Читать книгу "Как молоды мы были"

«Люди умирают не в больницах…»

 
Люди умирают не в больницах.
Пусть страшны и язвы и бронхит, —
от недугов можно излечиться.
Как спасти нам души от обид?
 
 
Жизнь людскую долго ли разрушить?
Сразу, без сомнений, до конца…
Души погибают от бездушья
и от бессердечности
         сердца.
 

Я не могу иначе…

 
Нет без тревог ни сна, ни дня.
Где-то жалейка плачет…
Ты за любовь прости меня,
Я не могу иначе…
 
 
Я не боюсь обид и ссор,
В речку обида канет…
В небе любви такой простор —
Сердце мое не камень.
 
 
Ты заболеешь – я приду,
Боль разведу руками.
Все я сумею, все смогу —
Сердце мое не камень.
 
 
Я прилечу – ты мне скажи,
Бурю пройду и пламень.
Лишь не прощу холодной лжи —
Сердце мое не камень.
 
 
Видишь – звезда в ночи зажглась,
Шепчет сынишке сказку…
Только бездушье губит нас,
Лечат любовь да ласка.
 
 
Я растоплю кусочки льда
Сердцем своим горячим.
Буду любить тебя всегда —
Я не могу иначе…
 

Серенады

 
    Божественный век серенад!
    Сочувствует небо влюбленным…
    Притих очарованный сад.
    Гитара звенит под балконом…
Как юный Ромео красив!
Вечерней зари позолота…
Какой незабвенный мотив!
Какие высокие ноты!
    На воле поют соловьи, —
    Не в душном корыте гарема.
    Венеция – песня любви.
    Милан – это вам не Сан-Ремо,
где в музыке явный прогресс.
От новшеств сих ахну и эхну.
Искусство сбежало с небес.
Ликует бездушное техно.
    Возрос потолок децибел.
    Любовь перешла на бульвары.
    Интимный романс устарел.
    Гогочут электрогитары.
Стиль нашей попсы хамоват.
А нежность давно упразднили.
Не слышно в наш век серенад, —
балконы в Москве застеклили.
 

«Снова хищники делят добычу…»

 
Снова хищники делят добычу.
Снова выстрелы рядом слышны.
Снова новых стервятников кличат
на просторах Великой страны.
 
 
Край отеческий неузнаваем.
Погибает родительский дом.
Мы с тобою покоя не знаем.
Мы с тобою остались вдвоем…
 
 
Снова нас к обывателям тащат.
Только сердца ресурсы бедней.
Снова день для работы – пропащий…
Сколько в жизни потерянных дней!
 
 
Мы измучились. Сникли. Устали.
Но потерянных дней не вернуть.
Не доплыли мы.
         Не дописали.
Ничего. Как-нибудь… Как-нибудь…
 
 
Все опасней вокруг. Все опасней.
Темнота настигает и днем.
И свое несогласье напрасно…
И напрасно поем мы живьем…
 
 
Мы на воле живем, как в неволе.
Трудно даже от горя вздохнуть.
Нет героев на главные роли.
Ничего… Как-нибудь… Как-нибудь…
 
 
Развлекают нас и растлевают.
Но с тобой не расстанемся мы.
Только жаль, что сердца остывают
от веселья, от этой чумы.
 
 
Сколько в песнях надуманной фальши.
Так навязчив их наглый прибой…
Нам уйти бы!
         Подальше. Подальше.
Ничего. Я с тобой. Я с тобой.
 
 
Все разбито. Остались осколки
наших разнообразных Расей.
Голоса нашей юности смолкли.
Нету больше надежных друзей.
 
 
Измельчали великие реки
и уходит из классики суть.
И со мною осталась навеки
только ты, моя Нежная Грусть.
 
 
Мы с тобою пока еще пашем,
хоть дается нам все нелегко…
До нечаянной Радости нашей
словно в юности, – так далеко.
 
 
С каждым днем нам все горше и горше,
с каждым днем все трудней и трудней.
Только ты для меня все дороже,
все родней, все родней, все родней…
 
 
Гнусный век не попросит прощенья.
Не вздохнет, опечалившись, Русь.
Только ты для меня утешенье,
только ты, моя Нежная Грусть.
 
 
Наши птицы уже не летают.
Наши песни уже не звучат.
Даже правда дороги не знает…
Нет пути ни вперед, ни назад.
 
