Читать книгу "Паштет. Плата за вход"

Глава 3. Черные копатели

От развороченной лопатами земли шел тяжелый, сырой дух. Паштет изволохался в глине преизрядным образом и здорово замотался. Он уже несколько раз спрашивал у себя, на хрена ему это было нужно – ввязываться в экспедицию копарей-нелегалов и корячиться тут в глухоманной, богом забытой дыре?

И чем чаще такой вопрос приходил ему в голову, тем сложнее было найти ответ.

Вначале-то ему показалось интересным пообщаться с мужиками, которые очень недурно разбирались в маленьких бытовых нюансах того времени, куда вел портал. И почему-то показалось тогда, что может быть что-то окажется жизненно важным, и именно маленькая оплошность может в самый отчаянный момент угробить все дело, но поговорить было все некогда. А теперь, после того, как с просевшего блиндажа содрали слой земли и вывернули нафиг ушедшие глубоко вниз бревна наката, на разговор особо уже и сил не было.

– Горелый? – спросил сухощавый мужичок более полного напарника.

– Вроде – нет, – ответил тот, изучая подгнившие бревнища.

– Уже легче. Давай генератор ставить.

Паштета удивляло то, что оснащены столичные копари было солидно, да и машинки у обоих новых знакомых были недурные – хорошо упакованные внедорожники. Правда, про москвичей толковали, что они выезжают на раскопки во главе здоровенных бригад гастарбайтеров и тянут с собой экскаваторы и бульдозеры, но эти парни – или уже мужчины – обходились менее помпезными средствами. Несколько безлошадных компаньонов, взятых на борт экспедиции, в том числе и сам Паштет, обеспечивали достаточную мощь, чтобы вырыть старый блиндаж за выходные.

– Теперь за ночь помпа блин подсушит, утром можно будет вскрывать, – заметил неофициальный лидер группы – сухощавый, среднего роста мужичок неприметной внешности. Паштету его отрекомендовали как умелого и опытного эксперта по быту того времени приятели-реконструкторы. Второй «старшой» скорее был экспертом по оружию, хотя у сотрудников соответствующих органов никаких претензий к знатоку пока не возникало. Люди были опытные, чтили Уголовный кодекс. Ну, насколько это не входило в противоречие с поисковой деятельностью.

– Так говоришь, валлоны? – спросил Паштет.

– С какой стати? Валлоны – это юг. Тут – фламандцы. Правда, может нам и не очень повезет. Но вроде бы им как раз тут наваляли, а убирать за собой было некогда. Да и колхозников здесь к концу войны не осталось…

– Колхозники-то при чем? – удивился Паша.

Услышавшие его вопрос копари переглянулись. С усмешкой. Хорошо хоть, не все слышали – трое как раз возились у блиндажа, устанавливая поудобнее помпу. Генератор уже запустили, и компактный лагерь осветился электрическим светом. Окружавший полянку болотистый лес при искусственном освещении стал еще неуютнее, что на копателей никак не действовало, они тут себя чувствовали нормально. Расположились даже с некоторым уютом, пахнуло дымком от мангала. Лагерь развернули быстро, привычно. Ужинали в наступавшей темноте, причем большую часть трапезы отвели не шашлыкам, а наливке на клюкве.

– И все-таки насчет колхозников? – вопросил дотошный Паштет.

– Ну-э-э, после боев трупы стараются убрать. Если, конечно, есть кому, и есть на то время. Армейские команды не поспевали, причем ни наши, ни немцы, особенно если местность гнусная по природе своей, да еще и заминирована, например, да в придачу наколочено много, а еще пристреляно, или наоборот – быстро двигались, – рассудительно стал разъяснять археолог-любитель.

– А здесь как?

– Здесь им начистили морду, и фронт сдвинулся. Не до них всем было. Потому есть расчет на то, что падшие фламандцы тут так и лежат…

– Капелла, не грузи человека. Можно сказать проще. После немецкого прихода колхозники оставались, в основном, на бобах и на пепелище. Голые и босые. Ни одежды, ни обувки. Особенно после того, как гансы по приказам начальства валово всю теплую одежку у местных изымали, – перебил приятеля второй дока, Петрович.

