Читать книгу "Как молоды мы были"

«Не печалься, любимая, милая…»

 
Не печалься, любимая, милая,
что так сумрачно в нашей обители,
что все доброе было, да сплыло,
что тебя так безбожно обидели.
 
 
Этой высокопоставленной челяди
мы с тобой теперь неугодные.
Судят нас не товарищи
            – нелюди,
судят человекоподобные.
 
 
Королям нефтяным и бензиновым
так сегодня доходно и весело.
Но живется
         невыносимо нам.
Мы выходим из равновесия.
 
 
Все активней – гламурные, модные.
А бедняги все больше унижены.
Все несчастные, все оскорбленные
с каждым годом все ближе и ближе нам.
 
 
Жизнь – житуха в минорной тональности.
Мы с тобой еще многих счастливее…
Наш народ терпеливый по-сталински
стал сегодня еще терпеливее.
 
 
Успокойся, от нас не убудет,
что к роскошествам мы не привязаны.
Мир коррупции – это
         не люди,
это человекообразные.
 
 
Были русские соколы – витязи.
Были наши ученые – гении.
Дело вовсе сегодня не в кризисе.
Началось на Руси
         вырождение.
 

Колымага

 
Не забудутся те времена…
Наша жизнь – и позор и отвага,
и маршрут Ленинград – Колыма.
Нас везла в Колыму
         колымага.
Лагеря, а потом и штрафбат
мы познали на собственной шкуре,
где на вышке – российский солдат,
Джугашвили – на верхотуре.
Поднимались мы к звездам со дна…
Королев выходил из ГУЛАГа.
И звездилась ракета-страна,
и тащилась страна-колымага.
Дети солнца, сумы и тюрьмы.
То небесная высь, то болота…
Мы – наследники той Колымы
и бессмертных космических взлетов.
 
 
…Но в стране, потерявшей лицо,
Королевы опять не в фаворе.
Мир наживы растит подлецов.
Пьют бомжи и ученые с горя.
Мир коррупции непобедим.
Взятка – вот она, наша сермяга.
И сегодня
         от слова «калым»
возродилась
         страна – колымага.
И опять мы живем на «фу-фу».
И подачки от газа и нефти
наряжают Неву и Москву
и спасают Россию от смерти.
Мы опять мельтешимся впотьмах, —
ложа VIP
         и народ-бедолага.
И трясет нас убийственный страх.
И трясется страна-колымага.
 

Особняки

 
Все в нашей жизни четко и привычно:
Работа – отдых. Лето и зима.
И так же в построении обычном
стоят на наших улицах дома.
 
 
Теснятся к лесу дачные участки.
К земле у нас не вытравлена страсть.
И снова мы возделываем грядки,
чтоб в рыночном беспутстве не пропасть.
 
 
Лишь там, где мчатся фирменные джипы,
где рядом – олигархи да братки,
от нашей жизни скромной
         на отшибе
особняком стоят особняки.
 
 
Поселки и деревни перестроив,
вблизи от бывших центров и столиц
удельных княжеств, царственных покоев
владенья —
      без законов и границ.
 
 
Стоят дворцы и крепости-уроды
на месте прежних солнечных полей,
на месте бедных наших огородов
и бывших пионерских лагерей.
 
 
Здесь высших сфер роскошная элита,
кейфуют и губернские царьки.
Здесь все закрыто.
         Всюду шито-крыто.
Охранники – отличные стрелки…
 
 
Растет миллионеров поголовье
стадам другим российским вопреки.
Переименуем наше Подмосковье
в Великий Эмират «Особняки»,
а может, наконец, в Нью-Васюки.
 
 
Во все века страдала справедливость.
Во все века в России был содом,
неправедно добытое копилось
и бандитизм кончался не судом.
 
 
…И все ж еще остались на планете
места, где люди людям не враги,
где в скромном доме путника приветят.
 
 
Особняком стоят особняки.
 

Манифесты

 
Манифесты, словно струны
Девятнадцатого века.
И казалось, что коммуна —
Новоявленная Мекка.
 
 
И срывались люди с места,
Пели и митинговали.
И знамена манифеста
Старый мир атаковали.
 
 
Век двадцатый – век кровавый.
Время тюрем и сражений,
Время подлости и славы,
И разрухи, и свершений.
 
 
За кровавым светом алым
Белый свет мы проглядели.
Снова злато заблистало,
А идеи потускнели.
 