 
Ты сама понимаешь, родная:
перепутье – не истинный путь.
Ничего. Как-нибудь дохромаю…
Ничего. Как-нибудь… Как-нибудь…
 

«Опадает, как ясень, стих…»

 
Опадает, как ясень, стих.
Вышло время надежд моих.
 
 
Очень много сказать хотел,
ради песни на все готов.
Нет возможности. Есть предел.
Мало верных людей и слов.
 
 
Что останется после нас?
Чье ученье и чей рассказ?
 
 
Разве выскажешь гром, грозу,
этот воздух, и тьму, и свет?
Пел подснежник весну в лесу.
Слов у нас этой песни нет.
 
 
Так безумно тебя любил,
что сказать не хватило сил.
 
 
Драгоценна твоя слеза.
Что словесность в сравненье с ней?
Не уста говорят – глаза,
и мелодия слов сильней.
 
 
А потом… разве я герой?
С детства в сердце жила боязнь,
что казалось строфе порой —
шли слова из стихов на казнь.
 
 
Уж такой был в душе накал,
а не высказался – смолчал…
 
 
Но молчанье еще не ложь.
В интонации между строк,
друг заветный, лишь ты поймешь,
что хотел сказать, да не смог.
 
 
Всем свой стих. И всему свой час.
Вновь забвенья взойдет трава.
Но останутся после нас
недосказанные слова…
 

На даче

 
А снег идет с полудня неустанно…
Все дачные дороги замело.
Такое счастье!
      Ты играешь гаммы,
и в доме нашем ясно и светло.
 
 
Мне этого все время не хватало!
У нас всю жизнь – дороги да дела.
А дома
      нам бывало – слишком мало.
Казалось, нас вселенная звала…
 
 
И мы срывались с места и летели.
Мы жизнь страны боялись проглядеть.
И кое-что
      мы все-таки успели
увидеть,
      и влюбиться,
         да и спеть!
 
 
Но сколько было горя и обмана,
участья в нашей жизни подлецов…
Такое счастье!
         Заживают раны,
становится спокойнее лицо.
 
 
О как тебя запихивали в старость
еще с далеких молодежных дней!
Ты все снесла.
      Ты не сопротивлялась.
Лишь стала чуть мудрее и грустней.
 
 
И путешествовать теперь охоты нету.
Нас не зовет возвышенная даль.
Такое счастье!
         Авиабилеты
сданы.
      Без нас случится этот фестиваль.
 
 
Мы раньше были – дети коллектива.
А нынче
      люди – частники везде.
Разделены железно наши нивы,
не подойти к соседней борозде.
 
 
От нас, новорежимные, отстаньте!
 

Вы все сейчас

 
      друг с другом на войне.
Танцуйте,
      веселитесь,
         музыканьте!
Оставьте только нас наедине.
 
 
Здесь даже окна светятся любовью.
Здесь долгих дней святое торжество.
Такое счастье!
         Вместе мы с тобою.
А больше нам не надо ничего.
 
 
Пускай сейчас ты выглядишь устало,
душа жива и разум невредим…
Еще с тобой мы сделаем немало
без просьб, без понуканий, —
         как хотим.
 
 
Нам хватит заоконной панорамы.
Претензий нет ни к людям, ни к судьбе.
Такое счастье!
      Ты играешь гаммы.
И ноты в сердце просятся к тебе.
 

«Небогатая наша эпоха…»

 
Небогатая наша эпоха.
Пусть в кармане порой ни гроша,
все же раньше мы жили неплохо,
и жила еще в людях душа.
Были раньше скупее объятья.
Был добрей и скромнее народ.
Ах, какое прелестное платье!
Как тебе это платье идет…
Были чистые радости в прошлом.
Есть обновка. Нарядец к венцу.
Ах, как шло тебе платье в горошек!
Как тебе этот шарфик к лицу…
 
 
Становились красивей заботы.
Чуть наряднее стало житье.
И уж самый пронырливый кто-то
зарубежное возит шмотье.
Понемногу и нас выпускают…
Пусть сестренка тебе привезет,
эта шубка не бог весть какая,
но тебе она очень пойдет!
Стиль модерн или доброе ретро?
Слава Зайцев все знал наперед,
утверждая с достоинством мэтра:
«Этот цвет Вам, бесспорно, пойдет!»
…Наши сказки не сделались былью.
Знали бедность мы и дефицит.
А теперь познаем изобилье,
что в глазах воровских мельтешит.
Нынче только роскошество в моде.
Башли – главные наши мечты.
Красота остается в природе.
Только в обществе нет красоты.
 
