Текст книги "Студеный флот"
![](/books_files/covers/thumbs_240/studenyy-flot-179470.jpg)
Автор книги: Николай Черкашин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Вся эта крикливая процессия поднималась на Комендантскую сопку, где на старом перископном стволе, поставленном вместо ярмарочного шеста, бился в клетке петух, где с лотков торговали шашлыками, пирогами, блинами и военными мемуарами, где матросы-казахи, обряженные русскими бабами, поили публику из дымящихся самоваров зеленым, по случаю временного дефицита, чаем, где громоздилось готовое к сожжению чучело Старухи Зимы и где встречала гостей с ледяного трона, отлитого все теми же матросами-арестантами, Снежная Королева – самая красивая женщина Северодара Людмила Королева…
7.
И вот над всем этим безмятежным празднеством повис дамоклов меч в виде сорвавшейся торпеды. Кто-то успел швырнуть в просвет между люком и телом торпеды деревянный клин. Сосновая древесина с хрустом вмялась в сталь горловины. Смертоносный снаряд чуть замедлил свое убийственное скольжение…
Это сделал лейтенант Весляров, бузотер и любитель поддать, не отправленный на гауптвахту лишь потому, что в марте она работала в «матросском режиме».
– Матрас! – закричал Абатуров с мостика. – Матрас подложите!
– Матрас!!! – гаркнул Весляров в торпедопогрузочный люк.
Но все матрасы из носового отсека еще с утра отправили на дезинфекцию. Мичман Белохатко, сорокалетний крепыш, обвел отсек взглядом и, не найдя ничего, что могло бы смягчить удар трехтонной сигары, зло матюкнувшись, лег под люк. Тупое рыло торпеды уставилось ему в спину, обтянутую измасленным кителем.
Клин, брошенный Весляровым, сбил плавное убыстряющееся скольжение – торпеда пошла рывками. Казалось, предсмертная судорога сотрясает длинное тело темно-зеленой хищницы: рывок, рывок, рывок…
Сердце Абатурова прыгало так же… Мозг его со скоростью ЭВМ выдал радиус сплошного поражения при взрыве восемнадцати сдетонировавших торпед.
Глава вторая. Подноготная Снежной Королевы
1.
Командир эскадры контр-адмирал Ожгибесов решал в послеобеденной тиши кабинета весьма деликатную проблему: как и где назначить тайное свидание подруге любовницы, соблюдя при этом такую скрытность, чтоб ни один сторонний глаз, начиная с всевидящего ока жены и кончая рентгеновским взором начальника особого отдела и не менее могущественной в женском мирке гарнизона его давней пассии Азалии Сергеевны, – ни одна душа не смогла бы о том проведать. Разумеется, Ожгибесов отдавал себе отчет, что обманывать сразу двух (двух ли?) женщин весьма недостойно в его летах и при его должности старшего морского начальника Северодара.
На Страшном суде, а он виделся Виктору Викторовичу только в образе парткомиссии флота, он мог сказать в свое оправдание только одно: виноват, больше не повторится – это последняя, закатная любовь.
Вот она! Ее везут к нему под окна, будто нарочно, чтобы лишний раз подразнить сердце старого женокрада. Потешное шествие свиты Снежной Королевы огибало колоннадный особнячок штаба эскадры и поднималось по Главной улице на вершину Комендантской сопки.
Старуху Зиму, по распоряжению Ожгибесова, соорудили, за неимением в Заполярье соломы, из щепы, стружек и планок на заводе по ремонту атомоходов. Зажечь ритуальный костер предстояло Юной Весне, в пышный батистовый наряд которой, как всегда, была убрана самая красивая девочка северодарской школы, дочь командира подводной лодки Катя Крикуненко. Одетая поверх белого платья в гуцульский полушубочек, она стояла у трона Снежной Королевы среди пенопластовых льдин в мантии из фольги, выпотрошенной из снарядов для постановки радиопомех. Королева же слегка обнимала ее за плечи, чтобы девочка не свалилась из открытого кузова мощного КрАЗа.
Ожгибесов не мог отвести от нее глаз.