– Ребята такие лапти находили, что любо-дорого, – заметил один из безлошадных.

– Даже кожаные, помнится, были. Из ремешков, – добавил другой.

– Короче, если хоронили местные, то не то что сапог да шинелей – вообще ничего не остается. Наши два приятеля так за вечер воронку разобрали с санитаркой, – явно колхозники стаскивали, – так на двадцать костяков – одна пуговка от подштанников. И все. Но там, правда, вроде как наши были. Если по пуговке судить.

– Мародерили, значит? – спросил Паша.

– Когда ты голый и босой, особо не задумаешься, и брезгливость мигом пройдет. А мертвым – им уже пофиг. Опять же хоронить – работа тяжелая, сил требует, времени, а деревенским и кроме того было чем заняться, манна небесная тут с неба не падает, не попотеешь – будешь с голода дохнуть.

– Странно, я много слышал, что черные копатели копают не за просто так, а тут двадцать скелетов доставать, – Паша удивился тому, что темным вечером пара окаянцев рылась в такой же вот грязной яме, собирая голые кости. Странные они, эти копатели.

– Ну-э-э, между нами, это они так сдуру – попался им в до того копаной помойке немецкий алюминиевый футлярчик с таблетками. Как раз пара колес оставалась. Они и слопали для эксперименту и для вживления в образ. Оказалось, что немецкий фармпродукт еще работает. Вот на них дух святой и накатил: работали, как очумелые, практически голыми руками и в темноте наощупь, потом пару дней сами себе удивлялись. Мне упаковки от первитина тоже попадались, но всегда пустые.

– Погоди, а немецкие медальоны? Они-то крестьянам на фига нужны? – удивился Паша.

– Цветмет. Если один – конечно, пустяк, а если много собрать – уже и денежки какие-никакие. Местные и сейчас еще этим в полный рост промышляют, столько всего ценного в металлолом сдали – ужас.

– Он же легкий! Это же сколько надо сдать?

– Копеечка к копеечке, глядишь – вот и бутылка есть! Птичка по зернышку клюет, а пьяная потом в сосиску. Бизнес – он и есть бизнес, а на металле многие живут – хоть в Аджимушкае, хоть в Рамушево, без разницы. Так в старое время воевали, что и посейчас металла хватает.

– А сами как, тоже балуетесь? – спросил Паша.

Копари переглянулись, кто-то заржал.

– По-всякому бывает. Сам суди, – танковый трак так в металлолом идет рублей за 30. А если его ребятам сдать, которые технику реставрируют, – глядишь, уже и рубликов 500 выскочит. И это я говорю про БТ-шный трак, а есть куда более дорогие. Есть и такие, которых вообще не найти уже. Вон, под Питером музей прорыва блокады есть, там подборка реставрированных танков. И стоит на экспозиции КВ–1С, собранный из двух грохнутых. И половины гусеницы у него нет. И хрен теперь найдешь. А то, что есть, – повезло, местные из болотины вытянуть не смогли из-под танков-то, а вот то, что поверх торчало, все в утиль стащили. И собрали в итоге из четырех гусениц – полторы. А если какой-то шмурдяк со жбонью – отчего ж не сдать. Тот же гильзач попадается кучами, или швеллера какие, или еще что нелепое.

– Выгодное дело? – заинтересовался Паша.

Копари откровенно заржали.

– Ты, видно, журнаглистов начитался, а? Типа про «мерседес» за каждый жетон? И вооружение всех банд копаным оружием?

– Ну, типа того… – смутился Паштет.

– Тогда Капелла своими «мерсами» весь район перегородил бы. У него одна из лучших коллекций жетонов немцев и их союзников. И знаешь, что странно, – она вся целиком стоит куда дешевле одного «мерса».

– Но ведь пишут же? – спросил Паштет.

– Мало ли что пишут. Бумага все терпит. Еще шашлыка будешь?

– Буду, здорово получился.

– Есть главный шашлычный секрет – надо покупать хорошее мясо, тогда его и готовкой не испортишь. Держи. О чем мы толковали?

– О жетонах и «мерседесах».

– А, точно. Не знаю, какой мудак этот миф придумал, но чушь получилась живучая. Покруче нее только «Хронокластерные аномалии».