 
Ну, а мы стали старше и проще.
Нам теперь не до новых красот.
Мы идем по березовой роще.
Как тебе эта роща идет!
Всё нам помнятся юные годы…
И теперь этот лес и жнивье.
Вся родимая наша природа —
вот любимое платье твое.
Родилась ты на солнце у Волги.
Помнишь ты, как пылал Сталинград.
И в тебе эти волны не смолкли,
в каждой ноте и нынче звучат…
Ветряные просторы родные.
Волжский плес… Заливные луга…
Как ты любишь цветы полевые!
Как идет тебе Волга-река!
 

Так пой, дорогая!

 
Лишь в голосе сердца такое раздолье,
Что вольным напевам внимает судьба.
    И слушают птицы,
    И слушает поле,
И слушает небо тебя.
 
 
Сегодня в России мелодиям тесно.
Со сцены покорно ушли голоса.
    Но ты моя радость,
    Но ты моя песня,
А все остальное – попса.
 
 
Сейчас наша песня уходит в подполье,
Сейчас наша песня почти не слышна.
    И только надежда
    На вольную волю
Разбудит людей ото сна.
 
 
Я знаю, я верю, что ты не уступишь
Ни сладостной лести, ни злу, ни рублю.
    А сердце не купишь,
    И счастье не купишь,
Не купишь улыбку твою.
 
 
Мы нынче живем приземленно и пресно.
Забыли мы небо и звездную даль.
    Но ты моя радость,
    Но ты моя песня,
И свет, и полет, и печаль…
 
 
Так пой, дорогая! Последней любовью
Озвучена наша земная судьба.
    И слушают птицы,
    И слушает поле,
И слушает небо тебя.
 

«Понимаешь, одни… мы остались одни…»

 
Понимаешь, одни… мы остались одни,
отзвенели и песни, и здравицы…
А друзья наши прошлые, словно огни,
в отдаленной тени растворяются.
Мы с тобою их видели только вчера,
как всегда, энергично здоровыми.
Все расписано мудро у них.
         Им пора
поспешать за кумирами новыми.
Может, что-то сумели открыть и они,
может, нас посчитали пижонами
за нахлынувший холод.
         В осенние дни
и леса, и слова обнаженнее…
Обнаженнее сердца отрывистый стук
сквозь аккорды мелодии молкнущей.
Слишком долго и нежно плясали вокруг
дифирамбов веселые полчища.
Все мне кажется: в зиму откроется дверь,
мы от серых снегов не укроемся.
Все привычней для нас ощущенье потерь,
все труднее мы с кем-нибудь сходимся.
 
 
Понимаешь, одни… мы остались одни…
Значит, надо быть проще и бережней.
И солгу я тебе, что, как в давние дни,
все прекрасно у нас, все по-прежнему.
 

Золотая ты моя, золотая

 
Пусть сегодня мы одни. Ты немного отдохни.
Золотая ты моя, золотая.
В эти сумрачные дни непогоду не вини.
Пусть остались мы с тобою одни.
 
 
Не волнуйся, не грусти. Не волнуйся, не грусти.
Золотая ты моя, золотая.
Душу чистую спаси. И лампаду не гаси —
Вспомни истинных святых на Руси.
 
 
Были непогодь и мгла. Ты одна меня спасла.
Золотая ты моя, золотая.
Мою душу поняла. Всех врагов отогнала.
Незаметно чем могла, – помогла.
 
 
Как умел я – так и пел. Что хотел я – то и пел.
Золотая ты моя, золотая.
Черный ворон присмирел. Я пока что уцелел.
Только песню увели на расстрел.
 
 
Ты прошла сквозь гарь и дым светлым ангелом моим.
Золотая ты моя, золотая.
Божьим промыслом храним, сниму печальный грим
И останусь молодым-молодым.
 

Мелькают календарные листы

«Я боюсь „Последних известий“…»

 
Я боюсь «Последних известий».
Что ни новость – то криминал,
да утехи богатых бестий, —
на Канарах – элитный бал.
 
 
Я боюсь «Последних известий».
Слушать больше уже нельзя,
как родную страну бесчестят
наши западные «друзья».
 
 
Мы свои козырные карты
открываем, шутя, врагу.
И летят, летят миллиарды
в нашу газовую трубу.
 
 
Нету наших былых заводов.
И сегодня спасенья нет
ни от гибнущих самолетов,
ни от падающих ракет.
 
