Читать книгу "Как молоды мы были"

«Нынче наша страна – мировая премьера…»

 
Нынче наша страна – мировая премьера.
Процветаем в каком-то валютном бреду.
Клуб ночной вместо бедных Дворцов пионеров,
и Макдоналдс воздвигнут в бывшем книжном ряду.
 
 
Не осталось следов в этом рыночном веке
от когда-то читающей нашей страны.
И когда-то престижные библиотеки
от престижных пентхаусов удалены.
 
 
Пушкин снова застрелен.
         И Гоголь унижен.
Продолжается буйный детективный парад:
«Устарел этот набожный ваш
         Солженицын,
и Булгаков
      уже не формат!»
 

«Мне говорили поисковики…»

 
Мне говорили поисковики,
что раскапывать давние тайны умеют, —
трудно останки погибших найти,
узнать имена их гораздо труднее.
 
 
Редко найдешь документы солдат
в старых окопах, в безвестных могилах…
Фронтовики рядом с сердцем хранят
крестик, кисет,
      фотографии милых.
 
 
Встретится вдруг
      комсомольский билет,
пулей пробитый, зáлитый кровью…
Нет документов, как правило, нет
даже в планшетах у изголовья.
 
 
Впрочем, бывает, в шинели найдем
писем страничку друзьям и знакомым,
или в кармане найдем потайном
весточку сыну из дома родного…
 
 
…Как-то однажды,
      довольно давно,
мы отыскали бумажник солдата.
В нем —
      неотправленное письмо.
Адрес там.
      Имя. Фамилия. Дата!
 
 
И представляете,
      в этом письме
(письмо-треугольничек с фронта, без марки)
не жалобы и не проклятье войне,
а приветы родным
      и… на песню заявки!
 
 
Мол, просим мы вас, дорогие мои
(простите, что, может быть, вас беспокоим…),
услышать хотим:
       «Соловьи! Соловьи!» —
песню, что слышали мы перед боем.
 
 
В ту страшную пору военных невзгод
какие шли с фронта заявки:
«Пусть снова Бернес наш любимый споет —
„Не спишь ты у детской кроватки…“»
 
 
«Исполните песню
      „Ночь коротка…“» —
до слез эта музыка тронет…
И вновь мне покажется —
      Ваша рука
лежит у меня на ладони…
 
 
Ах, в русскую песню стреляли враги.
Но слово – не пуля,
      а золото!
И пели и плакали фронтовики
про «девушку с нашего города».
 
 
…Умолкла давно тех сражений страда.
Свет дней тех далеких неярок.
Не сможем исполнить уже никогда
несбывшихся этих заявок.
 
 
Лишь только тогда,
         в окруженьи врагов,
пришло озаренье сквозь вьюги и ветер
сказать
       «до тебя мне дойти нелегко», —
четыре шага здесь, на фронте, до смерти.
 
 
Бомбежка и взрывы,
         и море огня,
и вся наша жизнь – только кровь и страданье.
Но песня,
      но стон,
         но мольба – «Жди меня!»
звучало над родиной, как заклинанье.
 
 
…Спокойные годы на землю пришли.
И солнце спокойную жизнь освещало.
Но больше
      такая сила любви
поэзию
      в мире не посещала.
 

«Сказал мне великий Расул…»

 
Сказал мне великий Расул:
Ты все же, мой друг, перебрал,
когда под восторженный гул
всерьез о хоккее писал.
 
 
Да разве та шайба сильней
бесстрашной, разящей строки?
Нет!
      Трус не играет в хоккей.
Но трус и не пишет стихи.
 
 
Пойми: с тиранией вождя
и мне приходилось не раз
бороться, себя не щадя…
А думают люди о нас:
вся жизнь у поэта – о’кей!
Сиди, дивиденды стриги.
Нет!
      Трус не играет в хоккей.
Но трус и не пишет стихи.
 
 
Поэты наносят удар
сановным вельможам в лицо.
А подлинный свой гонорар
они получают свинцом.
 