Паштет вздрогнул от неожиданности.

– А что это такое? – спросил он. На короткое время даже подумалось, что эти гмохи-копатели потому и занимаются этим делом, что есть у них связь с прошлым временем напрямую.

– Для аномалий еще условия не те, – тягучим загробным голосом прогудел Капелла.

– А какие условия нужны?

– Во-первых, должно быть темно совсем. Во-вторых, должны ухать совы и филины… – скучным инженерским тоном перечисления задач технического условия простенькой работы принялся выговаривать Петрович.

– Волки должны выть! – дополнил один из безлошадных, жуя шашлык.

– Ветки в костре зловеще трещать и сыпать искрами, – добавил другой.

– И в-третьих, должна заканчиваться выпивка, что придаст окрас особой трагичности и безысходности, – закончил Петрович.

– Понял, – сказал Паштет, хотя на самом деле не понял.

– Так вот, про жетоны. Нет у немцев никакого интереса к опознаванию и перезахоронению своих родичей.

– Погоди, я не в теме, но сколько раз слыхал, что немцы очередное кладбище для погибших в ту войну соорудили, – сказал чистую правду Паштет.

– Ты не путай общественную шерсть с частной. Немецкая организация «Фольксбунд» перезахоранивает только официальные, имеющиеся у них в документах, войсковые кладбища. На это ей и деньги дают. А теперь прикинь, когда немцы делали свои войсковые кладбища со всей документацией? – спросил Капелла.

– Когда могли, – пожал плечами Паша.

– Ну-э-э, правильно. А могли они все эти условности соблюдать только в начале войны, пока наступали, ну-э-э, или на спокойных участках фронта. Тогда и гроб, и венки, и печальные товарищи с постными рожами фотографируются, и крест с каской, и салют, и капеллан с отходной. Теперь прикинь, что потери лютые, людей в окопах не хватает, потому гробовщик лупит из винтаря, а не досочки стругает, и то, если жив еще… А потом те, кто уцелел, драпают километров 200 на запад, бросая оружие, раненых и технику. У них будет время павших камарадов хоронить как положено?

– Вряд ли, – согласился Паштет.

– И получается, что падаль должны прихоранивать либо наши армейские, либо колхозники. А они документацию блюсти не будут, особенно колхозные. И получается, что у немцев есть официально захороненных порядка двух лимонов и куча неофициальных, которых им хоронить никак не получалось по причине усиленного драпа на Запад. А теперь главный вопрос: на хрена им с неофициальными возиться?

– Наши-то возятся. Родственников ищут.

– То наши. Немцам это даром не нужно. Потому как получается, что из кучи пропавших без вести вытанцовывается беда с выплатой пенсий родственничкам, с перезахоронением за госсчет, и опять же начнет выпадать куда как злая цифра потерь. Пока все сошлись на 4,5 миллионах, а получится больше раза в два, самое малое, если не больше. Так что государству это совсем ни к чему. Ну-э-э, опять же, и рядовым немцам до своих родственников дела нет, им все эти убытки внеплановые – как собаке пятая нога. И денег жалко, и чувства после разгрома у них притупились – слишком многие погибли. Ну-э-э, одним больше, одним меньше.

– Пару лет назад нашли засыпанный тоннель-убежище, мало не с ротой фрицев – с Первой еще. Причем точно известно, что за часть и рота, даже список есть. Делай генную экспертизу – и получай останки прадедушки. Так никто из родственничков и не почесался. Вот англичане и канадцы – те в похожем случае понабежали, – кивнул один из безлошадных.

– Англичане, – хмыкнул Петрович, – ты еще норвегов со шведами вспомни.

– Это да, у тех известно с точностью до метра, где кто погиб, – кивнул один из безлошадных.

– С такими потерями, как у них, – не мудрено, – хмыкнул Петрович повторно и весьма ехидно.

– С норгами – да. Их всего-то на войне было шиш да ни шиша. Но англичане-то повоевали?