 
Время тяжкое… Время злое…
Сообщения вновь горьки:
в шахте угольной под землею
задыхаются горняки.
 
 
А учеба! А наши дети!
Вместо русского языка,
как гонять на велосипеде,
обучается мелюзга.
 
 
Я боюсь «Последних известий».
Эти новости не по мне:
под судом тот, кто прям и честен,
а мошенники – на коне.
 
 
Криминал с олигархом вместе.
Вновь ребенка убил злодей…
Я боюсь «Последних известий»,
этих новых дурных вестей.
 
 
Вновь теракты.
         А это значит —
наша гибель невдалеке.
И нормальные люди плачут,
и хохочут на «Маяке».
 

Оказались…

 
Оказались мы все туземцами.
Мы отдали свою страну
за Макдоналдс, за кока-колу,
за стакан вонючего Пепси.
Оказались мы все туземцами.
Мы отдали свои заводы,
комбинаты, аэродромы
за невнятный какой-то ваучер,
за невнятный и непонятный…
Стал для нас этот самый ваучер
и дурманом, и наваждением,
как фольга для темных туземцев,
для забытых Богом пигмеев.
Стал дурманом он в одночасье
для доверчивого народа,
для народа, в котором были
Ломоносов и Циолковский,
для народа, который миру
дал Курчатова, Королева…
И теперь мы живем в стране,
где вся жизнь началась с обмана.
Оказались мы все туземцы,
как они, – живем на юру.
 

Дети парада Победы

1

 
    Мы – дети парада Победы,
    голодные дети войны,
    простившие личные беды
    великим победам страны.
 
 
Мы помним те грозные марши,
страны молодой седину
и лица измученных старших,
прошедших сквозь эту войну.
 
 
    Немного мы видели света.
    Нас ветер суровый ласкал.
    Но отблеск парада Победы
    и нашу судьбу освещал.
 

2

 
    И вновь возникали парады Победы —
    Гагаринский подвиг в апрельские дни.
    И в каждой семье – космонавтов портреты
    среди самых близких друзей и родных.
 
 
Бессмертная прима в классическом танце.
Открытья ученых. Строительный лес.
Страна принимала парад гидростанций,
и мы улетали на Братскую ГЭС.
 
 
    Стихи во весь голос читали поэты,
    услышав народа лирический зов.
    На Маяковской – Парады победы,
    Парады победы поэм и стихов.
 

3

 
    Но алые звезды страны потускнели.
    Все ярче стал блеск зарубежных монет.
    Партийные лидеры забронзовели,
    и стало все меньше стихов и побед.
 
 
А нынче и вовсе – эпоха сменилась.
Задолго до «Курска» пошли мы ко дну.
Сдались чужеземному богу на милость.
Проспали, продали, пропили страну…
 
 
    Все делаем нынче мы с бухты-барахты.
    В карманы народа чиновник залез.
    Аварии в небе. Трагедии в шахте.
    ЧП потрясло легендарную ГЭС.
 
 
Мы бросили лучших в пучину лишений —
рабочих, ученых и учителей.
И мы принимаем парад поражений,
парад унижений достойных людей.
 
 
    Все реже нам снятся парады Победы…
    Стирается правда великой войны.
    С нас требуют нынче: забудьте про ЭТО.
    Для нового времени вы рождены.
 
 
Мы стали такою удобной мишенью.
Так весело нас на лопатки кладут!
Парад поражений. Парад поражений…
 
 
Неужто такой у России маршрут?
 

Авария

 
Все мы сбиты одной машиной,
абсолютно новой машиной,
недавно сошедшей с конвейера…
Травмирован весь народ.
 
 
У всех у нас травмы разные.
У рабочих переломаны руки.
У иных перебиты ноги.
Но чаще всего (так задумано) —
покалечена голова.
 
 
Все, что раньше казалось правдой,
Теперь для нас стало ложью.
И черное стало белым.
И напрочь отбита память.
 
 
…Объявили машину в розыск.
Ищут вроде бы очень тщательно.
Только что в этих акциях толку,
если главное дело сделано.
(Не нашли же ни одного заказчика
самых громких и злых убийств.)
 
 
Розыск все еще продолжается.
Покамест ясно одно:
у водителя не было прав
и это была иномарка.
 

SOS!

 
Морской сигнал «Спасите наши души!»
звучит сейчас все чаще на земле.
Духовный свет осмеян и разрушен,
и свет зари скрывается во мгле.
 
