Читать книгу "Паштет. Плата за вход"

– Еще как таскали. А деревенские потом обратно выволакивали свое добро. Но вообще у немцев в блинах и подушки попадались не раз, и всякая деревенская утварь, и мебель тоже. Помнится, буфет нашли со стеклышками. Но этот стул, видать, электрики с собой привезли, любители уюта, ютить их в яме. Любили ребята комфорт. Городские, что с них взять…

– Не только мебель. В Ленобласти, вон, они дома разбирали и сруб в земле собирали, в яме. А потом – если деревенские выжили, – то обратно свои срубы вытягивали и снова дом ставили… Мы такие находили…

– Значит, деревенские в том районе кончились и некому было дома себе делать, – заметил Петрович, пыхтя и роясь в земле, как медведка.

– А мои знакомые, было дело, стол нашли в блине, из иконы сделанный. Здоровенная икона, хорошая столешница вышла, только ножки приколоти – и пользуй, – отозвался один из безлошадных.

Потом стало совсем тяжело копать, глина липла к лопатам, словно пластилин. Тем не менее, копари, наоборот, были довольны этим обстоятельством. Почему так, Павел понял, когда, наконец, срыли слой пустой породы и приблизились к полу блиндажа. Оставалось, судя по щупу, прошивавшему с шипением слой глины и стукавшему по дереву, сантиметров тридцать. Теперь рыли уже аккуратно, осторожненько так рыли. Металлодетектор показал, что блин не пустой.

– Надеюсь, что там не гантели, – заметил парень в австрийской куртке.

Паштет вчера перезнакомился со всеми, но теперь перепутал, кого как зовут, и потому старался не обнаруживать свою плохую память. Парень перехватил взгляд Паши и пояснил:

– Знакомые подняли блин, в котором было пять гантелей и солдатские ботинки. И все. Спортзал для военного фитнеса.

– А чего пять?

– Наверное, там занимался однорукий спортсмен. Ну, что там?

Лопата Капеллы нежно скрежетнула по железу. Чавкая сапожищами, публика собралась кружком.

– Горшок. И вроде не пустой, – аккуратно и виртуозно двигая лезвием штыка, сказал копарь.

– Зимний горшок и сохран хорош, – обрадовались остальные, когда из глины вылупился крутой лоб и козырек немецкой каски, действительно с остатками белой краски, видной даже через быстро смахнутую перчаткой глину.

– Ну-у, один постоялец таки есть! Во всяком случае, башка, – удовлетворенно заявил Капелла, аккуратно снявший пласт грунта. Глубоко под козырьком оказался внезапно очень маленький череп, почти утонувший в каске. Тускло блеснули мутные стекляшки старых очков.

– Прохвессор! Со своим стулом приехал! – почтительно заметил Петрович.

– Ведерком воду собирайте! – пропыхтел увлеченный археолог Капелла. Под его уверенными руками из земли появилась нижняя челюсть с какими-то стальными коронками. Вид у откопанной головы был страшноватенький, словно найденный мертвец перед смертью распахнул рот в диком крике. Криво сидящие на черепе очки только усиливали впечатление.

– Опа! А это что за офигение в ставриде?

– Кружева, походу… С ватным подбивом… Маркиз прямо…

– Левый он какой-то. Жетон есть?

Рывшийся с сопением Капелла сердито рыкнул, чтоб не мешали. Зачмокала лопата, аккуратно подбирая глину.

– Опять сапер Водичка лезет!

– Ну, так черпай – вон ведро. Тихо махай, покалечишь кого-нито.

– Есть жетон!

Копарь встал, распрямившись во весь рост, аккуратно протер алюминиевую пластинку об рукав. Недовольно цыкнул зубом.

– Вермахт, хрен ему в зубы. Эрзац батальон.

– Это что такое? – спросил ничего не понявший Паштет. Жетон пошел по рукам, общее возбуждение несколько упало.

– Ну-у, во-первых, это не эсэсман, а обычный пехотинец. Во-вторых, пушечное мясо из свежего пополнения. Обычный жетон запасного батальона. Короче говоря, таких жетонов хоть жопой ешь. Ничего интересного. Один призванный из запаса, по зубам судя – явно не новобранец.

