».

Новый, 1954 год, встречали в Колонном зале Кремля. Гремела музыка. Им было хорошо, ничего и никого вокруг не замечали. Их так увлёк вальс, что и не заметили, как остались одни в центре зала…

Итальянский журналист Джульетте Кьезе пишет: «Вечер в московском ресторане вместе с Горбачёвыми. Мы пили вино, и Раиса Максимовна вспоминала бал в Колонном зале по случаю окончания университета. Незадолго до этого Горбачёв подарил ей отрез на платье. Ткань была импортная, итальянская – по тем временам большая редкость. „Оно было таким красивым, я чувствовала себя королевой. Мы кружились и кружились без отдыха, пока вдруг не обнаружили, что все вокруг стоят и глядят на нас. Наверное, мы неплохо смотрелись. Как же мы тогда были молоды! А платье мне залили шампанским, и, когда я его выстирала, оно съёжилось как шагреневая кожа. Но у меня так и не хватило духу его выбросить“».

Молодые супруги жили раздельно – отдельная комната семейным студентам в общежитии на Стромынке не положена. Стали жить вместе только, когда построили на Воробьёвых горах высотное здание университета. Условия жизни там сказочные – по комнате на студента, на две комнаты туалет и душ. Я жил в этом общежитии в начале 70-х – и в те времена это производило впечатление, комфорт по советским меркам был предельный. А уж в начале 50-х при всеобщей разрухе и разгуле коммуналок такие условия в студенческом общежитии представлялись раем.

В этом раю Горбачёвы прожили год.

Да не сразу их поместили вместе. Общежитие делилось на две зоны: мужскую и женскую. Р. М. поселили в зоне Г, а М. С. в зоне В. Вход – по жёсткой системе пропусков. М. С. с трудом добился разрешения приходить к жене – каждый раз предъявлял паспорт с отметкой о регистрации брака. Но ровно в 11 часов вечера в дверь комнаты Р. М. стучала дежурная по этажу: «У вас посторонний».

Последние годы в университете Р. М. болела. Подхватила ангину, и нет чтобы лечь в постель, она продолжала ходить на занятия, корпеть над книгами в библиотеке. Кончилось печальным осложнением – ревматизм. Месяц в больнице, М. С. каждый день жарил ей в общежитии картошку и приносил в палату.

Р. М. следила за собой. Всегда аккуратна в одежде. Осанка – привлекательная. Кожа белая, нежная. Губы стала красить только в тридцать лет. Ей не надо было. На Моховой столовая студенческая под аркой – они часто там встречи назначали, и вот она берёт томатный сок, а один профессор говорит: «А-а, теперь понятно, почему у вас щёчки такие румяные!»

После четвёртого курса он уехал на практику в Ставрополь. Его определили в районную прокуратуру. В основном перебирал бумажки. Дел ему не поручали. Раньше знал он свой родной край на уровне деревни, а тут поднялся на уровень района. И действительность безжалостно ударила его по мозгам. Написал в письме Р. М.: «Угнетает меня здешняя обстановка. И это особенно остро чувствую всякий раз, когда получаю письмо от тебя. Оно приносит столько хорошего, дорогого, близкого, понятного. И тем более сильнее чувствуешь отвратительность окружающего… Особенно – быта районной верхушки. Условности, субординация, предопределённость всякого исхода, чиновничья откровенная наглость, чванливость… Смотришь на какого-нибудь здешнего начальника – ничего выдающегося, кроме живота. А какой апломб, самоуверенность, снисходительно-покровительственный тон!»

В воспоминаниях М. С. по этому поводу мощная фраза: «В душе зрел протест».

Протест – это сильно сказано, М. С. тут явно красуется. На протест он не решился бы. Но что-то в его душе зрело.

Жизнь в провинции его ужаснула. Вроде бы он должен знать её, провинцию, и что представляет, как всё в ней устроено, но знал её снизу, из своего Привольного. А теперь он глянул на неё столичными глазами – и такое убожество открылось перед его просвещённым взором. К тому же раньше жизнь он знал с точки зрения рядового человека, комбайнёра, сына крестьянина. Теперь перед ним такое раскрылось… А он, в свою очередь, раскрывался перед Р. М. – почти каждый день писал ей письма. В каждой строчке тоска: «Как угнетает меня здешняя обстановка… Недавно прочитал в газете заметку зоотехника – Мовсисяна, окончившего Ставропольский сельскохозяйственный институт. Просто обидно. Видишь в этом зоотехнике свою судьбу. Человек приехал с большими планами, с душой взялся за работу и уже скоро почувствовал, что всё это им абсолютно безразлично. Все издевательски посмеиваются…»

Эти письма Р. М. сожжёт в Форосе 20 августа 1991 года. Боялась, что интимные свидетельства их жизни попадут в грязные руки. Сохранилось только несколько…

Не эти ли впечатления от провинциальной жизни легли в основание его утверждения: «Я диссидент с начала 50-х годов»? Вряд ли он был тогда диссидентом. Да, столкнулся с чиновничьей наглостью, чванливостью, хамством, но выступать против этого? До такой мысли М. С. не доходил. Юрий Королёв – кремлёвский чиновник, работал с 50-х годов в приёмной Президиума Верховного Совета СССР, куда обращались несчастные со всей страны. И пришёл к таким выводам: «Ложь и бессилие советской системы по отношению к человеку я увидел, узнал, а вот бороться с ней… Нет, если говорить по большому счёту, не боролся. Отдельные моменты критиковал, в чем-то не соглашался, однако в целом принимал, смирялся…» Вот и М. С. мог также сказать: в чем-то не соглашался, но в целом систему принимал.