 
Над честностью общественность смеется.
Победы прошлых лет уценены.
Все нынче в нашем доме продается.
А душам, как известно, нет цены…
 
 
О, сколько человеческих трагедий
во времена бесчеловечных дней!
Духовный СПИД шагает по планете,
а он – увы! – телесного страшней.
 
 
Какие жили на Руси светила!
Не зря
      все флаги были в гости к нам!
Была сильна
         духовностью Россия,
сильна – пренебрежением к деньгам.
 
 
Как нынче наша денежность коварна!
Как стадо,
      деньги стали нас пасти.
А общность бездуховная – бесправна.
Самим себя
         немыслимо спасти.
 
 
На поле жизни, как на поле боя,
такой пришел талантливый злодей…
Спасите наши души от разбоя!
Спасите души маленьких детей!
 
 
Спасите нас от горького известья,
что наша заболочена стезя.
Спасите от позорного бесчестья,
от купли и продажи всех и вся.
 
 
Спасите нас!
      Нам некуда податься
от крови, заливающей экран,
от развлекательных программ,
         от святотатства,
от ваших омерзительных реклам.
 
 
В эфире слово праведное глушат.
Наука гибнет.
      Уничтожен труд.
И даже крик: «Спасите наши души!»
хозяева услышат, —
         не спасут.
 
 
…Но храм последний все же не разрушен.
Бездушье не повсюду привилось.
И все слышней: «Спасите наши души!»
         SOS! SOS! SOS!..
 

«Мы начали рынок с продажи Державы…»

 
Мы начали рынок с продажи Державы.
Мы отдали земли. И продали славу.
Потом нашим дедам спокойно сказали:
«Напрасно всем миром страну защищали.
Напрасно страдали. Напрасно старались.
Напрасно безропотно в плен не сдавались.
Давно надо было Державу свалить…
Как вас угораздило столько прожить?»
 
 
Но люди смекнули: здесь что-то не то:
смотрите, страну продают, как авто.
Чтоб эту аферу торговцам не сглазить,
сумели страну перестро… перекрасить.
Потом разобрали ее на запчасти,
и каждой запчасти раздали по власти,
чтоб власти любой – ну хоть самую малость —
от этой лихой распродажи досталось.
 
 
В кювет тарантас наш летит – будь здоров! —
уже без мотора и без тормозов.
 
 
Теперь понаставили всюду палатки.
И в них продают от Державы остатки.
 
 
Страну продают – да все чаще на вынос, —
со знаком не «плюс» для Державы, а «минус».
Так, значит, еще от России убудет.
Торгуют Державою новые люди.
Они энергичны. Они моложавы.
Мы начали рынок с продажи Державы.
 

«Среди прочих реклам, что проели мозги…»

 
Среди прочих реклам, что проели мозги,
нынче всюду пестрят объявления:
«Продается участок у самой реки
и делянки для новых строений».
 
 
А для тех, кто не очень понятлив и для
тех, кто врубится всенепременно,
пишут нынче и так: «Продается земля».
Откровенно. И современно!
 
 
«Продается земля. Продается земля» —
раньше это шептали украдкой.
А теперь транспарант
          «Продается земля»
над Рублевкой и над Ленинградкой.
 
 
Поначалу как будто шел свет из Кремля…
Начиналось как будто за здравие!
А посмотришь теперь:
          «Продается земля» —
и Рязанщина, и Ярославия.
 
 
Все в России сегодня идет на торги.
Мы – заложники приватизации.
Продается усадьба. И дом у реки.
И рыбалка должна продаваться.
 
 
Наверху озадачены:
         в «этой» стране —
что еще бы отнять у народа?
Есть проект продавать по приличной цене
за кордон
      нашу пресную воду…
 
 
Нам и так на земле все труднее дышать.
Души юных сражает бессилье.
Может, скоро и воздух начнут продавать
олигархи из новой России?
 
 
Говорили нам деды: «Бесценна земля.
Ничего нет родней…»
         Тем не менее
«Продается земля. Продается земля» —
все пестрят и пестрят объявления.
 
 
Все хочу космонавтов спросить, что летят
на дорогах, недавно открытых…
Что, какие рекламы висят
там, на дальних межзвездных орбитах?
 
 
Пусть расскажут, дадут свой разумный ответ:
как сейчас, в нашем рыночном раже,
не пришел ли черед и небесных планет
на космической распродаже?
 