– А некоторые переводят, как «Эрсте батальон» – то есть первый, – усмехнулся рывшийся в углу безлошадный. Он неукротимо возился в липкой глине, словно какой-то горнопроходческий агрегат.

– Теоретики. Еще есть эхсперты, как «учебный» переводят, – пропыхтел Петрович.

– Ну-у, знатоков много. Ознакомились бы с немецкой системой пополнения войск, – не трындели бы. Ладно, может быть у него тут и соседи есть…

Соседей в блиндаже не оказалось, что показали пробитые до дна по углам шурфы. Немца открыли всего, и стало понятно, отчего помер – ну, скорее всего, потому как черт его знает, что было с мягкими тканями, а вот перебитые кости голени и вывернутая под прямым углом вбок стопа были налицо. Странный был фриц, несуразный какой-то. К удивлению Паштета, на покойнике поверх плохо сохранившегося кителя был напялен советский ватник, развалившийся на пласты мокрой рыжей ваты, а совсем сверху – явная скатерть с кружевами по углам, которую покойный нацепил на манер пончо. Что совсем было странным – копари к этому отнеслись совершенно равнодушно. Разве что заспорили на тему ботинок – они у этого странного недоделка были, опять же, не пойми чьи – тут мнения знатоков разошлись. Одни во главе с Петровичем были уверены, что это польские армейские чеботы, другие – с Капеллой – ставили больше на чешское производство. К сожалению, все найденное было не слишком интересно с точки зрения коллекционирования. Ремня у покойника тоже не было, разве что на бедренной кости болтался какой-то задубевший ремешок невнятного происхождения – наверное, умирающий пытался так остановить кровотечение, закрутив жгут. Безуспешно.

Паштет помог копарям разобрать груду жердей, раньше бывших нарами, извозился в грязи по уши, но глядя на работавших рядом жаловаться было глупо – ребята себя не жалели совершенно. С точки зрения Паши, находки были не шибко ценными, но парень, щеголявший вчера в австрийской куртке (что странно – перед копом он переоделся в немецкую, судя по затертому флажку на рукаве) с радостью забрал две пустые бутылки, вроде как от бельгийского пива, а вот от фуфыриков из-под французской минеральной воды нос отвернул брезгливо.

А потом повезло и Паше. Он ворочал глину и удивился внезапно бликанувшему яркой желтизной металлу. Почему-то подумалось о золоте. Полез рукой и выдернул пару странных патронов. Гильзы здоровенные, латунные, словно от ДШК, а пули малюсенькие, не пойми из чего. Поковырял ногтем и поразился – карандаши, что ли, в гильзы вставлены? Явно деревянные пули-то!

– Гляньте, чего нарыл! Что это?

Отвлеклись, глянули. Петрович тут же определил:

– «Трайбпатроне 318» к ПЦБ 39.

– А если человеческим языком?

– Было у немцев противотанковое ружье ПЦБ 39. «Панцербюхзе 39» калибром под винтовочную пулю, но с адским количеством пороха в гильзе. В 41-м году против наших консервных банок работало хорошо. Наши сгоряча где-то хапнули трофейного боезапаса и даже несколько сотен штук таких ружей выпустили в Туле, ребята находили там эти ПЦБ советского производства с немецкими патронами.

– Михалкова на туляков не было с авторскими правами…

– Но тут пошли ПТРД и ПТРС под 14,5 мм, они в разы лучше этой немецкой дудки получились. А в 42-м году уже все – против Т–34 не плясало, даже с Т–60 и Т–70 не работало, немцы его и переделали для стрельбы гранатами. И эта штуковина – вышибной заряд.

– С деревянной пулей???

– Точно так. Пулька при выстреле – в мелкую труху и сгорает. Получается такой холостой выстрел. Если ты не против, давай махнем, – ну-э-э, я тебе чего попроще для музея, а ты мне эти патрики?

– Не вопрос, – согласился Паштет, без особого сожаления отдавая сияющие патроны.

Продолжили махать лопатами дальше. Пара человек уже до пола докопалась. Пол был из жердей, сверху накрыт еловым лапником, сохранившимся на диво хорошо.