 
По марксизму правит тризну
Наше новое столетье.
Только вместо коммунизма
СПИД шагает по планете…
 

Человек в станционном буфете

 
На перроне горят фонари допоздна.
Мчатся мимо экспрессы и ветер…
Он весь вечер сидит и сидит у окна —
человек в станционном буфете.
 
 
Кто ему это место его указал?
Есть ли где-нибудь братья и дети?
Безымянный поселок. Пустынный вокзал.
Человек в станционном буфете.
 
 
Нет портфеля в руках, чемодана у ног.
Нет забот о плацкартном билете.
Словно он преступил отчужденья порог,
человек в станционном буфете.
 
 
По программе «Орбита» идет детектив.
Возле стойки измаялся «третий».
Он бесстрастен и сух. И, как тень, молчалив,
человек в станционном буфете.
 
 
В закопченную даль оглянуться нельзя.
Нож ржавеет в холодной котлете.
От табачного дыма слезятся глаза…
Человек в станционном буфете.
 
 
Что он так напряженно глядит сквозь туман?
Может, словно Раскольников, жертву наметил?
Он вполне адекватен. Он даже не пьян,
человек в станционном буфете.
 
 
Может, просто – куда он сейчас ни пойдет,
не окликнут его, не приветят…
Та чего же, чего же, чего же он ждет,
человек в станционном буфете?
 
 
Как он странно вписался в ночной полумрак.
Жутковатое что-то в его силуэте.
Черно-белый эскиз. Вопросительный знак.
Человек в станционном буфете.
 

«Вот теперь на Алтае собираем обломки…»

 
Вот теперь на Алтае собираем обломки
от невышедших снова на орбиту ракет.
Голоса настоящих конструкторов смолкли.
Королева сегодня в наличии нет.
 
 
Расплескали на землю мы ракетное топливо.
Отравили поля. Погубили тайгу.
Сами новые все разработки прохлопали.
И не надо приписывать это врагу.
 
 
С той поры, как мы сами свой «Мир» утопили
в смысле том, переносном, да и в смысле прямом,
у космических взлетов подрезали крылья,
и улыбку Гагарина мы уже не спасем.
 
 
Не случайно пришло в эту отрасль старение.
Осмеяли мы свет наших прошлых побед.
Мысли сходят с орбит. Участились паденья.
Был прогресс в небесах. А теперь его нет.
 
 
Ах, в каком же хлеву мы живем беспросветном!
И оставила нас благосклонность небес…
Если б только вот в этом хозяйстве ракетном…
Если б только бы в нем прекратился прогресс…
 
 
Нет. Повсюду – беда. И враждуют народы.
А усталые люди (это мы, это мы)
в эти тяжкие дни, в эти странные годы
подбирают обломки Великой страны.
 

Сказка

 
Мы с тобою росли без участья и ласки.
Мы науку войны в раннем детстве прошли.
В храме нашей любви жили русские сказки —
утешенье и радость родимой земли.
И когда у девчонок – трех заветных подружек,
наступала недетская первая грусть,
нашу добрую сказку о царевне-лягушке
заучили в те годы они наизусть.
Мы в те годы детьми
         очищались от скверны,
и хоть знали:
      в России нынче что-то не то,
и, конечно, не все выбивались в царевны,
но в болотной трясине не остался никто.
Приходилось подружкам и учиться, и строить,
интерес не к легендам, а к науке возрос.
Знали мы мудрецов и великих героев,
но волшебного царства у нас не сбылось…
А потом и надежды у девчонок пропали,
и любовь им не дали прочитать до конца.
От крутых перемен,
         от недобрых реалий
улетали мечты и черствели сердца.
…В этой жизни другой, в этой жизни холодной
все родное изъято, все бесследно ушло.
А ведь раньше всегда в нашей сказке народной
воспевалось добро, побеждавшее зло!
Мы забыли сюжеты и даже названья…
И разлука с Россией все грустней и грустней…
Наши русские сказки и родные сказанья
заменил симпатичный зарубежный Дисней.
С куполов наших сказок сошла позолота.
Притаилась отрава в родниковой воде.
Нам с тобою, подружка, досталось болото,
а волшебного царства не осталось нигде…
 

Увольненья

 
Племянник приходит с работы в слезах:
«Ну, как это можно терпеть?
Производство встает. И на первых порах —
сокращенья почти что на треть.
 
 
Мы же были детьми этой самой страны.
Мы и голод и холод сносили.
А теперь вот, выходит, что мы не нужны
этой новой неясной России?»
 