– Мощно повоевали, нечего сказать. И сами же гордятся, что в «Битве за Англию» у них больше офицеров погибло, чем во всей Первой мировой. А та «Битва…» – фигня детская по сравнению даже с 41-м годом. Они умеют за чужими спинами отсиживаться. Но это мы отвлеклись. Так вот, когда потери невелики, и страна от войны не пострадала, – ну, как Швеция или там Англия, – то с потерями разобраться не так сложно. А когда потери лютые и страна в хлам – тут все гуще выходит. Ну, чтоб ясно было: англичане всего убитыми и пропавшими без вести потеряли за всю войну столько, сколько немцы – под Сталинградом. Потому им с потерями проще. На порядок меньше минимума, про разы не говорю.

Капелла покрутил головой с таким видом, с каким матерые седые ветераны вспоминают бурную молодость.

– Моя коллекция началась оттуда. Урожайные места, сейчас такого уже нет и не будет до нового завоза.

– Ты в Сталинграде копал? – удивился Паштет.

– Не, зачем? Я просто подумал немного, – тоном скромного гения ответил копарь.

– И что подумал? – уточнил вопрошающий, заметив, что остальная публика поскучнела, как обычно бывает, когда уважаемый ветеран рассказывает свою историю в стопятисотый раз тем, кто ее стопятьсот раз уже слышал.

– Пленных же из Сталинграда вывозили поездами. Там была ветка временная.

– Погоди, я видел пешие колонны много раз на фото и в кино.

– Так пешие – это пока шли в зоне сплошного уничтожения, та же немецкая артиллерия работала по целям до последнего. Потому желдорветки – они вне зоны действительного артогня были. Вот туда пешком. А оттуда – на поездах. Ну-э-э, я узнал, где была станция временная, в глубоком уже тылу, там и работал. Везут-то по спискам, по счету. На каждого пленного положен паек. Строгая отчетность. А пленные там были доходяги – сам, наверное, в курсе, что им официально выдавалось приказом Паулюса последние две недели по 50 грамм сухарной крошки. А неофициально – многие и этого не получали. Опять же, воды нет, холод собачий – обезвоженные, обмороженные, с дизентерией и туляремией. Короче говоря, умирающие лебеди. После первого перегона часть в вагонах дохла. Их сгружали на этом полустанке, паек выдавали оставшимся по счету, а выгруженных в степи прикапывали. Неглубоко, мерзлая степь – это что-то. А дальше наши пошли вперед, ветку эту похерили, шпалы и рельсы долой – и все. Остался скотомогильник на пустом месте. Ну-э-э, вот там я хорошо и поработал, – много всего было. А, забыл добавить – вшивые они были все поголовно, причем так, что на остатках одежды прям россыпи хитиновые были, – вздохнул Капелла.

– Эта дрянь вообще хорошо сохраняется. Ребята в Белоруссии недавно нашли пару сотен померзших наполеоновских гренадеров – так там то же самое, – добавил один из безлошадных.

– Странно, в Белоруссии же запрещено это вообще? – спросил его приятель.

– При строительстве нашли, потом уже археологией дорабатывали – так можно.

Немного помолчали. Приложились еще к клюквенной.

– В Белоруссии копать до Батьки было лихо. А сейчас – почти как в Германии, – грустно сказал самый молчаливый из компании.

– А что в Германии? – удивился Паштет.

– В Германии места боев официально приравнены к кладбищам. Копнул окопчик – тут же тебя полицаи за задницу. И штраф будет – мама, роди меня обратно! Я там чудом не влетел – хорошо, успел лопату утопить, да и то они мне долго голову морочили, но доказать ничего не смогли. А местечко по всем признакам было хабарное. Повезло – не ущучили, а то бы распахивай кошелек нараспашку.

– Это сколько?

– Полтонны евро…

– Странно, видывал я интервью с каким-то немцем, так он копает вовсю, вроде и родственников ищет, – и никто его не сажает и не штрафует. Запомнилось, что он толковал, что по зубам определяет – советский или немецкий. У наших, дескать, зубы стертые и хуже, – заметил Паштет.

– Ну-э-э, там все просто. На государственной земле копать запрещено. Совсем и вообще. А на частной – можно, если с согласия хозяина. Но потом проблемы будут с захоронением и так далее. Мой приятель нашел в лесу фрица, так его потом полицаи засношали. Хотя там и каска была, и сапоги, и подсумки. В общем, отношение такое, как у наших полицейских будет, если ты к ним труп свежий притащишь в мешке. Без восторга отношение, кислое.