– Какой-то выезд получается несуразный, – сказал вслух Паша, хлюпая глиной.

– Чего это?

– И немец какой-то нелепый, и одет странно, и пули деревянные, – сказал, вздохнув, Павел.

– А война вообще штука такая. Когда десятки миллионов мужиков дерутся несколько лет по всему земному шару, может произойти все, что угодно. И что характерно – происходит. Это ж не кино и не изыскания диванных историков. Будет время – глянь фото и кинохронику, во что немцы одеты зимой.

– По 41-му году?

– Да хоть и по 42-му. Это папа Гиммлер своих птенчиков одел-обул нормально, по-зимнему. И папа Геринг – тоже. А вермахт и в 43-м одет был не по сезону. Даже на 6-ю армию польтов на ватине не хватило, – ходили, как бомжи со справкой. Газетами утеплялись, бабьи тулупы носили и всяким прочим обматывались, что в Германии насобирали жители в «Зимней помощи». Такой видок у них был, что сами же фрицы называли этот карнавал «цыганским цирком». Бабьи-то шали и всякие кофты – яркие, цветастые. Ну-э-э, в общем – повтор опыта Наполеона. Те тоже мирное население у нас грабили в ноль.

– Серьезно?

– А то! Приказов этих вермахтовских – об обязательном изъятии у военнопленных и гражданских на территории бывшего СССР теплых вещей и обуви – даже в инете полно. Зимы-то у нас тут прохладные, в шинелке без подкладки и жестяном «горшке» на репе не очень тепло получается. И с маскировкой та же беда у вермахта выходила. Вот и обматывались реквизированными простынями, наволочками и скатертями. Ну-э-э, чего удивляться, – по снегу лучше в скатерти бегать, чем в издаля видной шинелке. Опять же, фотографий полно. Да и вон, живой пример лежит.

Тут говорившего прервали, потому как в углу нашли какие-то железяки. Стали разбираться – не поняли, что такое.

– Не то детали астролябии, не то запчасти к лебедке, – сказал задумчиво Петрович.

– Капелла, это что за гайка, не скажешь? – показал на ладошке чудовищных размеров деталь один из безлошадных.

– Ну-э-э, тогда просто выпускала промышленность такие гайки, да, – мудро ответил эксперт и продолжил разговор с Паштетом. Судя по всему, видел копарь этот металлический хлам впервые и понятия не имел, для чего оно нужно, но лица терять не хотел.

– А все-таки – что это за?

– Я вам не ты, и вы здесь не тут! – огрызнулся Капелла, сворачивая разговор.

Зачавкали лопатами и ведрами дальше. Выдернули несколько позеленевших монеток, оброненных кем-то давно на пол и затерявшихся в хвое.

– Ишь ты, какалики, – удивился один из безлошадных, но особого интереса монеты не вызвали, потому что, наконец, на полу пошли находки одна за другой.

Попалась гнутая ложка из нержавейки. Неожиданно – столовый ножик и оранжевая плошка с треснувшей крышкой, которую копари тут же опознали, как «маргаринницу». Тут же открыли, но результаты вскрытия поразили всех, – в баночке не было ровным счетом ничего, кроме жидкой глины.

Пошли мятые тюбики… Потом в коме глины оказались клочья бумаги, скорее всего – газеты, и Паштет успел схватить глазом слова «Wir kennen…». Полсотни винтовочных патронов россыпью, пустые рамки от обойм, пара гранат-колотушек и много всякой жбони, шмурдяка и шняги, как характеризовали находки черные археологи. Паша уже вымотался – такой темп тяжелой и грязной работы был не по нему, а остальные словно в бой рвались. Извозились в грязи по самые брови и, хотя на них были резиновые рыбацкие штаны с сапогами, – наверное, и это не вполне спасало от грязной жижи.

Потом Паша отвлекся на вытягивание резиновых противогазных харь – лежала у стенки кучка этого добра в количестве шести штук.

– Значит, тут еще шестеро погибли? – понял Паштет.

– Где? – живо повернулись остальные.

– Да вот, – противогазы же…

– А, это… – публика разочарованно вернулась к рытью.