 
Пускай твой споткнулся Пегас,
пускай прежней свежести нет,
но если ты струсил хоть раз,
то, значит, – увы! – не поэт…
За правду, за смелость идей
поэту прощают грехи…
Да.
      Трус не играет в хоккей.
Но трус и не пишет стихи!
 

Открытие памятника Расулу Гамзатову

 
Здесь не было ни солистов,
ни пышного караула.
Здесь просто открыли памятник
сошедшему с гор Расулу.
 
 
Здесь, рядом с Подколокольным,
талантливая округа.
Здесь мы, совсем молодые,
читали стихи друг другу.
 
 
Здесь мы поражались рифмам,
как в Бога, поверив в слово.
Здесь были мы с Мишей Львовским,
с Вадимом Коростылёвым.
 
 
Простой уголок столицы…
Теперь это место свято.
Теперь здесь друзей встречает
великий Расул Гамзатов.
 
 
В столице в разгаре лето…
Бульвары в листву одеты.
Поэтов на свете много,
а он был звездой поэтов.
 
 
Он снова улыбки дарит
и молодым и старым.
И мудрости дух витает
над этим родным бульваром.
 
 
Изысканней стали рифмы,
и слово – острей кинжала.
И снова в Москве торговой
поэзия зазвучала.
 
 
А песни – краса России
и те, что еще не спеты, —
они закружились в небе
над памятником поэту.
 
 
И нам, чтобы жить по чести, —
не сгорбленно, не сутуло,
давай поклянемся в этом
у памятника Расулу.
 
 
Чтоб дружбу народов наших
Отчизна себе вернула,
пускай обнимутся люди
у памятника Расулу.
 
 
Влюбленным дается право
в наш век воскресить планету…
Свидания назначайте
у памятника поэту.
 
 
На возрожденье счастья
надежда опять сверкнула…
Смотрите, – играют дети
у памятника Расулу.
 
 
Чтоб подлое наше время
и нас с тобой не согнуло,
давай стихи почитаем
у памятника Расулу!
 

«Мне теперь советоваться не с кем…»

 
Мне теперь советоваться не с кем.
А ведь я давно уже привык
к замечаньям и сужденьям резким
в адрес песен, передач и книг.
Марк Лисянский и, конечно, Роберт
в памятных беседах «на двоих»
прямо говорили,
         что коробит
их
      в стихах моих да и чужих.
 
 
А какие точные советы
Долматовский страждущим давал!
Он – профессор был среди поэтов,
он других учил и опекал.
Сам советовался в чем-то и со мною,
но с высот своих военных лет
отметал чужое, наносное,
несамостоятельный сюжет.
Замечал, что сделано небрежно,
а листая признанный журнал,
как грустил взыскательно и нежно,
как он беспощадно хохотал!
 
 
И когда сегодня где-то в полночь
не дается стих или рассказ,
ах, мой милый, дорогой Ароныч,
как мне не хватает Вас сейчас!
 
 
…Перестал быть выспренным и дерзким.
Новорусский вызубрил урок.
Мне теперь советоваться не с кем.
Мой Пегас угрюм и одинок.
 

«Мне давно настроенье испорчено…»

 
Мне давно настроенье испорчено.
Правда, с нами еще не покончено.
Легче с песенкой нашею справиться:
«Не формат. Устарело. Не нравится».
Помесь странная Геббельса с Сусловым.
Всё строчит он доносы без устали.
Он давно наверху. И не падает.
Всеми СМИ, всею прессой командует.
Он давно в мою сторону целится.
А пока во всю прыть куршавелится…
 

Артисты миманса

 
Артисты миманса. Усталые люди.
Несчастные судьбы. Безликая масса.
Помятые лица и впалые груди, —
артисты миманса. Артисты миманса.
 
 
Они каждый вечер, не зная замены,
участвуют в нескольких актах обмана.
Подпорки спектакля. Подручные сцены.
Работники вечные заднего плана.
 