 
Весь бардак происходит у нас на глазах.
Наши боссы на Запад линяют.
А в проектных НИИ, а в рабочих цехах
увольняют. Опять увольняют…
 
 
Не останется денег себе на прокорм,
процветают и подлость, и низость.
Говорят, в наших бедах, в провале реформ
виноват разразившийся кризис…
 
 
За бугром началась эта вся чехарда —
ипотечный не выдержал груз.
А у нас
      это все начиналось,
         когда
увольняли Советский Союз.
 

«Что нам делать теперь? Где работу найти…»

 
Что нам делать теперь? Где работу найти,
коль не связан ты с нефтью и газом?
Искорежены напрочь земные пути,
и небесный нам тоже заказан.
 
 
Выше честных людей бюрократ-суховей.
Расцвели воровские конторы.
Не по нашей вине мы теряем друзей.
Не находим и точку опоры.
 
 
Чтоб сегодня спокойно прожить, уцелев,
чтоб сготовить пирог к юбилею,
надо взять – промолчать, надо спрятать свой гнев.
…Не хочу!
      Не могу!
         Не умею!
 

Человек – человеку…

 
А в нас еще живут воспоминанья,
когда нас ждал простой и ясный путь,
когда дружили, знали состраданье,
могли на помощь руку протянуть.
 
 
    А теперь доброта не в моде.
    Что-то, значит, у нас не так,
    если нынче у нас в народе
    человек человеку – враг.
 
 
А мы наивной преданы сермяге.
Мы знали жизнь без уличной стрельбы.
Мы знали жизнь, где денежные знаки
для нас не стали знаками судьбы.
 
 
    А теперь до небес заборы
    и охранников – целый полк.
    На душе, как на окнах, шторы.
    Человек человеку – волк.
 
 
Забыли мы божественные святцы.
Мадонну черт над миром превознес.
А чертенята юные стремятся
пустить судьбу, как поезд, под откос.
 
 
    Всюду драки, убийства, ссоры.
    Отчего? – не возьму я в толк.
    На добро взведены затворы.
    Человек человеку – волк.
 
 
Навек ушли мелодии родные.
Мы с грохотом металлика на «ты».
В иные дни, в галактики иные
ушел экспресс тепла и доброты…
 

Недвижимость

 
В этот город торговли
Небеса не сойдут.
 

А. Блок

 
Первым делом теперь – недвижимость.
Покупаем ее повсюду,
во всех точках земного шара,
где тюлени и где верблюды.
Деньги вкладываем толково,
и каморки берем, и змки.
Под шумок порушим реликвии,
чтобы с грохотом строить банки.
И теперь уже после работы
я иду, смирившись заранее,
не домой,
      а в свою недвижимость,
не в семью —
         в среду обитания!
Все раскуплено. Жизнь продажная.
Повсеместно – торговля бойкая.
Доллар падает. Рубль качается.
А недвижимость – дело стойкое!
Непреклонно лишь то, что выгодно.
Труд не стал делом нашей жизни.
Всё – в недвижимость! Все – в недвижимость!
 
 
…Оттого и стоим на месте.
 

Дефицит

 
Мы с детства жили в мире дефицита.
В стране был впечатляющий размах:
мы покоряли звездные орбиты,
стояли на земле в очередях.
Нам вечно всем чего-то не хватало:
простых вещей – не пряностей в еде.
Идешь с работы нервный и усталый…
«Кто крайний?» – спросишь.
         И встаешь в хвосте.
Теперь не то! Нам даже и не снилось
такое изобилие во всем.
В сплошной бутик страна преобразилась.
Разросся в супермаркет гастроном.
О, как гурманам рынок потакает!
Какой изыск! Какой парад сластей!
Но в стане потребленья наступает
дефицит
      порядочных людей.
 

Дифирамб

 
Сколько битв повидала Россия!
И в руках были штык и винтовка.
Паровоз наш летел что есть силы,
чтоб в коммуне была остановка.
 
 
Коммунизм тот вполне эфемерный
вызывал уж не радость, а слезы.
Ах, какой же ты был правоверный!
Ты бежал впереди паровоза.
 
 
Ты в кремлевских палатах, как дома,
исполнял свое сладкое соло.
Ты прошел все райкомы, горкомы,
ты служил и в ЦК комсомола.
 