– Что наши, что немцы эту байду выкидывали, когда драпали. Уцелеешь – новый раздобудешь, уж чего-чего, такого-то говна… А когда бежишь – каждый грамм давит, – снизошел Петрович.

– Да и в жбан можно много чего запихать полезного, – поддержал сосед справа.

– Какой жбан?

– Футляр немецкий противогазный из гофрированного железа. Мы там чего только не находили. Даже картошку и сухари. Странно, что сохран был опознаваемым, хотя должно бы и сгнить…

– Чего им сделается, армейским-то сухарям!

– Во-о-от, уже не зря приехали! – неожиданно довольно заявил Капелла.

– Черт везучий, – буркнул один из безлошадных.

Бережно стерший с находки грязь копарь явил широким народным массам трудящихся плоскую серую штуковину явно из алюминия. Сначала Паштету показалось, что это имитация раковины, потом понял – лежащая на спине девица пышных форм в старомодном капоре, разведя руки в стороны, широко разбросала складки платья.

– Это да, зачетно, – согласился Петрович.

– Оно, конечно, дешевый ширпотреб того времени, но куда как достойно, – признал и роющий рядом безлошадный. Не без нотки зависти.

А Капелла, налюбовавшись находкой, с новой силой вгрызся в глину. Вывернул с тяжелым хеканьем кубический ком грязи. Блеснуло свежеободранное лопатой железо. Ошметья глины стали плюхаться в жижу на дне блиндажа, когда Капелла решительно принялся трясти в воздухе найденное.

– Переноска для противотанковых мин, – пояснил Паштету, когда тот помогал ему выкинуть на край глубокой ямы спешно очищенную от глины кубическую конструкцию с ручками и полочками.

Рыли до темноты, практически пройдя по всему полу и найдя еще кучу всякого ненужного, с точки зрения Паши, хлама. Непонятно почему нашлись два пустых футляра для сменных пулеметных стволов к МГ–34, одинокий солдатский сапог с чудовищной, почти лошадиной подковой на весь каблук и теми самыми пресловутыми шипами на подметке. Что совсем странно – сапог был весь расшорканный, распавшийся на составные детали еще тогда, в то время, о чем говорила намотанная на него проволока, позволявшая еще пользовать «просящий каши» сапог. Подкову и шипы неведомый хозяин стер почти до основания, и по какому наждаку он бегал – никто не понял, особенно в здешних болотистых местах.

Пока переодевались, мылись, приходили в себя, – поспел ужин. Довольно скромный, надо заметить, если бы не ведро борща, который запасливые мужики быстро и умело сварганили из привезенных с собой запасов, разложенных по мешкам и мешочкам. Капелла торжественно плеснул водки под дерево, Петрович аккуратно положил кусочек мяса (как заметил Паштет – вроде как остаток вчерашнего шашлыка).

– Угощение деду Хабару, – пояснил Паше сосед по палатке.

– Неплохой день был, – кивнул сидящий напротив.

– Только вот электриков что-то тут не видать. Из всего, что нашли, – ничего нет ихнего.

– Тем не менее, место практически не битое, добираться сюда солоно, так что перспективы ясны и чисты.

Разговор на время усох, потому как поспел борщ. После тяжеленной работы жрать хотелось как из пушки, и ведро умяли довольно быстро. Под чаек уже опять стали потихоньку чесать языки, прикидывая, что это мог быть за блиндаж и куда от него стоит податься в следующий приезд.

– А с немцем этим что делать будете? – поинтересовался Паштет.

– Что было интересного – взяли. Сам он никому не интересен, пусть себе дальше лежит, чай не Тутанхамон.

– Хоронить не будете? Крест там ставить? – ляпнул Павел и немножко испугался.

– За какие заслуги? Его сюда никто не звал. Приперся плюгавый ариец за рабами и землей – ну, вот ему земля. Если каждого из них хоронить с почестями – так жить будет некогда. Тут вон на своих-то внимания мало, – заговорили копари.

– Немцам он не нужен, и возиться с его перезахоронением та сторона не желает. А нам сопли пускать тем более не с руки. Не стоит быть святее Папы Римского. В конце концов, таких, как он, полным-полно. Они сделали все, чтоб наши как падаль по лесам и ямам валялись, ну, так каков привет – таков ответ.