 
По ходу спектакля они молчаливо
разводят руками и строят гримасы.
Их жизнь – показуха. Их время – фальшиво, —
артисты миманса. Артисты миманса.
 
 
С чужого плеча эти люди одеты.
Они уж не грезят о жизни нормальной…
Не видят ни солнца, ни Божьего света,
весь день задыхаясь в пыли театральной.
 
 
Ветшают спектакли. Приходит старенье.
Уходят надежды. Приходит страданье.
Им платят копейки за страх, за смиренье,
за стыд. За покорность. И… за молчанье!
 
 
Кто новые темы в спектакле разбудит?
Уходит эпоха последнего шанса…
Сегодня несчастные русские люди —
артисты миманса. Артисты миманса.
 

Репетиция

 
Всех собирал у себя режиссер…
(Существовала такая традиция.)
«Будет в концерте аншлаг, полный сбор!
Очень успешно прошла репетиция!»
 
 
Нет больше зала «Россия» у нас.
Зал уничтожили вместе с гостиницей.
Выполнен чей-то секретный указ, —
наше искусство уже не поднимется.
 
 
Сцена и рампа уже снесены.
Кончилась ваша концертная вотчина.
Кончились песни великой страны.
С музыкой всей вашей будет покончено!
 
 
Песни России сравняли с землей.
Всех победили лихие тусовщики.
Только припомните, – боже ты мой! —
сколько здесь было родного, всеобщего…
 
 
Здесь на подмостках жила красота.
Людям искусство здесь было подарено.
Здесь вспоминали героев Труда,
пели о Родине и о Гагарине…
 
 
Велено эту чуму прекратить.
Правду пущать на подмостки не велено.
Временно правда могла победить,
да все искусство российское временно!
 
 
Голос попсы на планете окреп.
Велено жить лицедеям по-новому.
Здесь мы воздвигнем роскошный вертеп.
Финиш придет беспределу духовному!
 
 
Люди реальностей дня не учли.
Средства на снос и разврат увеличены.
Если «Россию» в кавычках
      снесли,
смогут прицелиться и к незакавыченной.
 
 
Быстро с небес опускаемся вниз.
Нашей культуре грозит инквизиция.
Это пока что
      не бенефис,
это пока что
      еще репетиция.
 

«Неправда, что нынче поэзии нету…»

 
Неправда, что нынче поэзии нету,
что с уходом Андрея пришел ей конец.
Просто нынче у нас не читают поэтов
и полно не лиричных, а практичных сердец.
 
 
Новый миропорядок установлен юнцами.
Прагматизм беспощадный
      вместе с ними вершим.
Объясненья в любви хороши
      в наши дни не стихами,
а счетом в сбербанке, пускай небольшим.
 
 
Интернет открывает простор дилетантам.
Правда, в книгах иных, что пока издают,
есть отдельные строчки, что согреты талантом,
есть любовные песни, что и нынче поют.
 
 
Но когда эти книги теперь открываешь,
пробирается к сердцу невольная дрожь, —
поражаешься,
      скольких поэтов не знаешь,
да и тех, кого знаешь —
         не узнаешь.
 

«В отечестве пророков нет…»

Памяти Ю. Силантьева

 
В отечестве пророков нет.
И было все обыкновенно:
мотор. Подзвучка. Полный свет.
И у оркестра – третья смена.
 
 
И в зале нет свободных мест.
Софитов огненные жала.
И дирижерский точный жест,
провозглашающий Начало.
 
 
Да, было все, как сотни раз…
Сменялись, словно дни недели,
певцы и песни.
      Телеглаз
следил за сценою, где пели
кумиры наших прошлых дней
и те, что нынче знамениты.
И только сердцу чуть тесней
в груди.
      И жалили софиты
острее.
      Барабан гудел
сильней.
      Заканчивались сутки.
И в этот миг Кобзон запел
о том,
      о малом промежутке…
А дирижер
      все примечал:
что «до» должно быть чуть повыше,
что вдруг затих беспечный зал.
Но он (как странно!) не расслышал.
что это все
      в последний раз,
что скоро кончится усталость,
что жить ему
      всего лишь час
на этом свете оставалось.
 