Об этой женщине он знал все, что только смог узнать от Азалии Сергеевны, ее приятельницы и начальницы, директрисы музыкальной школы, а также от начальника особого отдела полковника Барабаша. Вся информация была получена под благовидным предлогом: Азалия Сергеевна рекомендовала Людмилу Ивановну Королеву в качестве домашней учительницы музыки для дочерей адмирала.
– Что за птица такая? – спрашивал Ожгибесов у Барабаша, озабоченно хмуря брови. И начальник особого отдела докладывал, предварительно заглянув в свое легендарное досье-картотеку:
– «Королева Людмила Ивановна, русская, двадцать пять лет, беспартийная, уроженка города Петропавловска, окончила гидрометеотехникум и музыкальное училище. В Северодаре шесть лет. Имела допуск для работы в торпедно-технической базе лаборанткой, в настоящее время преподаватель музыкальной школы. Была замужем за командиром подводной лодки “Буки-40” капитаном 2-го ранга Королевым, детей нет. Личная жизнь: поддерживает отношения с дирижером эскадренного оркестра майором Доренко, замечена в ресторане с командиром батареи ПВО капитаном Семеновым и командиром подводной лодки Б-34 капитаном 2-го ранга Медведевым. В настоящее время связь с последним наиболее регулярная».
– Что значит «связь»? – не без легкой ревности уточнил Виктор Викторович.
– В том смысле, что он чаще других бывает у нее дома. А уж чем они там занимаются, это можно выяснить особо.
– Спасибо, Матвеич, за исчерпывающую информацию. Хоть одна служба работает у нас как положено.
– Я вам без бахвальства скажу, – расцветал польщенный Барабаш, – кого ни назовете в Северодаре, я вам всю его подноготную выдам. И без компьютера!
Словом «подноготная» начальник особого отдела, как и большинство его коллег, обозначал весьма неудобное в произношении понятие – «духовный мир человека», не говоря уж про такую заумь, как «микрокосм».
2.
Башилов расстегнул верхнюю пуговицу кителя и привалился к перископной тумбе.
Мимо с визгом, приплясом, переливами гармошки шли ряженые вокруг сопки, нависавшей над гаванью гранитным стёсом. Снежная Королева, скатав снежок, запустила им в сторону лодки. Снежок упал в воду, вспугнув чаек.
«Все это было бы уже без меня», – подумал Башилов и с любопытством огляделся по сторонам. Мир стоял незыблемо, как гранитные скалы гавани.
* * *
На самом краю земли, который так и назывался – Крайним Севером, – стоял на скалах старинный флотский городок. Море, омывавшее этот край, звалось Баренцевым, а до капитана Баренца – Талым; городок же, затерявшийся в лапландских сопках и фиордах, величали ни много ни мало – Северодаром.
Дар Севера – это гавань, укрытая от штормов красными гранитными скалами в глубине гористого фиорда. Она походила на горное озеро, тихое, девственное, одно из тех таинственных озер, в глубинах которого вроде бы еще не вымерли доисторические монстры. В это легко поверить, глядя, как выныривает из зеленоватой воды черная змеинолобая рубка, как, испустив шумный вздох, всплывает длинное одутловатое тело – черное, мокрое, с острым тритоньим хвостом и округлым черепашьим носом, как бесшумно скользит оно по стеклянной глади бухты – к берегу, окантованному причалами и стальной колеей железнодорожного крана.
Глухая чаша горного озера, рельсовый путь, идущий неведомо откуда и ведущий неведомо куда, черные туши странных кораблей – без труб, без мачт, без пушек – все это рождало у всякого нового здесь человека предощущение некой грозной тайны.
Давным-давно здесь зимовали парусники. Их капитаны нарекли гавань Екатерининской – должно быть, в честь той правительницы, что рискнула послать сюда первые корабли.
Капитаны уводили свои шхуны туда, откуда Северодар, тогда еще Александровск, казался далеким югом. Одни пытались пробиться к полюсу, другие – открыть неведомые земли в высоких широтах, третьи – обогнуть Сибирь океаном. Призраки их кораблей, сгинувших в просторах Арктики, и сейчас еще маячат во льдах – с белыми обмерзшими реями, с лентами полярного сияния вместо истлевших парусов. Иногда их засекают радары подводных лодок, и тающие отметки на экранах операторы называют «ложными целями».