– А что – у наших и впрямь зубы стертые? – спросил Паштет.

– Ну-э-э, это случай так называемого вранья. Где двадцатилетний, интересно, сумеет зубы так стереть к своему возрасту? В РККА все, в основном, молодые были. Не фольксштурм с 70-летними пердунами. Просто принято у наших зарубежных друзей, когда они о нас говорят, хоть какую-нибудь какашечку подпустить. И это – хорошо! – неожиданно закончил свою речь Капелла.

– Почему? – удивился не только Паштет.

– Позволяет соблюсти моральное спокойствие и получать удовлетворение от результатов копа. Когда знаешь, что копаешь всякую сволочь, которая и сейчас нас ненавидит, то не возникает коллизий, если вы знаете такое слово. Хотя сильно сомневаюсь, зная ваш культурный уровень.

– Сам-то – не академик, – огрызнулся один из безлошадных.

– Мужчина, вы были в Сургуте? А в Сучане? Нет? Ну-э-э, что тогда с вами говорить… – пристально посмотрел Капелла на собеседника.

– Сам-то ты был? – засмеялся Петрович.

– Нет, конечно. И что это меняет? – вопросительно задрал бровь Капелла.

Копари заржали.

– Не знаю, как в Сучане, а под Берлином я бы покопал с удовольствием, – мечтательно сказал Петрович.

– Не понял что-то, – а почему под Берлином? Там боев-то не было, – удивился Паштет. Тем более удивился, что читал про Битву за Берлин, и что-то там не попадалось про бои под Берлином. В самом-то городе – да.

– Шутишь? – удивился Петрович.

– Не, я серьезно.

– Немцы не дураки были. Для защиты столицы сил было выделено достаточно. Порядка миллиона штыков. Наши пропагандоны все больше о знамени на Рейхстаге писали, хотя смысла в этом знамени не было никакого, если между нами. А о том, как красиво наши там сыграли-станцевали – об этом почему-то ни гугу. Ну-э-э, чего смотрите? Рейхстаг – это парламент. При Гитлере парламента не было как класса, в принципе. Вообще. А здание это после пожара имени улицы Димитрова руководство Рейха не использовало практически никак. Разве что во время боев – как шверпункт обороны местного масштаба. Ну-э-э, так таких было по городу – рыдать и плакать, в каждом квартале. С чего наши умуды так этот домик распиарили, – не могу понять. Та же Рейхканцелярия в разы была важнее.

– Не бьются твои данные с численностью гарнизона Берлина. Не было там миллиона, – твердо заметил тот безлошадный, что сумел увернуться от немецких полицаев.

– Так я о чем говорю? О том, балбесы, что миллион – это на всю оборону Берлина. А наши так грамотно прокатили операцию, что большая часть этого «лимона» попала в котлы и мешки. И так в этих мешках и котлах и парилась бесполезно, пока Берлин брали, благо в столице осталось всякое убогое говно типа тыловых контор, фольксштурма, гитлерюгенда и прочих «шарлеманей» с «викингами». Фрицев кадровых там тысяч пятнадцать было, если мне не изменяет моя верная память.

– «Викинг» не там был. Там – «Нордланд».

– Ну, все равно датчане и шведы, а?

– В общем – да.

– Вот. Все эти Венки, Хайнрицы и прочие Штайнеры к Берлину прорваться не смогли.[3]3
  Венк, Хайнрици, Штайнер – командующие немецкими войсками при обороне Берлина.


[Закрыть] Не получилось. Ну-э-э, и остался Берлин как апельсин – кожуру сняли, а сам голый. Еще, к слову, опять же «тупые совки» в первые же дни боев прицельно отняли районы складов – как положено в крупном городе, все склады были на окраинах. Все склады практически: продовольственные, боеприпасные, оружейные, топливные и ты пы. И остался гарнизон при пиковом интересе с голым вассером наперевес.[4]4
  Голый вассер (жарг.) – полное отсутствие чего-либо где-либо.