 
Нет ли нынче и там, среди прочих реклам,
чтоб мы, сирые, знали заранее:
«Продается, мол, некий космический хлам
и планета – Земля и земляне».
 
 
Мы давно уже здесь потеряли покой,
и, уж если спасения нету —
кто,
      какой олигарх или дьявол какой
купит нашу родную планету?
 

Мы – индейцы

 
Черный парус над Волгою реет.
Время новых монет и идей.
Первым делом – убрать поскорее
с глаз долой стариков и детей.
 
 
Повернувши на запад антенны,
скажут: времечко ваше ушло…
Мы – индейцы. Мы – аборигены.
Нам осталось всего ничего.
 
 
Дело близится к скорой развязке.
Стала жизнь веселее и злей.
Знаменитые русские сказки
съел заморский злодей Бармалей.
 
 
Честность стала монетой разменной.
Смерть добра. Кошелька торжество.
Мы – индейцы. Мы – аборигены.
Нам осталось всего ничего.
 
 
Запустенье славянского брега.
Вся Европа – разверзнутый ад.
Под разбойную музыку века
православные церкви бомбят.
 
 
Снова шляется горькое горе.
На разбитых дорогах – разбой.
И томятся холодные зори
над покинутой нами землей.
 
 
Дорогая страна расставанья!
Мой навеки покинутый дом…
Запоздалая нежность прощанья
подступает к гортани комком.
 
 
Русь навеки уходит со сцены.
Люди схожи с опавшей листвой.
Мы – индейцы. Мы – аборигены.
Нас осталось всего ничего.
 
 
Мы уже не взойдем из-под снега.
Я – никто. Я – ничто. Я ничей.
Не схватиться за поручни века
проходимцев, убийц, палачей.
 
 
Смутной жутью отравлены гены.
Божье предали мы Рождество.
Мы – индейцы. Мы – аборигены.
Нам осталось всего ничего.
 

Подаянье

 
Нету средств к существованью.
Не в цене сегодня труд.
Слесарь просит подаянья.
Безработным подают…
 
 
Урезается питанье.
У сирот во всю крадут.
Дети просят подаянья —
их жалеют, подают…
 
 
Пенсионная удавка.
А старик еще не плох.
Ладно… Выпишем прибавку.
Жри, проклятый, чтоб ты сдох!
 
 
В Академии разруха.
Красть ученый не горазд.
Просит милости наука.
Кто поможет? Кто подаст?
 
 
Рынок – божье наказанье.
Ум – за разум. В сердце – лед.
Совесть просит подаянья.
Ей никто не подает.
 

Оккупация

 
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
 

А. Ахматова

 
Мы с самого детства живем
под гнетом, под страхом, под выстрелом.
…В ту пору наш дом, наш район
и мы оказались под Гитлером.
И буйствовал чертополох.
И в селах, пьянея от ярости,
орали: «Цурюк! Хенде хох!»
продажные русские старосты.
Повсюду немецкая речь
хозяйничала в оккупации.
И все ж мы сумели сберечь
Отчизну, и песню, и нацию.
 
 
Но недруги стали хитрей.
Суют нам подачки грошовые…
Расплывшись в улыбке «о’кей!»
твердят наши старосты новые.
Какой бесподобный маневр:
включите российские станции, —
и речь на английский манер,
и музыка – американская.
 
 
Задействован тайный запрет,
страшнее указа кремлевского…
В эфире Фатьянова нет.
Не слышно давно Исаковского.
Гнетет нас всемирная ложь.
Меняется ориентация.
Транзистор включишь
         и поймешь,
что снова живешь в оккупации.
 

«Вот и влезла в управу кухарка…»

 
Вот и влезла в управу кухарка.
Вот и вышла кухарка во власть.
На своих прародителей харкнув,
над народом потешилась всласть.
 
 
Вот и вывезли Дуньку в Европу.
Впечатлений глубоких полна,
там сменила рабочую робу
на костюм от Версаче она.
 
 
Вышли дамы немытые в дамки.
Получили такие права!
Все скупили:
         старинные замки,
бриллианты, дворцы, острова.
 
 
Леди всеевропейского срама
мир приличий развеяли в прах.
Эти «звезды», «легенды», «мадамы»
станцевали на наших костях.
 
 
Взяли верх самозванные клики.
Всех под корень наш век подкосил.
 
 
…Исчезают иконные лики
дочерей православной Руси.