Гавань Север подарил кораблям – подводным лодкам, а людям он не подарил тут ничего, даже клочка ровной земли под фундамент дома. Все, что им было нужно, люди сделали, добыли, возвели, вырубили здесь сами. Город строили мужчины и для мужчин, ибо главным ремеслом Северодара было встречать и провожать подводные лодки, обогревать их паром и лечить обмятые штормами бока, поить их водой и соляром, заправлять сжатым воздухом и сгущенным молоком, размагничивать их стальные корпуса и обезжиривать торпеды, припасать для них электролит и пайковое вино, мины и книги, кудель и канифоль…
Гористый амфитеатр Северодара повторялся в воде гавани, и потому город, составленный из двух половин – реальной и отраженной, казался вдвое выше. Предерзкий архитектор перенес портики и колоннады с берегов Эллады на гранитные кручи Лапландии. И это поражало больше всего – заснеженные скалы горной тундры в просветах арок и балюстрад.
Жилые башни вперемежку с деревянными домами разбрелись по уступам, плато и вершинам и стояли, не заслоняя друг друга, – всяк на юру, на виду, наособинку, стояли горделиво, будто под каждым был не фундамент, а постамент. И еще антенные мачты кораблей накладывались на город. Корабли жались почти к самым домам, так что крылья мостиков – виделось сверху – терлись о балконы.
И хотя город вырубали в скалах мужчины и вырубали его для мужчин, капитан-лейтенант Алексей Башилов, новый замполит подводной лодки бортовой номер 410, нигде больше не встречал на улицах так много миловидных стройных женщин, как здесь, за Полярным кругом, в Северодаре. Впрочем, все объяснялось просто: избранницы моряков всегда отличались красотой, а морские офицеры испокон веку слыли неотразимыми кавалерами. И потому бывшие примы студенческих компаний, первые красавицы школ, факультетов, контор, строек, НИИ и всех прочих учреждений, предприятий, домов, пороги которых переступала нога корабельного офицера, рано или поздно шли под свадебные марши с женихами в парадных тужурках, увитых золотом шнуров, галунов, поясов, шли неизменно по левую руку, как полагается спутницам военных мужей, и кортик – о, этот кортик, рудимент доброй старой шпаги! – качался на золотой перевязи в такт шагу и нежно побивал бедро невесты, точно жезл чародея…
Но смолкали арфы Гименея, и свадебное путешествие укладывалось в несколько часов аэрофлотовского рейса. Дорога от аэропорта до Северодара поражала вчерашних москвичек, киевлянок, южанок древними валунами и чудовищными заносами. Поражал и город на скалах, нависший над морем, точно горный монастырь.
Парадные тужурки и новенькие кортики надолго укладывались в недра чемоданов – до платяных шкафов еще далеко, – мужья-лейтенанты переоблачались в темные рабочие кители, вместо белоснежных кашне повязывали черные шарфики, запахивали черные же лодочные шинели с пуговицами, истертыми на хлястиках о железо рубочных шахт, и исчезали в этих шахтах порой на много месяцев кряду, обрекая юных жен на соломенное вдовство, неизбывные тревоги и вечное ожидание. И тогда город надолго превращался в стан прекрасных полонянок, свезенных со всех земель сюда, на край света, на Крайний Север, – северу в дар, в Северодар.
Разбиваются о гранитные камни заморские каблуки и платформы, шквальные ветры уносят в тундру ароматы французских духов, блекнет одинокими ночами женская краса, уходит в ранние морщинки, как вода в трещинки. И жизнь, которая так заманчиво начиналась под шелест свадебного платья, в блеске морского офицерского золота, вдруг покажется темнее полярной ночи. Не всем одолеть ее вязкую темень. Не всем прийти на пятый плавпирс, когда вой сирены входящей в гавань субмарины возвестит долгожданный час встречи. Но те, кто придет и переступит стык берега и моря – не какой-нибудь там символический, а вот этот, зримый, принакрытый стертым стальным листом стык понтона плавучего пирса и гранитного берега, они-то, быть может, сами того не ведая, переступят главный порог своего дома и в сей же миг превратятся из полонянок в истинных северянок…
Разумеется, в городе жили не одни офицерские жены, и Башилову, человеку молодому и холостому, не грех было заглядываться на северодарских красавиц. Хотя меньше всего на свете собирался он влюбляться именно сейчас. Это безумие – терять голову перед приездом комиссии Главного штаба.