 
Как вещал ты и гладко, и бойко!
Не витийствовал противу правил.
С Горбачевым вершил перестройку,
а впоследствии Ельцина славил!
 
 
Сколько троп было честных и ложных!
Жизнь менялась: застои и грозы.
На маршрутах противоположных
ты всегда – впереди паровоза!
 
 
Сколько новых нарядных картинок!
Замечательны метаморфозы…
Поезд наш прибывает на рынок.
Ты опять – впереди паровоза!
 
 
Ты всегда был родным и пушистым,
процветая в объятиях власти.
Кто бы завтра ни стал машинистом,
ты прилюдно заплачешь от счастья!
 
 
Нам откроются новые дали.
Поменяют пути и колеса.
И на сверхскоростных магистралях
будешь ты впереди паровоза!
 

Разделенный народ

 
Тридцатые годы… Тридцатые годы…
От памяти этой никак не уйдешь.
Но глядя сейчас в эти мрачные своды,
не знаешь, где правда, где явная ложь.
 
 
В лучших стреляли прямою наводкой.
Не спасся и тот, кто доносы писал.
Народ разделен был
         по-сталински четко:
на тех, кто сидел,
         и тех, кто сажал.
 
 
В тот век прозябала и серая масса
невинных, кто черного ворона ждал.
Толпа
      из крестьян и рабочего класса,—
кто жил и не жил,
         кто жил и дрожал…
 
 
Казалось, весь Страх мы уже пережили,
но беды у нас идут в свой черед:
теперь также четко нас всех поделили
на кланы богатых
         и бедный народ.
Сегодня остались и те, у которых
вчера было скверным
      и завтра страшит.
Как много в истории нашей повторов!
Есть те, кто, как прежде, —
         живет и дрожит.
 

Туристы

 
Планета в туристическом угаре.
Все люди в экзотических бегах.
Все твари и стадами, и по паре —
в авто. На самолетах. В поездах.
Верти башкой направо и налево!
Скороговоркой гид наш говорит:
«Вот это, представляете, – Женева.
А это, извините, – Уолл-Стрит».
Бежим скорее! Где там наша группа?
Смешались в кучу Лондон и Вьетнам.
Шагаем по музеям, как по трупам.
Бежим, как в туалеты, по дворцам.
«А вот вам новый фильм про Джеймса Бонда!»
Бегом в кино! И в новый перелет…
Скорей! Скорей! Да вот она – Джоконда!
Живей глазейте! Самолет не ждет!
Кабриолеты. Рикши. Кто быстрее?
Здесь выгодней добраться на метро…
Мы в темпе прошвырнемся по Бродвею,
потом зайдем по-быстрому в «бистро».
 
 
…Но визы не выписывают быстро.
Проворовалось наше турбюро.
Мы и в России нынче, как туристы.
Вернулось к нам российское «бистро».
Оседлости как будто не бывало.
Какая-то повсюду дребедень.
Гуляет ветер в старых сеновалах
покинутых российских деревень.
Покоя нет под современным солнцем.
Такая в этом мире суета…
Мы бегаем всю жизнь, как марафонцы.
Мы все меняем взгляды и места.
Бомжи. Предприниматели. Министры.
Такой разнокалиберный народ…
Мы все сегодня – беглые туристы.
Нас всех торопит черт-экскурсовод.
 

Не задавайте вопросов

 
Нынче у нас в институтской среде
мало курносых и русоволосых.
Что, победил их зловредный ЕГЭ?
Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.
 
 
А почему оболгали войну
и почему опорочен Матросов?
Зачем летописцы так врут про страну?
Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.
 
 
Русских ученых талантливый внук
новый в Москву не придет Ломоносов…
Где Академия наших наук?
Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.
 
 
Нынче на радио и на ТВ
новый никак не пробьется Утесов…
Как все бездарности вновь во главе?
Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.
 
 
Где наши деньги? В карманах каких?
Боже! За что мы в руках кровососов?
Ах, почему нет управы на них?
Не задавайте вопросов. Не задавайте вопросов.
 
 
Лжи и беспутства вокруг круговерть.
И замолчал даже мудрый философ.
Ах, господа, чтоб самим уцелеть,
         не задавайте вопросов.
 

«Баксы, свободу и чудо-иглу…»

 
Баксы, свободу и чудо-иглу
нынче крутым преподносят на блюде.
Но, поглядите, – на каждом углу
бедные, плохо одетые люди.
 