[Закрыть] Наша публика очень любит распинаться, что фольксштурмистам выдавали по пять патронов на винтовку, забывая добавить – именно потому, что в складах уже Ваньки хозяйничали. Эх! Рассказывали мне, что там были за склады… – размечтался Капелла.

– Да, под Хальбе я бы покопал, – взгрустнул копарь, утопивший лопату.

– Под Берлином? – уточнил Паша.

– Ага.

– А там что?

– Там побоище было. Кессельшлахт. 12 дивизий – правда, битых и всякой твари по паре тысяч. Всего около 150 тысяч, почти как Сталинград, но очень много необученных новобранцев и тыловиков, поставленных на фронт. Пытались прорваться к Венку. Получился такой бродячий котел. До Венка добралось тысяч тридцать, без техники. Большей частью – раненые.

– Рассказывали мне, что немцы там слоем лежали. Речушек всяких полно, мостов мало, потому ясно было, где будут прорываться. Ну, и лупили по ним со всех сторон на расплав ствола. Причем немцы очумели совсем, толпами прорывались, артиллерия по ним картечью херачила, как при Бородино. Крайне редкие случаи, чтоб на картечь можно было работать. Даже, толковали, подкалиберными шпарили, в такую толпу хреначить – не промажешь. И заслоны, израсходовав весь свой боезапас, собирали оружие и патроны у немцев убитых – из предыдущих волн, – сказал тот, что в Германии рылся.

– Дивизия Дирлевангера там вся легла, – напомнил молчаливый копарь.

– Не она одна. В общем – копай да копай. Тем более что мемориальных кладбищ немецких там нет, сваливали в воронки и окопы. А еще интересно было бы найти кого из воинов Зейдлица. Они там отличились.

– Это ты о ком?

– Генерал Зейдлиц сдался в Сталинграде. С Гитлером после этого развод и девичья фамилия. Организовал какую-то артель типа «Свободная Германия» и набирал туда всяких недовольных фюрером немцев. Под Хальбе у них была массированная акция по забросу в окруженные войска своих агентов с убеждением сдаваться. Всего отправили около 800 человек агентуры, обратно вернулись 477.

– А остальные?

– Ну-э-э, кто обратно переметнулся, кого разоблачили и расстреляли, кого нашим огнем накрыло. Но тысяч девять пленных те, кто вернулись, с собой привели. Так вот у тех, кого отправляли, был шикарный иконостас, чтоб с ними не спорили. Хотя по иконостасу и вычисляли, больно уж шикарен был. И все орденки – новехонькие, разом выданные. Это и вызывало подозрения… Ну-э-э, и шлепали.

– А что вы толковали про хроноклазменные аномалии? – аккуратно спросил о взволновавшем его понятии Паштет.

Копатели переглянулись. Видно было, что бестактный вопрос оторвал их от сладких мечтаний, и они как-то даже встопорщились.

– Ну-э-э, мы же копаем по местам былых боев, где валяются не похороненные толком покойники разных наций и религий. А издавна известно, что без ритуала погребения оставшиеся, без дна и покрышки, мертвецы ведут себя разгульно и хаотично. И, как все прекрасно понимают, эссенциальные духовные эманации вторгаются в материальный мир живых.

Всем отлично известен трагический случай, даже описанный в газетах, как копарь нашел немецкий жетон на серебряной толстой цепуре. И, разумеется, сразу же на себя эту цепь надел…

– Даже мыть не стал, так с волосами и надел, – утвердительно кивнул Петрович.

– Заливаете, небось? И что надел, и волосы-то откуда? – не поверил Павел.

– Я говорю – все правда, сам в газете читал, своими обоими глазами. То ли «Московский комсомолец», то ли не московский, но что-то комсомольское там точно было… У копарей вообще обычай такой: как что нашел – так сразу на себя напялить надо. Жетон – так жетон, сапоги – так сапоги. Вон, гляди – на субъекте остеррайховская[5]5
  Остеррайховская – австрийская. Полное название Австрии по-немецки – Republik Österreich.


[Закрыть] куртка военная. Видишь? Так сразу понятно: нашел остеррайхера и снял – поучительно заявил Петрович самым убедительным тоном. Паштет даже засомневался в своих сомнениях.