 
В отечестве пророков нет.
Но завтрашней не будет ночи…
Всем людям на земле поэт
и жизнь и гибель напророчил.
 
 
О, этих образов и слов
испепеляющее пламя!
И вечный зов, солдатский зов,
зов, изреченный журавлями…
 
 
Да. Песня нас переживет.
И мы на это не в обиде.
Но кто-то в зале вдруг всплакнет,
как после, там, на панихиде,
морозным утром.
      А пока
ждет хор торжественного знака.
И поднимается рука
перед последнею атакой.
Нацелен в будущее взгляд.
Исполнен верою всегдашней.
А журавли
      уже летят
почти над самой телебашней…
 
 
Осталось несколько минут.
Сойдясь в мгновенья роковые,
его во тьме,
      в кулисах ждут
с ушедшими
      еще живые.
 
 
Со сцены вынесут его.
Солдатик,
      тот, кто всех моложе,
солист ансамбля МВО,
маэстро на шинель уложит…
Останутся в строю бойцы,
неразмагниченные нервы.
непокоренные певцы,
останутся и боль, и вера,
из этих лет, из этих бед
не извлеченные уроки…
 
 
В отечестве пророков нет.
Но в песне есть свои пророки.
 

Прощание с песней

 
Постойте… одно мгновенье…
      мне ваше лицо знакомо.
Мне чудятся всхлипы скрипок,
      нарядный Колонный зал.
Конечно, ведь мы встречались
      в концертах и даже дома.
Что ж вы молчите, Песня?
      Песня, я Вас узнал.
Ах вот что… Я понимаю…
      Ваших кудрей рефрены
сегодня уже не модны
      и в блесточках – примитив,
и платье… оно банально
      для телека и для сцены,
в отделке преобладает нынче другой мотив.
 
 
Вы усмехнулись, Песня…
      Значит, не в этом дело?
Да, да… я припоминаю…
      Вас кто-то зазря ругнул.
Какой-то корреспондентик
      (как всем показалось – смело)
на Ваше происхожденье в статье своей намекнул.
Мол, несколько первых тактов
      бестактно на шейк похожи,
законны ли в данном случае
      родительские права?
Стали на вас коситься,
      стали искать дотошно,
кто сочинил мелодию,
      кто написал слова.
 
 
Судили-рядили, помнится,
      почти три недели кряду,
а после
      и композитор надолго в больницу слег,
поэт сделал вид, что занят,
      он презирал эстраду,
Вашей судьбой заняться не захотел, не смог.
 
 
Так, значит, Вы пели, Песня,
      боль сердца превозмогая!
Все правильно.
      Кто опален – и подлостью опалён.
Простите, что опоздало это мое признанье,
но если б Вы знали, Песня,
      кáк я был в Вас влюблен!
 
 
– Милая, что вы плачете? – Она на меня взглянула
осколками голубыми радостей и обид,
ладошку свою – ледышку доверчиво протянула:
«Последнее время что-то меня иногда знобит.
 
 
А многие, – прошептала, —
      думают: я… с приветом.
Смотрите… вокруг смеются… Оставьте меня одну.
Спасибо, что не забыли. А в общем-то,
         песня спета».
И голос ее напомнил надтреснутую струну.
 

Воспоминанье о театре

 
Нам с детства твердят,
         что мечта не изменит,
лишь только погромче себя объяви…
Но кончилась юность,
         и память о сцене,
как горькая повесть о первой любви.
Партер, погруженный во тьму,
         затихает…
звук флейты…
      Чуть свет – и у ваших я ног.
И снова бессмертными, злыми стихами
клянусь,
      что я жить без отчизны не мог.
 