– Наши-то при чем? – не понял Паша.

– Приказами немецкого командования разных уровней, начиная с ОКВ, похороны служащих РККА проводились по разряду «утилизация падали». Никаких почестей, никаких могил. Свалил в яму – присыпал. Все. Те могилы, где хоть какой-то человеческий подход виден, – прямое нарушение приказов немецкого командования со стороны низовых фрондеров. Так что – пусть лежит.

– Обратно землю в «блин» будем скидывать? – спросил один из безлошадных.

– Не стоит зря корячиться. Сама сползет.

– Будем как «ямщики»? – усмехнулся спросивший.

– Не говори ерунды. Сам ведь знаешь, – если вблизи жилья копаем или, тем более, на поле колхозном – все ямы заровняем. А тут до жилья пешком не дойти. Так что не боись.

– А вот футляры для пулеметов – они что-нибудь означают? Типа того, что и сами пулеметы тоже рядом где-то? – спросил Паштет.

– Ну-э-э, вона, – это хаотичный хаос, который пытаются чуточку упорядочить. Потому те же МГ–34 могут лежать прямо у входа в «блин». А могут – в ста километрах. Или в трехстах. Причем хоть на север, хоть на юг, хоть на восток, хоть на запад. У меня родственница после войны получила в глубоком тылу ранение из МГ–34. При том, что там войны и в помине рядом не было.

– Бандиты? – оторвался от чая усатый мужик с круглым лицом.

– Разгружали металлолом из вагонов. Неаккуратно получилось – спусковой крючок у бывшего в куче военного железа пулемета за что-то зацепился и – ба-бах! Не проверяли трофеи собранные на заряженность, наверное. Война потом много еще крови повыпускала, даже сейчас все время кто-нибудь ухитряется или подорваться, или еще что учудить на старом хламе. Так что визитерам из евросоюза нам почести воздавать ни к чему. Я их «лежаки» бил и буду это и дальше делать, и плевать мне на все эти благоглупости.

– Вроде фрицы своих хоронили с почестями, – вспомнил виденное по телевизору Паштет.

– Ну-э-э, могу кое-что рассказать из того, как хоронили своих немцы. По своему опыту работы на таких местах.

– А наши?

– Наши не хоронили почти до середины 42-го – не до того было. В отступлении не очень-то похороны устроишь, – заметил парень в австрийской (опять переоделся) куртке.

– И как хоронили немцы?

– В основном, в индивидуальных могилах летом. На каждого отдельная яма. Глубина – где как, и по 30 см бывало, но более метра не копали никогда. Зимой чаще – длинные рвы, куда клали почти плечом к плечу, и глубина маленькая. Кстати, иногда в условиях больших боёв в могилу немцы клали, не ломая жетонов, в полной выкладке: в касках, с лопатками, гранатами за поясом, с документами, фотоаппаратами, полными карманами всякого в шинелях. Есть в инете очень любопытные кадры 42-го года с похоронами Константина Фёдоровича фон Шальбурга под Демянском – был такой командир Фрайкорпа СС Дании. Там церемония несколько скомкана, но и время было горячее. Были найдёныши и такие – «верховые» немцы просто в лесу, но жетоны отломлены. Типа, учтены и захоронены. Видать, сами халтурили в горячке. Так что по-разному и зачастую – не взирая на приказы. Целиком документация по устройству немецких воинских кладбищ у меня есть, занимает около 8 гигабайт в сканах.

– Я полагаю, тут не от наших или от немцев зависело, а от обстоятельств.

– На войне как на войне, – заметил усатый, грея ладони о кружку.

– Ну-э-э, да. На всю жизнь запомнил один немецкий «лежак» на 700 с лишним рыл в Новгородской. Он до сих пор не выбит полностью, остались и целые могилы. Там был просто трэш. Сначала было нормальное кладбище по всем нормам и с индивидуальными могилами. Но без гробов – немцы всегда хоронили в плащ-палатках или в пакетах из крафт-бумаги, я лично гробов никогда не встречал – рассказы слышал от людей, но сам никогда. Потом, видимо, время настало. Хоронить начали вокруг, в небольших рвах плечом к плечу во всей выкладке – с документами, амуницией, штыками, фотиками и обручалками и не ломаными жетонами. Командование дивизии хоронили на бугорке в центре кладбища. Штабной пригорок, да, – это мы по половинкам определили, что командование. А потом был удар «катюш» по переднему краю. И вдоль кладбища появился длиннющий ров со скрюченными, горелыми, прямо в шинелях и с оружием даже – никто, видать, не хотел разлеплять, валили и головой к ногам и ногами к голове.