На любом корабле у любого офицера всегда найдется дюжина горящих дел, десятка два дел крайне срочных, тридцать – безотлагательных, сорок – обязательных и полсотни – текущих. Перед дальним походом эти цифры утраиваются. Влюбляться в такую пору, внушал себе Башилов, – преступная безответственность. Откуда взять время на телефонные звонки, прогулки, свидания, когда служебные тиски зажаты до предела; на корабль прибыло пополнение, и за молодыми матросами нужен глаз да глаз, экипаж еще не отстрелялся в море, еще не отремонтирован береговой кубрик, не откорректированы карточки взысканий и поощрений, не разобрано на комсомольском собрании персональное дело старшины 2-й статьи Еремеева, надерзившего инженеру-механику, наконец, в зачетном листе на допуск к самостоятельным вахтам еще и конь не валялся – ни одной отметки. Влюбляться в такое время – сумасшествию подобно! Нет, тут нужно сразу выбирать: или корабль и океан, или берег и личная жизнь. Башилов выбор сделал и каждый вечер, перебирая в памяти все промелькнувшие за день женские лица, не без гордости, но и не без грусти замечал себе, что сердечный горизонт чист, что никаких помех делам корабельным не предвидится и что если продержаться так еще пару месяцев, то в моря он уйдет со спокойной душой, без оглядки на берег…
3.
Ожгибесов подошел к высокому итальянскому окну (сподобилось же кому-то выстроить здание штаба в стиле генуэзского палаццо, и где – в Заполярье!), чтобы получше рассмотреть Снежную Королеву.
Хороша!
Озорно улыбаясь, Королева бросала в толпу снежки, забыв про царственное достоинство. При каждом взмахе она изгибалась с изяществом амазонки и посылала белый комок не по-женски сильно и ловко. Один из них полетел в сторону штаба и ударился в будку часового.
«Нет, есть и в нашей дыре штучки не хуже столичных! – порадовался Ожгибесов. – Хороша, чертовка! Вылитая Людмила Сенчина!»
Через четверть часа эта красавица будет вручать ему каравай-солнце. Ему, властителю сего града, который он только что назвал «дырой», но не позволил бы этого сделать никому другому…
Два телефонных звонка взрезали тишину адмиральского кабинета. Вызывали красный – московский – аппарат и черный – эскадренный.
– Минуту ждать! – сурово бросил он в черную трубку.
– Контр-адмирал Ожгибесов слушает! – молодцевато доложил он в красную.
Звонил офицер-порученец из приемной главнокомандующего Военно-морским флотом капитан 1-го ранга Морозов. Когда-то он был помощником на лодке Ожгибесова, теперь – опорой и надеждой его в главкомате, или на языке северодарских остряков – «волосатой рукой в Москве».
– Приветствую, Виктор Викторович! Только что получили РДО от твоей «единички» в Александрии. (В Александрии в среднем ремонте стояла подводная лодка Б-40.) Читаю: «Ввиду ультимативного требования новых египетских властей покинуть порт в течение суток и угрозы захвата корабля силой подготовил ПЛ к взрыву. Прошу указаний. Капитан 2-го ранга Королев». Вот такие пироги. Перешли-ка мне список личного состава. Если что, будем представлять весь экипаж к правительственным наградам…
«Посмертно», – добавил про себя Ожгибесов то, что не произнес Морозов.
– Список передам сегодня же. Есть ли надежда, что все уладится без взрыва?
– В том случае, если Королеву успеют передать шпонки для гребных винтов. Принимаем меры. Буду держать тебя в курсе. До связи!
Ожгибесов опустил красную трубку, взял черную:
– Товарищ адмирал, оперативный дежурный по эскадре капи…
– Что стряслось?
– На Б-410 заклинило в люке торпеду. Инерционные предохранители, по-видимому, сняты с действия.
– Где она стоит?
– У шестого причала.