 
В мерцанье софитов, скупом и неярком,
рождаются сумерки зимнего дня,
и Софья,
      стихам вопреки и ремаркам,
целует,
      целует,
         целует меня!
И, старый дурак,
      как я вновь опечален,
что это случается только во сне…
Но утром, в подъезде
      товарищ Молчалин
с портфелем в руках
      улыбается мне…
 

«Как много я метался и скитался!..»

В 1950 году диплом об окончании Школы-студии МХАТ мне подписала О.Л. Книппер-Чехова

 
Как много я метался и скитался!
Но отчего, и сам я не пойму.
Пусть гостем,
      посторонним,
         я остался
на даче Книппер-Чеховой в Крыму.
Я там бывал немного и недолго.
Всего, наверно, пару вечеров…
Но в сердце эта музыка осталась.
Со мной всю жизнь тот отдаленный зов.
…Я помню, как Нейгауз, сняв перчатки,
(он был в перчатках в эту-то жару!)
скользнул по клавишам, —
      мол, все ли тут в порядке? —
чуть-чуть ссутулился
      и начинал игру.
Я помню,
      нет, не просто эти звуки.
а образ Музыки, возникшей предо мной.
Его сосредоточенные руки,
и взгляд его, суровый и простой.
Нам всем налили крымского муската…
Он помолчал немного и сказал:
«Вообще-то я люблю эту сонату,
но Слава Рихтер лучше бы сыграл.
Да он с утра ушел сегодня в горы…
Друзья!
      О чем мы с вами спорили вчера?»
И снова начинались разговоры
о музыке, театре
      до утра…
Олег Ефремов с Лилей Толмачевой…
Они здесь были больше, чем свои…
А их мечта,
      их «Современник» новый
еще рождался в муках и любви…
Они по жизни поднимались в гору.
В ту пору всё, казалось, впереди…
Они и вправду были режиссеры
прекрасного и трудного пути.
Свое искусство празднично-печально
они несли в театре и кино.
Как это все промчалось моментально!
Как это было призрачно давно!
В эпоху всероссийского упадка
Ефремова никто не заменил.
Себя искусству отдал без остатка.
Прожить подольше не хватило сил.
 
 
…Со мной навечно то осталось время,
и все его герои наяву.
Раневской разоренное именье…
Я в той далекой ауре живу.
Должно быть в человеке все прекрасно,
я верю, верю в это до сих пор.
Хотя сейчас цинично и бесстрастно
Лопахин учинил такой разор,
что в пьесе и не снилось Ермолаю…
Я с новыми купцами не дружу.
Своей любви былой не изменяю
и к Прозоровым в гости захожу.
Пускай душа ко злу непримирима,
Серебрякова выходки терплю.
И женщину по имени Ирина,
как Тузенбах, без памяти люблю.
Но Чехов нынче так осовременен,
что чайка превратилась в воронье
и ключ от правды мхатовской потерян,
и в жизни нынче царствует ворье.
Теперь любовь и музыка другая.
Спектакль порою – не спектакль, а срам.
Всё в клочья растащили, разодрали.
Добро б еще, как МХАТ, напополам…
 

Тузенбах

 
Своих ролей – увы! – не получили…
Таких актеров в мире большинство.
Мы роли эти с юности учили…
Осуществить мечту не повезло.
 
 
Из театра я ушел не из-за страха
переходить на роли стариков.
Я понял:
      не сыграть мне Тузенбаха
в мельканье пьес и смене худруков.
Уход со сцены был не без печали.
Но долго не преследовала боль.
Я начал дома репетировать ночами
ту близкую мне чеховскую роль.
 
 
Я репетировал, меняя мизансцены.
Я грим свой перед зеркалом искал.
Текст роли знал я назубок.
         Военный
оркестр все реплики мои сопровождал.
 
 
Я сам себя на эту роль назначил.
Я знал: признанья только в ней добьюсь.
Пусть не на сцене
         – так или иначе
я в Тузенбаха перевоплощусь.
 
 
Но не сбылось, что грезилось вначале.
Черствели наши хрупкие сердца.
И в жизни мы себя не доиграли…
Себя не воплотили до конца!
 