– Обстоятельства. Как наши в воронках присыпанные повсеместно.

– Потом то же и с евроинтеграторами было. Чем дальше – тем больше. Да и сами они свои кладбища сносили, где успевали. Типа, чтобы наши не глумились. В Демяне все кресты снесли. А что тебя удивило?

– Даже в 41-м, зимой, немцы трупы просто зарывали – правда, потом, идя по нашей земле, – откапывали свои трупы и хоронили, как у них положено. А потом, когда они бежали, – все эти кресты снесли к едрене матери вполне по закону мести. И вообще, меня ничего не удивило, – благо, опыт у меня по их «лежакам» копательский неплохой. Испугать меня покойником вообще нельзя. Меня поразил угар того, как их ударно херачили, – они даже теряли людей, командующих дивизией. Это не так просто – угондошить немецкого полковника на месте стационарных боевых действий. Он на свет-то почти не вылазит. А тут прям вообще исполняли песенку «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

– «Испугать меня покойником вообще нельзя»… Сильно сказано, ты меня смешишь, – усмехнулся круглолицый усач и продолжил: – Кости – это не покойник, который неделю в озере плавал или расчлененный.

– Свежие трупы – они почти не вызывают отвращения, а вот лежалые… Так ведь на войне они все лежалые, – заметил парень в остеррайховском кителе.

Капелла глянул иронично.

– Как раз свежие, что от недельки до года, и вызывают. Как нам бабка одна в Демяне рассказывала: «Мы по окопам не лазили лет пять. Потом уже, как мясо попрело, пошли всё там собирать: цинки с патронами, посуду, ящики». «Окопами» местное население называет там блиндажи, а нормальные окопы у них называются «щели». А скелетированные останки – это дело плёвое. Даже волосатые изнутри каски не впечатляют, а такие попадаются часто.

– В смысле – волосатые? – поинтересовался Паша.

– Это когда волосы прилипли к ржавчине и не сгнили до сих пор, – пояснил один из безлошадных.

– Не знаю, че там бабки видели. Я в 80-х пинал пробитые немецкие и русские каски… Как и череп, не знаю чей. Который уже на пне стоял, в бору с грибами. Грибы я там собирал.

– Я такое ещё недавно кое-где пинал. И сейчас знаю одно-два места, где так же будет, – сказал другой копарь.

– Слушай, я не копатель, но как мент всегда интересовался всем оружием в районе, и в том числе выкопанным в нашей земле. Много увидел и план сделал, – сказал усатый.

Паштет поежился – мент в компании был для него неожиданностью. Остальные, однако, и не почесались – то ли менты среди копарей были не редкостью, то ли не опасались ничего.

– Ну-э-э, так оно ж почти всё нерабочее. Это я как копатель говорю. Я из копаного оружия никогда никого убивать не пойду, ибо лучше топор взять – надёжнее. «Немцы» копаные дохлые сейчас ВСЕ, поголовно. Может патронник порвать, про автоматику вообще не говорю. Наши – да, «мосины» будут рабочие, «папаши» там, да и «дяди Пети» тоже. Но в целом в оборот имеет смысл брать ТОЛЬКО находки с чердаков и домов. Остальное слова доброго не сто́ит, – уверенно возразил Капелла.

– Ты вот как мальчик… Из нерабочего сделаем рабочее, – между глоточками возразил усатый мент. Назвать его полицейским как-то не получалось.

– План… Не понял? – переспросил один из копарей.

– Должен знать, – намекающе срезал другой.