– Гоните ее на внешний рейд. Буксиру-спасателю – готовность к выходу.
– На рейде волнение три балла.
– А вы хотите экспериментировать в гавани? Б-37 забыли?
– Вас понял, товарищ адмирал.
– Выполняйте!
– Есть.
Ожгибесов потер седеющие виски. Эх, не зря к его эскадре прикипело прозвище «Дикая». Впрочем, за пять лет командования он привык к неожиданным и всегда пренеприятным вводным.
Первым порывом было немедленно мчаться на место происшествия. Но удержался. Его появление лишь наэлектризует обстановку. А там сейчас нужны спокойные нервы. Абатурову хладнокровия не занимать. Волевой мужик.
Напольные часы в черном дубовом футляре – германский трофей – торжественно возвестили, что адмиральский час истек, а вместе с ним и блаженное послеобеденное время. Начиналась служба – бешеная, нервная, всегда готовая рвануть либо взрывом начальственного гнева, либо взрывом тротила, а то чего и похлеще…
Адъютант осторожно заглянул в дверь:
– Звонят из горисполкома, спрашивают, будете ли вы на празднике?
«А пошли они к…» – едва не сорвалось у Ожгибесова, но, вспомнив, какая женщина будет вручать ему каравай и, возможно, он ее при этом поцелует, Виктор Викторович потянулся к фуражке. Будь что будет! Может, последний поцелуй в жизни.
– Скажи – выехал!
В машине он посмотрел на часы: «Управлюсь минут за десять». Тревожная мысль: «Рванет или не рванет на «четыреста десятой» вдруг сменилась другой проблемой: целовать всенародно Снежную Королеву или нет. С одной стороны, вроде как ритуал, с другой – Азалия (она там наверняка) и так уже кое-что себе смекает. У этих татарок кошачья интуиция…
«Нет. Не стану целовать. У нас еще будет время».
Странная женщина: бывший муж сидит на мине с тикающим механизмом, другой ее поклонник, того и гляди, взлетит на воздух, а она веселится на весь город. Взрывоопасная женщина! Странно и то, что он – градоначальник и командир эскадры, загнанный в просвет между двумя взрывами, всерьез решает: целовать – не целовать.
Он поцеловал ее… Не удержался! Принял из Людмилиных рук огромный каравай с налепленными поверху кривоватыми лучами, передал кондитерское изделие адъютанту и трижды под радостный рев зрителей приложился к нарумяненной, но холодной щеке – воистину Снежная Королева. Краем глаза заметил, как Азалия поджала губы.
Сказав несколько приветственных слов, рванув шнур фальшфейера, Ожгибесов передал пылающий факел Юной Весне. Та подожгла стружки под чучелом Старухи Зимы, и оранжевое огнище взвилось выше столба с петушиной клеткой на вершине. Петух заорал, подзадоривая первого пытателя счастья – мичмана-крепыша, который, бросив на снег китель и поплевав на ладони, резво полез по шесту.
Ожгибесов вскочил в черную адмиральскую «Волгу».
– На шестой причал!
Глава третья. Зеркальце цыганки
1.
А в Москве весна плавила последний снег по задворкам, уже вовсю парил на припеке влажный асфальт, и помощник флагманского механика 3-й бригады подводных лодок капитан 3-го ранга инженер Дубовский весьма пожалел, что прилетел в столицу в шинели, а не в легком флотском пальто. Тяжелую шинель с черным каракулевым воротником – северофлотский шик! – он решил оставить у земляка-белоруса в Техупре, у него же взять летнее пальто и лететь в Гродно налегке.
Отпуск!
Ему «простили» не отгулянный месяц за прошлый год. А в позапрошлое лето его отозвали из флотского санатория в Хосте, дав насладиться январским снежком на курортных пальмах всего две недели. Но теперь-то уж он возьмет свое – черта с два телеграммы из Северодара отыщут его на хуторе под Сморгонью в Гольшанской пуще. Там ждет его Веруня Доброскок, пылкая казачка, заброшенная судьбой и первым мужем в Принеманский край. Она у него тоже не первая жена, но, может быть, последняя и на всю жизнь. Хорошо бы узнать поточнее… Как раз именно это и предлагала ему сделать цыганка в аэропорту, специализировавшаяся на авиапассажирах.