 
Ушло от нас, что дорого и свято.
Несыгранная роль – не самоцель.
Все жизнью проверяется.
         Но я-то
Соленого не вызвал на дуэль…
 

Прогресс небытия

 
Что-то физики в почете,
Что-то лирики в загоне.
 

Б. Слуцкий

 
Компьютерный прогресс небытия.
Глухая виртуальная природа.
Наложена на нас епитимья
коммерческому роботу в угоду.
 
 
Уходит время самых нежных чувств.
Ушло и божество и вдохновенье.
Из всех веками созданных искусств
оставлено искусство потребленья.
 
 
Где были рощи – ныне пустыри.
Качаем нефть грядущему на горе.
Не физики, а просто технари
в эпоху потребления в фаворе.
 
 
Какой мерцал в России интеллект!
Теперь у нас безграмотность хозяйка…
А вместо интеллекта – Интернет,
циничный и воинственный всезнайка.
 
 
Сказал компьютер людям: «Все мое!
Живую жизнь я превращаю в небыль».
 
 
…В глухие дебри прячется зверье,
и даже птицы покидают небо.
 

«Я помню молодость твою…»

 
Я помню молодость твою,
где сразу ждал успех.
Ты был в родном кинораю
талантливее всех.
 
 
Тебя на классный вечер ждем…
Ты нас не подводил.
В общеньи был непринужден
и очень даже мил.
 
 
Расскажешь байку про Минкульт
и песенку споешь…
Но через двадцать пять минут
по-áнглицки уйдешь.
 
 
Свободен, холоден, умен
и в жизни ты – артист.
А тот, кто славой утомлен,
по сути – эгоист.
 
 
Тебя в карьере ожидал
невиданный подъем.
Какой магический кристалл
был в имени твоем!
 
 
Ко всем недобрая страна
к тебе была щедрей.
Все было: званья, ордена,
но не было друзей.
 
 
Вниманьем женским окружен
прелестный лицедей,
ты стольких знал подруг и жен,
лишь не было друзей.
 
 
Твои шедевры и труды
пора сдавать в музей.
Ты был с генсеками на «ты»,
но ты не знал друзей.
 
 
Тебя к себе министр зовет,
и вежливы враги.
Но дружба честная живет
искусству вопреки.
 
 
Ты дружбу трепетно играл
в театре и в кино.
Пусть кто-то рядом погибал, —
тебе-то все равно!
 
 
Не остановлен твой разбег.
И подозрений вне,
Ты въехал в рыночный наш век
на белом на коне.
 
 
Цени успех. Лови момент.
Будь славен и богат.
Карьера – лучший аргумент.
А дружба – не формат.
 

Мой зритель

 
Я в ТЮЗе играл характерные роли.
Порой и героев. Старался, как мог.
А рядом, в недавно отстроенной школе,
по вторникам вел театральный кружок.
 
 
В репертуаре был Гоголь. Конечно, Островский.
Мы в ТЮЗе играли Виктора Гюго.
Знал каждый, наверное, школьник московский
сонеты Шекспира. И пьесы его.
 
 
Считалось позорным быть пошлым невеждой.
Был в моде не Поттер, а Хемингуэй.
И первой влюбленности
         спутником нежным
был русский крестьянин Есенин Сергей.
 
 
Ах, милый мой зритель – воспитанник ТЮЗа,
поклонник Натальи Ильиничны Сац…
Ты вырос и стал гражданином Союза,
построил КАМАЗ,
      космодромы
         и Братск.
 
 
Не всем вам живется легко и красиво.
Но кто-то, поставив успех на дыбы,
как Гарик Леонтьев из тюзоактива,
стал гением трудной актерской судьбы.
 
 
Мой зритель был автором дерзких проектов.
Учил и учился. И в Космос взлетал.
Всей силой взрывной
         своего интеллекта
свободу в России построить мечтал.
 