Летом 1954 года М. С. представил избранницу родителям. Полагал, что они его выбор примут с восторгом. Но у родителей свои представления о правильном выборе сына. Отец отнёсся к Р. М. доброжелательно. Приняла будущего философа и бабушка Василиса. А вот мать, Мария Пантелеевна… Насторожённость, то ли ревность, то ли упрямство. Оно и понятно: свекровь есть свекровь, даже если она и мать М.С., гармонии тут не видать.

Напряжённо было в те дни в привольненском доме Горбачёвых, нерадостно. Однажды мать бросила ему: «Женился бы на местной, и всё было бы хорошо». Он ответил резко: «Знаешь, мама, я сейчас скажу то, что ты должна запомнить. Я её люблю. Это моя жена. И чтобы больше ничего подобного я никогда не слышал».

Мария Пантелеевна заплакала.

Напряжённость продолжалась все дни, пока молодые гостили в Привольном. Оба – М. С. и Р. М. – облегчённо вздохнули, когда сели в поезд «Ставрополь – Москва».

Учёба в университете близится к концу.

На последнем курсе М. С. проходил практику в Москворецком районном народном суде. Получил очередные уроки жизни. Произвело отталкивающее впечатление одно из дел, слушавшихся в суде: группа молодых людей занималась разбоем, убийствами. М. С. поразило, как самоуверенно, нагло вели себя адвокаты – холёные, респектабельные. А им противостоял скромно одетый прокурор. М. С. был полностью на его стороне: преступники должны получить по заслугам, раскованное, пренебрежительное поведение адвокатов злили.

Был М. С. на практике в Киевском райсовете Москвы. Увидел советскую демократию в действии. Это и стало темой его дипломной работы, которую он сформулировал так: «Участие масс в управлении государством на примере местных Советов». Защита прошла успешно.

Оценка – «отлично». Ещё бы: дипломник Горбачёв неопровержимо доказал: социалистическая демократия на десять голов выше буржуазной.

Что дала М. С. учёба в МГУ? Тот рабоче-крестьянский парень, который летом 1950 года переступил порог здания на Моховой, и выпускник МГУ 1955 года были разными людьми. Расстался с провинциальной наивностью, обрёл уверенность, набрался знаний, в общественной работе проявился как лидер. Сам М. С. так определял: «Без этих пяти лет Горбачёв-политик не состоялся бы».

Состоялся бы или нет он как политик без МГУ?.. Трудно сказать. Учись он, допустим, в Ростовском железнодорожном институт, в который собрался было после школы, всё равно он строил бы карьеру не в министерство путей сообщения, а по общественной линии. Натура у него такая.

Сформировала его жизнь в Москве. Столица, так исторически сложилось, в культурном, интеллектуальном, политическом, общественном значении резко влияла на мозги любого молодого человека. Конец 40-х годов – начало 50-х не лучшее в СССР время для интеллектуальной жизни и развития свободных воззрений, но для юноши ищущего это не имело значения. Даже в мрачные годы позднего Сталина в стенах университетского здания на Моховой чувствовалось биение пульса общественной жизни. Сохранялся дух творческих исканий, критицизма.

Второе, что развивало М. С. – юриспруденция. Пусть даже она в сталинских оковах, в советских рамках, в чётко очерченных классовых границах – всё равно заставляла мыслить строго, логично. Закон есть закон. Тем более, что на юридическом изучали римское право, кодекс Наполеона. Да и знания на факультете давали фундаментальные – теория государства и права, история политических учений, история дипломатии, политическая экономия, история философии, диалектический и исторический материализм, логика, латынь, немецкий язык. И, разумеется, чисто юридические дисциплины – уголовное право, гражданское право, криминалистика, судебная медицина, психиатрия, административное, финансовое, колхозное, брачно-семейное право, бухгалтерский учёт. А ещё международное публичное и частное право, право буржуазных стран… Для человека думающего это много даёт.

Именно тогда – в студенческие годы – и состоялся М. С.

С годами характер его менялся, развивался, уточнялся. Перекраивались его умонастроения, воззрения, но не радикально. В студенческие годы он окончательно сформировался – в меру вдумчивый, в меру свободолюбивый, энергичный, не чужд новациям, но и преданный ленинским идеям.