– Ну-э-э, ты вот странный тоже… Я хорошо знаю, как за нерабочую ржавую гранату у меня знакомый получил 6 месяцев СИЗО и год условно. Всё это есть, поэтому я оружие никогда из леса не несу, – там топлю или уничтожаю. У меня другие интересы – жетоны немецкие да посуда всех армий, а также окопное творчество в виде рюмок, кружек да пепельниц и прочего. Статью с земли поднимать самому – давно не хочется, – твердо сказал Капелла.

 
Светит мне знакомая статья.
Я стволы с моста швыряю, плача.
Булькнула с патронами бадья.
Тонет поисковая удача.
Поглотила глубина штыки.
Пулемет пустил круги по речке.
Дома держат только дураки
Гексоген и порох в русской печке, —
 

негромко пробурчал Петрович.

– Он, наверное, ее хранил неразряженной, – пожал плечами усатый.

– Ну-э-э, да, хранил, – лень же обезвредить ещё в лесу, давай «каку» на радость милиции притащим в дом и будем 2 года в коробке хлама на балконе хранить. А потом возьмут человека совершенно безумного, с которым он был знаком 15 минут и обменялся телефонами когда-то, и прошерстят список телефонов безумца, – так вот крест в биографию и получают честные, но ленивые граждане. А мы как на картошке поднимали это железо, – там перло все, вплоть до немецких ракетниц, из всех щелей после трактора… Мне было лет немного, я нашел «лимонку», а моя учительница в 88-м году ее кинула в реку. Она не взорвалась, – несколько сумбурно, но с явно не прошедшей за все эти годы обидой, сказал матерый копарь.

– Из твоего рассказа про учительницу я понял одно: она даже не пыталась чеку выдернуть. Да и выдернула бы – тоже не взорвалась бы.

– Учительница?

– И она, и граната, и обе вместе.

– Гы-гы-гы. Давай… обезвредь гранату 40-летней давности, а не выкинь ее в болото.

– Глаза боятся, а руки-крюки – вот они… Нормально там всё разбирается, если знать как. А это заветное знание, как сделать так, чтоб потом твои сослуживцы качали головами при обыске автомобиля и говорили: «Надо же, и впрямь пустая, и откуда они эти пустые берут?» Больше 80-мм мин ничего не разбирал и боюсь. Противотанковые мины не в счёт, там очень просто. Но любая граната, наша или немецкая, разбирается сейчас нормально и полностью обезвреживается – если знаешь, как. Кроме ружейных – это очень опасно, и рецептов там нету. Вообще их в руки не беру – видал, что бывает с этим хламом. Ты как моя руководительница в классе. Закинула, сука, гранату – то, что я собирал… СУКА! Я ведь жизнью рисковал.

– А когда ты копать стал?

– Ну-э-э, я копать по войне начал в 1982 году, в 10 лет, в сухой почве мергеля в Новороссийске. Там ничего не гнило – лежало, как вчера положенное. Вот там я реально жизнью рисковал, а не то, что щас в глине или песке средней полосы. Щас я хоть матчасть знаю назубок и выкуриваю любой кусок чего-то из земли, вытащенный на «раз-два». А тогда вообще было так: 90% всего – рабочее, даже площадь города не разминирована, и мы – по 10 лет пацаны – в ямах роемся и в костёр кладём, что попало, не зная даже, чего от этого ожидать.

– Но учительница у тебя реально гадина была – нет бы хоть чеку убрать, хоть бы все вместе повтыкали…

– Почему гадина? А че ей делать, если ты гранату нашел? Только что могла, то и сделала.

– Ну, могла же тебя похвалить и поставить в пример, – ты же ей гранату отдал. И одной опасностью стало меньше.

– Мне вот таких учительниц не попалось, и теперь, как мудак, сам за собой убираю, чтобы следующие дети не нашли и в костёр не положили, – сказал Петрович.

– Знаешь же анекдот про молдаван, Одессу и гранату? Вот и тут так же.

– Ты в Одессе не жил. Жить там стремно, но бывать – надо.

– Я там был в 11 лет, мне не понравилось – грязно, много людей и бедно было, в отличие от моего почти родного Новоросса. Больше не тянет. Без меня как-то обойдутся.