– Всю правду скажу, алмазный мой! Я не цыганка, я сербиянка, я не гадаю, я вижу. Посеребри зеркальце, жемчужный!
Дубовский посеребрил кругленькое облезлое зеркальце в морщинистой коричневой ладошке – червонцем.
– А ждет тебя в жизни, янтарный…
– Нет, ты мне на текущий месяц прогноз выдай.
Цыганка глянула ему в глаза:
– Ой, бирюзовый, дальняя дорога тебе будет! Казенный дом – казенные хлопоты. Разлука тебя ждет, изумрудный, ой, большая разлука с червонной дамой твоей…
Не поверив ни единому слову и пожалев червонец, пущенный на серебрение дурацкого зеркальца, Дубовский зарезервировал место на вечерний рейс до Гродно и отправился к земляку в Техупр. Рослый, спортивный, с лицом римского воина под навесом золоченого козырька черной фуражки, он уверенно шагал по незнакомым улицам, ловя на себе весенние взгляды встречных женщин.
Техупр размещался на Маросейке в бывшей гостинице «Сибирь», описанной Толстым в романе «Воскресение». Если верить легенде, то кабинет начальника Техупра адмирала-инженера Степуна находился как раз в том самом номере, где Катюша Маслова отравила клиента-купца. Теперь суровый гневливый адмирал – гроза флотских механиков – немало отравлял здесь жизнь своим подчиненным.
– Ну что, нашли? – рявкнул он в селектор.
– Так точно, – робко ответствовал динамик, – он в столовой, сейчас приведут.
– Сейчас – бабий час! Немедленно ко мне! Его уже двенадцать минут ко мне ведут!
Счет оперативного времени шел если не на минуты, то уж точно на часы. Через семнадцать часов и двадцать минут истекал срок ультиматума, предъявленного командиру Б-40. Новая египетская администрация, забыв про Асуанскую ГЭС и судоремонтный завод в Александрии, отстроенный и подаренный им СССР, требовала немедленного вывода всех советских кораблей из террвод Египта и эвакуации военно-воздушной базы в Мерса-Матрухе. Все корабли были поспешно выведены, кроме злополучной Б-40, которую политический кульбит вчерашних союзников застал в разгар среднего ремонта – с разобранными дизелями и демонтированными гребными винтами. Один дизель героически собрали и опробовали, но это вовсе не решало проблемы. Гребные валы были голы, как стебли сорванных цветов. Шестилопастные винты, похожие на отлитые из бронзы гигантские эдельвейсы, лежали на причале рядом с лодочной кормой в безнадежном ожидании монтажа. Чтобы закрепить винты на валах, нужны были шпонки. Шпонки – бронзовые клинья особой конфигурации – лежали на подоконнике в кабинете Степуна. Их только что доставили из Сормова, где строилась когда-то «Буки-40». Ее родные – штатные – шпонки лежали невесть где, скорее всего, их переливали в какой-нибудь кустарной александрийской кузне в статуэтки Нефертити или вытачивали из них дверные ручки – все три увесистые детали были похищены позавчера из корпусного цеха неким багдадским вором с александрийской пропиской. Без шпонок гребные винты болтались на валах, как тележные колеса на осях.
Конечно же крепеж без труда можно было бы выфрезеровать здесь же, в соседнем цехе, но судоремонтный завод закрыл советский заказ. Это было сделано под нажимом американцев. Разведка 6-го флота США, осведомленная, что Б-40, вооруженная секретными телеуправляемыми торпедами, делала все, чтобы военно-дипломатическая ловушка, в которую попала подводная лодка, держала несчастную субмарину как можно крепче. Если бы подводные лодки могли, как ящерицы, отбрасывать хвосты, «Буки-40» давно бы оставила злополучную корму у александрийского причала. Но… Шпонки. Даже одна спасла бы положение. Ушли бы в море на одном винте, а там у борта плавмастерской поставили бы остальные. На худой конец, можно было бы на самой плавмастерской отыскать в ЗИПе все три шпонки и забросить с водолеем в Александрию. Но беда была еще и в том, что ни на одной из двенадцати подводных лодок, зависавших в котловинах Средиземного моря, не было подобных шпонок, ибо на Б-40 стояли нестандартные гребные винты, проходившие «опытовую эксплуатацию в условиях боевой службы». Получалось так, что незамысловатая деталь становилась тем мечом, которым лишь можно было разрубить гордиев узел, стянувшийся вокруг Б-40. Без шпонки не закрепишь винт, без гребного винта не выйдешь в море в ультимативный срок – египетские коммандос начнут интернировать корабль. Капитану 2-го ранга Королеву не отстоять секретные торпеды с четырьмя автоматами для верхней вахты да дюжиной офицерских «макаровых». Значит, будет взрыв у причала – такой же мощный, как когда-то в Северодаре на Б-31. Будут жертвы, будет международный скандал, будет черт знает что.