– Ну-у-у, волосы, наверное, с груди, – кивнул Капелла.

– Может быть, и с жопы, если жетон сполз, – возразили ему.

– Да ну, чего вы говорите – куртка-то новая, видно, что не копаная, – заявил Паштет, разглядывая на парне рекомый армейский китель. – При чем тут коп?

– Как при чем? – возмутился парень в куртке с гербом Австрии на рукаве.

– Ну, коп… – немного растерялся Паша.

– Что, по-твоему могло без копа обойтись? Без копа никак! – твердо сказал хозяин одеяния.

– То есть откопал, нашел, снял, надел? – запутался Паштет.

– Точно! Только совсем наоборот: нашел, снял, надел, закопал. Там в парке дети гуляют, могут испугаться, если всякие остеррайхеры будут валяться, так что без копа никак.

Павел захлопал глазами, потом решил, что лучше – ну его к черту – не уточнять.

– Так вот, – голосом Кота-Баюна продолжил Петрович, – как только гражданин с цепью лег спать – тут же во сне явился немец-мертвяк и всю ночь его душил. Днем вроде ничего, а как ночь, так немец тут как тут и давай душить! И посейчас каждую ночь душит, скотина. А другой копарь нашел эсэсовский перстень из танковой дивизии СС «Аненербе». Только напялил на палец – и понеслись беды! Сел, как всегда, пьяный за руль – и сразу машину разбил. Купил другую – и опять то же самое. Так восемь машин подряд угробил! И все из-за перстня! А до того всегда пьяным ездил – и ничего! И дома раздрай: жена себе негра завела, кот к любовнице ушел – кошмар, короче. А все из-за эсэсовского перстня! Так наказывают мертвецы!

– Ну-у, а еще другое бывает: идут копари рыть – глядь, а в кустах солдат стоит наш. И говорит: «Вы не там роете, дуралеи, я вон там лежу». Они туда шасть – а он и впрямь там. Во как! Хотя, бывает, призраки тоже обманывают. Ребята толковали – явился к ним такой немец в плащ-палатке и говорит: «Вот в той воронке лежит оберфельдфебель Франц Химмельбеккер, а вон там в окопе лежит штабс-ефрейтор Арним фон Кухенройтер, и оба упакованы люксово, цурюк!». Ребята кинулись рыть, а ни фига – в воронке рядовой нестроевой части Ганс Майер, а в окопе и вообще ездовой Марек Скатина. И оба без обвеса и даже без сапог. На двоих одна зубная щетка, да и то трофейная, советская. Надул призрак, потом пришлось лагерь менять – этот тип повадился по ночам вокруг палаток ходить, ржал как конь, и глумился: дескать, ловко я вас, идиотов, обманул, цурюк.

– Вы серьезно?

– А хрен его знает. Помнится, ездили один раз – бабка попросила с огорода немецких офицеров убрать – дескать, лежали раньше спокойно, а тут сниться стали, мешают. Думали, бабулька голову морочит, а там и впрямь три фрица-офицера были. Без сапог и ремней, но в касках. Коп дело такое, заранее не скажешь, что да как будет. Но лично я боюсь завтра киндер-сюрприза.

Паштет немного знал жаргон копателей, но такое понятие слышал впервые. Не в смысле – вообще впервые, а именно от копарей.

– Это что, вы так мины называете?

– Нет. Так мы называем киндер-сюрприз. Копали в прошлом году блиндажище, в глубину метра четыре, не меньше. И на дне эта самая желтая пластмассовая херня лежит. И всё, больше ни шиша, а по виду – был некопаный.

– А я так пластиковый пакет из «Ленты» нашел. Два дня рыли, – грустно сказал парень в австрийском кителе.

– А может – попаданцы? Ну, типа улетели в то время. Вы бы, к слову, хотели бы попасть в прошлое?

И Паштет представил себе в цветах и красках, как банда копачей пройдется мечом и кирпичом по немецким тылам, расхищая матчасть и срывая красивые кресты прямо с живых немцев. Но – увы.

Копари переглянулись.

– Разве что в 46-й год… Да не, тоже не радость – подорвешься в момент, все мины живехоньки еще. Разве что в семидесятые… Да и то…

– Братьям завидуете? – усмехнулся Капелла.