 
Не вышло, друзья.
         Не сбылось, к сожаленью.
В раздумиях тяжких я сам нахожусь.
Но даже в минуты твоих поражений
тобою, мой зритель, я нынче горжусь.
 
 
…Иные теперь у Москвы малолетки.
Растим их «без комплексов». И без затей.
По радио – визг «Музыкальной рулетки».
В киосках игра «Казино для детей».
 

«Сочиняется наша судьба…»

 
Сочиняется наша судьба
На собраньях, на телеканалах…
Но акустика правды слаба
В этих студиях новых и залах.
 
 
Произносят партийный доклад,
Принимают бюджет и законы…
И везде, как солдаты, стоят
Усилители лжи – микрофоны.
 

«В России вечно ссылки да аресты…»

 
В России вечно ссылки да аресты.
И пусть года ежовщины прошли,
под нашим небом и сейчас нет места
для бескорыстья, для святой любви.
 
 
Мне повезло. Я жив. Я не расстрелян,
как был расстрелян в Бутове мой дед.
Он отслужил последний свой молебен
и навсегда покинул белый свет.
 
 
Мы с юных лет к тюрьме «всегда готовы» —
в тридцать седьмой, в какой угодно год…
Сажали за возвышенное слово,
сажали за дурацкий анекдот.
 
 
Мне повезло. Я жив. Не арестован,
как мой отец, как дедушка, как брат.
Но климат нынче снова стал суровым
для всех, кто был и не был виноват.
 
 
Наш век идет вихляющей походкой.
Пока с тобою на свободе мы.
Пока…
      Но наши песни за решеткой.
Они почти в эфире не слышны.
 

«Я работаю привидением…»

 
      Я работаю привидением.
Не могу сказать, ребята,
         что работа моя непыльная.
Я ведь прячусь в сырых чуланах,
на больших чердаках скрываюсь.
 
 
      Я работаю привидением.
Шевелю портьеры в гостиных,
среди ночи стучу по крыше
         суковатой моей клюкою.
Иногда хожу на ходулях
         (их недавно нашел на свалке).
 
 
      Я работаю привидением.
Так случилось, что мой приятель, —
тип вполне крутой и успешный,
приобрел среди прочего – зáмок.
(А вообще у него недвижимость
есть почти на всех континентах…)
Он, конечно, романов древних
никогда не читал (я знаю),
но откуда-то он услышал,
что в старинных зáмках повсюду
испокон веков проживают
допотопные привиденья.
Вот и нанял меня, кормилец…
Он мне платит большие деньги.
Никогда ни в кино, ни в театре
мне такой гонорар не снился…
 
 
      Я работаю привидением.
Отвечаю за каждую странность,
что случается в этом зáмке.
Я пугаю гостей внезапных
и вполне нормальных соседей,
появляясь во тьме в прихожей…
Прячусь в грудах верхней одежды
и тихонько урчу под утро.
 
 
      Я работаю привидением.
Открываю все краны в ванной,
открываю совсем немного,
и вода методично капает,
нудно капает на мозги…
Я умею мычать и лаять,
и мяукать, как злой котенок.
 
 
      Я работаю привидением.
Обожаю гримироваться,
становлюсь сатаны страшнее.
(А гумоз, и грим, и белила
я с собой прихватил из театра.)
У меня невнятные жесты,
чем уродливее, тем лучше…
А еще – чудовищный голос,
хриплый, хлипкий, потусторонний.
(Вот когда пригодились занятия
в школе-студии по вокалу!)
 
 
      Я работаю привидением.
Ах, как много творческих планов
у меня в голове роится!
Я хотел бы устроить пляску
домовых и ведьм-привидений…
Никогда ничего ужаснее
даже в страшном сне не приснится!
Надо только набрать массовку,
и все будет у нас – о’кей!
А впоследствии эта ересь
станет главным хитом ТВ.
 
 
      Я работаю привидением.
Мне работать легко и весело…
А когда отправят на пенсию,
стану вновь сниматься в кино.