Главком уже дважды звонил адмиралу-инженеру и интересовался этими проклятыми шпонками. Ох, не царское это дело… Шпонки. Вот уж точно – белый свет на них клином сошелся…
Нужен был толковый расторопный офицер, который смог бы сегодня же вылететь в Мерса-Матрух, пока еще военный аэродром принимал последние транспортные самолеты, эвакуировавшие имущество базы в Севастополь. Этот удалец должен был суметь полулегально пробраться в александрийский порт и доставить злополучные шпонки на лодку. Степуну уже назвали имя такого офицера – капитан 3-го ранга Владимир Дубовский, помфлагмеха с Северодарской эскадры. Его только что видели на третьем этаже, он здесь. «Сейчас его найдут», – успокаивал себя Степун. Уже придержан вылет транспортного Ан на Чкаловском аэродроме. И адмиральская «Волга» готова рвануть от подъезда, врубив синюю мигалку.
– Так где же ваш Дубовский, драть его в клюз?! – рявкнул адмирал в селектор.
– Минуту ждать, товарищ адмирал! – увещевал грозного начальника растерянный голос.
Ни сном ни духом не ведая о выпавшей ему миссии, Дубовский кромсал вилкой пиццу в пельменной напротив Техупра и под жигулевское пивко выкладывал земляку, капитану 2-го ранга Пацею, последние северодарские новости. На свою беду, он сидел рядом с окном, и какой-то дошлый гонец Степуна узрел его сквозь витринное стекло.
Через пять минут помфлагмеха стоял перед богом флотских механиков.
– Задача ясна? – завершил инструктаж адмирал-инженер тем классическим вопросом, который начисто убивает желание задавать какие-либо вопросы.
– Так точно!
– Вперед и с песней! Кейс вернешь мне, когда прилетишь обратно. – Степун передал свой «дипломат», уложив туда драгоценные шпонки. Неопытный таможенник мог принять их за слитки «желтого металла». Во всяком случае, по весу портфель и в самом деле тянул на пуд золота.
…Адмиральская «Волга», пристроившись за голосящим на все лады «реанимобилем», мчалась по резервным полосам, разверзая заторы на перекрестках. Дубовский – в летнем пальто, пропади оно пропадом! – поминал недобрым словом утреннюю цыганку-сербиянку.
Нагадала, зараза!
Ладно, хоть не задаром зеркальце ей серебрил… Эх, Веруня, Веруня… Кто бы мог подумать, что путь в Сморгонь лежит через Александрию?
2.
Катер контр-адмирала Ожгибесова нагнал четыреста десятую в глухой и безлюдной бухте под горой Вестник, обрывавшейся в море сразу же по выходе из Екатерининской гавани. Подводная лодка угрюмо покачивалась в полуамфитеатре красноватых гранитных утесов, длинное черное тело ее походило на всплывшую торпеду, готовую взорваться от малейшего толчка. Катер опасливо воротил от нее свой маленький форштевень. Ожгибесов с тоской смотрел, как приближается обреченный корабль, но сидеть в кабинете и ждать ужасных новостей было просто невыносимо. В конце концов, он сам бывший минер, может быть, придет на ум что-нибудь путное.
Он ловко перепрыгнул на перо отваленного руля глубины и принял рапорт командира прямо на палубе носовой надстройки. Покачивало и поплескивало.
– Где торпеда?
– Уже на стеллаже, товарищ адмирал. На качке сама из клина вышла.