– Что за братья? – спросил Паштет.

– Были у нас такие первопроходцы, первые стали всерьез по электрикам копать. Тогда только зачинались коллекции, так что все влет шло. И полно было живых свидетелей, да и сами братья были борзые – если надо было поднять лежак в деревне – они и перед сельсоветом на площади копали и, было дело, очередь в сельпо разогнали, потому как ряд у дверей проходил. Потому удачливые были и находки у них оказывались первой статьи. Про известную всем лесную яму вообще молчу.

– Не слыхал я про такое, – отозвался Паштет.

– Ну-у, обычная яма, в которую наши армейские взвод электриков утрамбовали во всем обвесе, даже ремни не снимали. Раскатали с ходу арьергард, причем даже не гусеницами, так постреляли, а командир у танкистов был заботливый, велел трупы с дороги убрать…

– Странная забота!

– Так он, как понимаю, о своих чмошниках-снабженцах беспокоился, что следом поспешали с запасами и прочим. Они-то не на танках, а примерзший к дороге труп – то еще полено, мост у грузовика вынести можно легко, особенно в темноте, а во время войны ни тебе фонарей по дорогам, ни фары толком не включишь. Ладно, пошли дрыхать.

– Погодь, вот я для экспозиции в, так сказать, школьном музее подготовил несколько вещичек, не посмотрите по аутентичности – экспозиция по 41-му году будет.

– Ну-у, давай, хвастайся…

Ватник со штанами особых нареканий не вызвали, сапоги – тоже. Главное, в чем сошлись копари – чтоб штампов и бирок видно не было. Один еще заметил, что подметки у сапог сейчас приколачивают сильно не так, как тогда, но кроме Паштета никто на это замечание внимания не обратил. Ясно же, что подметками вверх на школьной экспозиции обычные кожаные сапожки никто ставить не будет, для нынешней школоты кожаный сапог – уже дивная, старинная невидаль. Деньги осматривали менее внимательно – не редкость. Только Петрович сказал:

– Когда будешь в витрину класть – эти сверху положи, а эти вниз и так, чтоб не полностью были видны.

– Почему? – удивился Паштет.

– Год выпуска у этой купюры – 1942-й, а эти две вообще 1945-го года. Некрасиво выйдет, неаккуратно.

Спать лег Паштет задумчивым. Получалось, что половина его финансов в том времени – если влетит, как ожидал – будет только привлекать внимание. Хотя, если подумать с другой стороны, для людей из НКВД это будет лишним доказательством того, что Паштет – визитер из будущего. Или тупой фальшивомонетчик. С тем и уснул. Как ни странно, во сне его не беспокоили ни немецкие мертвецы, ни наши бойца, просто как провалился. И проснулся легко, оттого, что кто-то дергал его за ногу. Оказалось – тот парень, что вчера сидел в австрийской куртке.

– Вставай, дер тее ист гекохт!

Утро было свежим, но не холодным. Чай действительно уже вскипел. А потом было долгое и грязное ковыряние в густой, липкой глине. После фильма про якобы копателей «Мы из будущего» Павел полагал, что старые блиндажи выглядят весьма себе авантажно, ну разве что водички немного откачать. Тут же все было не как в кино – блиндаж словно схлопнулся за прошедшие годы: стенки, сдавливаемые снаружи землей, наклонились, сверху их прихлопнул накат. И все внутреннее пространство было заполнено просочившейся каким-то образом сквозь стенки глиной. Как ни странно, первая находка появилась очень быстро и была так же неожиданна, как киндер-сюрпризное яйцо. Сначала Паша не понял, что за деревяшка попалась ему под лопату. Но потом, когда сосед аккуратно помог, не дав могучему Паштету искромсать препятствие на куски, из мокрой жижи с хлюпаньем достали стул совершенно городского вида с изящными гнутыми ножками и спинкой – не современный, тогдашний, но тут, посреди леса, несуразный и странный.

– Странно, деревень тут рядом не было – заметил один из безлошадных, когда стул гордо встал рядом с раскопом.

– А что, из деревень немцы мебель в блиндажи таскали? – удивился Паша.