 
Пусть из сознания вытравлен труд.
Пусть и прожиточный минимум скуден,
в школы идут и в больницы идут
бедные, плохо одетые люди.
 
 
В сердце такая сегодня тоска!
Роются в книг остывающих груде
и семенят на концерт в БЗК
бедные, плохо одетые люди.
 
 
В прессе – такая у нас дребедень!
Сплошь – зубоскальство. А почерк – иудин.
Самая лучшая нынче мишень —
бедные, плохо одетые люди.
 
 
Для СМИ олигархи – вот приоритет!
Где яхты как средство передвиженья.
А мы покупаем плацкартный билет.
Купе – замечательный способ общенья.
 
 
В пути мы хохмим. Распиваем чаи.
Мы веселы, хоть и неважно одеты.
А там, за окошечком, тоже свои,
товарищи по выживанью и бедам.
 
 
Они под дождем к огородам спешат,
торгуют нехитрым добром на стоянках.
И в драных пальтишках и куртках дрожат
на этих, мелькнувших в окне, полустанках.
 
 
Я сам-то порой – привереда и сноб.
Но рядом с крутыми и беден, и жалок…
А бриллианты верховных особ!!!
Они лучезарны…
         А мы – без мигалок.
 
 
Но боссы друг друга сожрут.
         А страна
вновь остановится на перепутье.
Станут не вдруг подниматься со дна
бедные, полузабытые люди.
 
 
Песни убьют их. Их храмы сожгут.
Жахнут по белым домам из орудий…
Только опять нашу землю спасут
честные, плохо одетые люди.
 

Кавказу

 
Не «избранным», не «высшим расам»,
не вольнодумцу русаков,
как я завидую кавказцам,
где уважают стариков.
 
 
Еще живут в глухих аулах
собратья южные мои,
внимая мудрости Расула,
внимая музыке любви.
 
 
Сильны и неопровержимы
в эпоху мира и войны
вершины, снежные вершины,
краса и мудрость седины…
 
 
А на Руси презренье к старшим
почти в закон возведено.
Ученый-физик. Старый маршал.
Всех прут на свалку заодно!
 
 
Юнцы сановные надменно
твердят по-áнглицки свое:
все русское – несовременно,
вся ваша классика – старье!
 
 
И мы им нынче непригодны.
Ты – не модель. Я – не плейбой.
Мы непреклонны и свободны.
Они боятся нас с тобой.
 
 
У нас есть знания и опыт.
Мы крещены большой войной.
Когда-то наш невнятный шепот
карался внятною тюрьмой.
 
 
Наш ключ от правды не потерян.
Нам все —
      еще не все равно.
Мы и теперь,
         в лихое время,
с отверженными заодно.
 
 
Какой в людей вселился леший!
Какая адская гроза…
Моей стране полуослепшей
мы можем приоткрыть глаза.
 
 
Мы в этом омуте не дрогнем.
Неоднозначен их покой…
А вдруг с тобой мы снова вспомним
про продолжающийся бой?
 
 
Мы, не привыкшие к излишкам,
лелеем совесть и закон.
И к тем влиятельным парнишкам,
к тем состоятельным пустышкам
убей! —
      не выйдем на поклон.
Всё наше общее богатство
они трактуют как свое.
А мы верны
      родству и братству.
Да. Мы старье.
         Но не ворье.
 
 
Седины дурь и пошлость лечат.
Высотный дух хранит Кавказ.
Нас унижают и калечат,
но как они боятся нас.
 
 
Вокруг невежество и зависть.
И в интернете
         злобный вой.
Я не сдаюсь. Я усмехаюсь.
Они боятся нас с тобой.
 
 
Пусть древние устои губят,
пусть даже правда на мели, —
дубравы жизни не порубят,
не вырвут корни из земли.
 
 
Снега Кавказа не растаят.
Неодолима крутизна.
Вершины все не обезглавят,
и мудрость не побеждена.
 

Как молоды мы были

 
Оглянись, незнакомый прохожий,
мне твой взгляд неподкупный знаком…
Может, я это – только моложе,
Не всегда мы себя узнаем…
 
 
    Ничто на земле не проходит бесследно,
    И юность ушедшая все же бессмертна.
    Как молоды мы были,
    Как молоды мы были,
    Как искренне любили,
    Как верили в себя!
 
 
Нас тогда без усмешек встречали
Все цветы на дорогах земли…
Мы друзей за ошибки прощали,
Лишь измены простить не могли.
 