– Почему оборвался трос?
– Проводим расследование, товарищ адмирал.
– Виновных наказать моей властью.
– Есть.
Ожгибесов не смог скрыть огромного внутреннего облегчения: он даже не взгневил как следует голос. У Абатурова у самого физия сияла на все двенадцать румбов: пронесло! Это вам не пуля у виска просвистела, это торпеда с плеч свалилась. Все живы и будут жить, несмотря на все адмиральские громы и партийные молнии.
– Значит, так… – Ожгибесов собрал лицо в привычную маску. – Сейчас приведете корабль и личный состав в порядок и встанете к городскому причалу. Будете принимать народ до семнадцати ноль-ноль. Дальше по плану.
– Есть.
Водоворот древнеязыческого празднества затянул в себя и четыреста десятую с экипажем. По давней традиции два раза в год – в День первого солнца и в День ВМФ – эскадра предоставляла горожанам одну из подводных лодок для внутреннего осмотра. Поток северодарцев – старых, малых, юных и зрелых – выстраивался к трапу диковинного корабля. Северодар не баловал своих обитателей зрелищами, и многие, особенно мальчишки, лезли в лодочные шахты и люки как в некий аттракцион, благо бесплатный. Экскурсионное шествие всегда открывала Снежная Королева со своей ряженой свитой.
3. Башилов
Непривычно радостный голос старпома грянул с мостика по трансляции:
– Внимание, внизу! Освободить место под люком! Королева спускается!
Все, кто был на центральном посту, уставились в зияющий над нашими головами зев широкой стальной горловины, в которую уходил вертикальный трап. Оттуда, из семиметрового колодца, отшлифованного нашими спинами, из шахты входных – рубочных – люков, уходящей, если смотреть в нее снизу, в самое небо, вдруг появились на перекладинках трапа две белые модельные туфельки, затем вылез с тугим шорохом кружевной подол пышного платья, шарф, стягивающий и без того узкую, как рукоять кортика, талию, наконец, выскользнули изящные плечи с накинутым белым мехом…
Это было чудо. Посреди изощренного железа подводной войны возникла Женщина, светясь, источая улыбки и тонкие ароматы… Она спустилась сюда, где мы должны были принять свою смерть по воле случая ли, судьбы или начальства и где едва не приняли ее сегодня утром, – в отсек-бункер, в отсек-эшафот, в отсек-убежище, в отсек-склеп. Она вторглась в наш запретный жутковатый мужской мирок, насыщенный духом смерти и техническими испарениями.
Мы смотрели на нее…
Так смотрят грешники на сошедшего в аид ангела.
Так смотрят монахи на искусительницу, заглянувшую в их суровую обитель.
Так смотрят моряки на женщину – предвестницу несчастий.
Так смотрят дети на фею, которая пришла к ним на елку.
Она была слишком хороша, чтобы желать ее. Она принадлежала всем и никому.
И тем не менее мы одинаково рьяно лезли ей на глаза, старались что-то сказать, что-то показать, объяснить, удивить. И я тоже старался… И я смотрел на нее во все глаза, ничуть не надеясь даже на проблеск ее внимания. Нас было слишком много.
Мы были все в одинаковых кителях, в одинаково замызганных пилотках и с одинаковым восторгом взирали на нее. Нас отличали лишь звездочки на погонах, но что ей было до них? Что ей было до нас? Сколько более интересных и обходительных поклонников знавала она? Сколько осталось их там, на берегу?
И она ушла бы от нас, унося свою вежливую улыбку сквозь легкую оторопь человека, впервые попавшего внутрь чудовищного механизма, ушла бы, если бы матрос Марусеев не протер для пущего шика стальные пластины настила соляром. В пятом – дизельном – отсеке Снежная Королева поскользнулась, старпом ее подхватил под локоть, но беленькая модельная туфелька улетела под пайолы. Матрос же Марусеев и вытащил ее из дизельных трюмов – уже совсем не белую. Он подал ее гостье, и та обнаружила в ней коктейль морской воды и соляра. Не зная, куда вылить жижу – все вокруг блистало только что наведенной чистотой, Королева растерянно вертела в руках побуревшую лодочку.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?