– А «лучше всего» работали похоронные команды в середине 50-х годов в районе Зайцевой горы. На собирание останков сгоняли старших учеников и солдат близлежащих частей. Считали по черепам или берцовым костям. «Похоронщики» это быстро просекли и собирали только черепа – помнишь, я писал, что нашел странное захоронение безголовых солдат? Вот тут – то же самое. Молодой лес, в лесу нашли человек 25 верховых бойцов. Только один комплектный. Остальные в полном обвесе, с противогазами, иногда каски рядом валяются – а голов нет, – внезапно выдал самый молчаливый копарь. Видно, назрело.

– От родственницы жены слышал удивительную историю. Ей в 44-м году было 7 лет, и она помнит, что после освобождения их деревни в поле остались лежать трупы финских солдат. Там несколько их было. Какая-то женщина над ними надругалась – типа, глаза выколола, еще что-то сотворила. И ее наши посадили. Хотя, может, за мародерство или еще за что-то, к этому не относившееся? – заметил другой, самый солидный из компании.

– Наверное, за мародерство. Хочу обратить твое внимание, что в Уголовном кодексе советском была статья за мародерство. Однако в уголовный кодекс Российской Федерации уголовное наказание за мародерство не вошло.

– Капитализо́м.

– Но вообще-то могли бы, наверное, и лучше это организовать – похоронить по-человечески своих хотя бы, – ляпнул Паша и тут же пожалел об этом.

– Скелет состоит из 200 костей. В среднем. Весит 10 кило. В среднем. Просто прикинь, сколько времени надо, чтобы все кости собрать аккуратно. Потом доставить этот груз из всяких дрищей, где бои были, к месту захоронки, – заметил парень в очках, до того в основном молчавший.

– В Мясном Бору грузовиками вывозили. Рыли там знакомые, фото показывали. Полный кузов костей, а выходит всего пара сотен человек… – кивнул мужик постарше.

– Во-во. А их еще потом по гробам разложить, да чтоб комплект был более-менее, свои же вроде как, уважение отдать надо.

– А еще нужны гробы. И могилы выкопать, хотя бы и братские. А это опять работа, причем внеплановая. Грузовики, опять же. Топливо, руки рабочие, жратва и так далее. При том, что после войны было нехватка всего, жить негде, жрать нечего, одеть-обуть – нечего тоже. Трупы-то только пахнут дурно, да и то – недолго, а так вреда от них никакого. И если их валяется вокруг чертова куча, так уже и привыкали быстро. Разве что матерились, когда косы об черепа в траве тупились, – так же спокойно сказал очкастый.

– Вообще про захоронение неубранных кричат те, кто пальцем о палец не стукнул.

– Так Хрущев этот вопрос быстро решил. Перепахали все поля – и ладно. Подрывов тогда было полно, трактористы на сковородках ездили, говорят – помогало, если рвалось что, – кивнул прихлебывающий чай копарь.

– Ну-э-э, шпринги и сейчас вполне нормальные попадаются. Даже и в краске.

– В основном-то мины скисли.

– Это да, на наше счастье. После войны ходить надо было с опаской. Засыпано густо было.

– Так вроде ж минировали по схемам и шаблонам?

– Ага. Где могли. А частенько – как попало лепили, что наши, что немцы. Сами же потом и нарывались. Рассказывал мне один сапер, что в Ленинграде был такой изобретатель – то ли Селиверстов, то ли Селитренников, – так вот он много мин создал, в том числе маленькую такую, как баночка гуталина. Простая, как коровье мычание. Крышечка с откидным шипом, простейший детонатор, и взрывчатки любой 20 граммов. Хрен ее увидишь, а взрывом стопу даже не отрывает, а дробит. И в итоге – инвалид. Так вот этот инженер на передовой попал под обстрел, словил осколок в ляжку. И лежал потом в палате госпиталя с несколькими мужиками, у которых тоже нижние конечности пострадали. И лежал тихо, как мышь, словечка не сказав, потому что в отличие от него остальные – как один – были те, кто на его мины наступали. И каждый день создателя это чертовой мины ругали на все корки.

– Находили мы такие, точно. Только не под Ленинградом.

– Ну-э-э, так оружие оттуда поставлялось на все фронты… Те же ППС. А вообще, как щуп попался – так, значит, тут где-то и мины ждут…