 
Первый тайм мы уже отыграли
И одно лишь сумели понять:
Чтоб тебя на земле не теряли,
Постарайся себя не терять!
 
 
В небесах отгорели зарницы,
И в сердцах утихает гроза.
Не забыть нам любимые лица,
Не забыть нам родные глаза…
 

«Стыдно, ребята, без боя сдаваться…»

 
Стыдно, ребята, без боя сдаваться
серому небу – предвестнику стуж.
Лучше послушаем всплески оваций
наших земных жизнерадостных луж!
 
 
Не был рассвет лучезарен и розов.
Голод кружил нас. Неистовый бал!
Честность стиха измеряется прозой
жизни,
      которую сам испытал.
 
 
Нет, я не рвался быть главным и первым.
Верил, любил, от измены страдал…
Храм ли, поэма возводится,
         нервы —
лучший строительный материал.
 
 
В жизни и в песне иллюзий не строю.
Хрупок надежд подмерзающий наст…
Все же осталось – не двое, не трое,
кто нашей юности гимн не предаст!
 
 
Прежде чем нам, как паркету, стереться,
мы еще вспыхнем. В осеннем огне
листья просушим. Не зря ж еще сердце
алой лягушкою скачет во мне!
 

Люди из нашего круга

 
Ныне в России иной звездопад.
Бедность вошла в наши двери без стука.
Страстью к зловещей наживе грешат
многие люди из нашего круга.
 
 
Разом страна потеряла лицо.
Люди пригнулись к земле от испуга.
И погибают от рук подлецов
многие люди из нашего круга.
 
 
Выйти из дома я тоже боюсь.
Бродит на воле смертельная вьюга.
Бросили ад под названием «Русь»
многие люди из нашего круга.
 
 
Вера и верность теперь не в цене.
Платною стала любая услуга.
Все-таки даже и в «этой» стране
кто-то остался из нашего круга.
 
 
Главное в падшей стране – чистоган.
Мы для крутых олигархов – обслуга.
…Выжили всё же с грехом пополам
многие люди из нашего круга.
 
 
Где-то с трудом возрождается труд.
Вновь из беды выручаем друг друга.
Может, и вправду
         Россию спасут
лучшие люди из нашего круга?
 

Барометр идет на «ясно»

 
Пусть солнышка ждать напрасно
в эпоху дождей и гроз,
барометр идет на «ясно».
Поверим в его прогноз!
 
 
Свеча еще не погасла
в руках полутемных дней.
И нам еще так прекрасно
в кругу дорогих друзей…
 
 
Пусть нас унижает проседь
и падает наш престиж, —
за старость, за хмарь, за осень,
за все ты меня простишь.
 
 
В миру лишь любовь и ласка
сердца поднимает ввысь.
А ссоры всегда напрасны.
Любимая, улыбнись!
 
 
Пусть радости не дождались,
Пусть счастья не дождались,
Но нас унижает жалость,
Но нас вдохновляет жизнь!
 
 
Еще мы с тобою вместе!
И ты потерпи, поверь:
одна золотая песня
еще постучится в дверь!
 
 
Прекрасная, молодая…
А может быть, не одна…
Мы, струнам ее внимая,
поднимем бокал вина.
 
 
Продолжится древний эпос.
Не кончится русский сказ.
А у вина —
         и крепость,
и выдержка, как у нас.
 
 
Так пусть за окном ненастье,
неволи не кончен срок…
Барометр идет на «ясно».
Поверим еще разок!
 

Надежда

 
Светит незнакомая звезда,
Снова мы оторваны от дома,
Снова между нами – города,
Взлетные огни аэродромов.
 
 
Здесь у нас туманы и дожди,
Здесь у нас холодные рассветы.
Здесь на неизведанном пути
Ждут замысловатые сюжеты…
 
 
Ты поверь, что здесь, издалека,
Многое теряется из виду.
Тают грозовые облака,
Кажутся нелепыми обиды.
 
 
Надо только выучиться ждать.
Надо быть спокойным и упрямым,
Чтоб порой от жизни получать
Радости скупые телеграммы.
 
 
И забыть по-прежнему нельзя
Все, что мы когда-то не допели,
Милые усталые глаза,
Синие московские метели.
 
 
Снова между нами города,
Жизнь нас разлучает, как и прежде.
В небе незнакомая звезда
Светит, словно памятник надежде.
 
 
Надежда – мой компас земной,
А удача – награда за смелость.
А песни…
         довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось.