Текст книги "Скромная жертва"

– Она его последние три года делала. Была координатором площадки во всем музее и в галерее как филиале. Написание новостей, регистрация, подбор чтецов и ведущих – все на ней! Подружилась с актерами местных театров, даже столичными кинозвездами, которые начинали здесь. Говорила, что однажды Евгений Миронов в нашу галерею «Тотальный диктант» читать придет. Мы уже начинали бояться, что Маргариту переманит какой-нибудь московский музей. На хороших кураторов большой спрос.

– А скажите, – Крячко засмотрелся на необычный натюрморт на стене за директорским столом, – был ли кто-то из коллег в галерее, кто претендовал на эту должность? Или, может быть, хотел руководить другим проектом, начатым Сваловой?

– Ну, это такое почетное волонтерство. Большинству наших сотрудников не нужна обременительная светская жизнь. Разве что Чувину…

– А имя и должность у него есть? – Крячко приготовился сделать запись в блокнот.

– Художник, на чью картину вы смотрите, – местный живописец Вениамин Чувин.

– Он ваш сотрудник?

– Ну что вы! Вениамин Федорович уже давно ушел в мир иной. Большинство его работ находится в частных коллекциях, в том числе за рубежом. Но значительная часть пейзажей Саратова и волжских берегов, а также натюрмортов входит в наш фонд. Вот «Астры», например, – она указала на привлекшую внимание Крячко картину. – Холсты переданы нам в дар внуком художника, Александром Чувиным. Он-то как раз и является нашим коллегой.

Она открыла на ноутбуке сайт галереи и загрузила раздел «Сотрудники». С фотографии смотрел блондин с лицом молодого Олега Янковского. Близнецы были явно заинтересованы. Крячко заметил, что, получив молчаливое одобрение сестры, Леля гуглит «Александр Бориславич Чувин» в своем телефоне за них двоих. Зато понятно, кого нужно брать с собой на беседу с потомком художника.

– Саша недавно окончил местный факультет журналистики, с успехом развивает собственный телеграм-канал об искусстве. Год назад Саша занял свою нишу в музее: ведет наши соцсети, публикует в них арты, созданные с помощью нейросетей, описывает посредством искусственного интеллекта наш фонд. У нас никто этого не умеет, – Савина покорно нагнула голову, выставив вперед руки. – За Сашей – будущее. Мы это понимаем все.

– Екатерина Павловна, – Крячко внимательно посмотрел на нее, – я правильно понимаю, что Маргарита Ивановна каким-то образом встала на пути реализации масштабных планов и, следовательно, больших амбиций прогрессивного юного Александра?

– Марго была старой школы, – вздохнула Савина. – Она верила, что люди должны приходить в музеи как в храмы и созерцать искусство только в намоленной тишине наших залов. А Саша хотел проводить как можно больше мероприятий онлайн, ориентироваться на зумеров и блогеров, продвигаться через фестивали цифрового искусства и бог знает что еще. Маргарита же не сомневалась, что нейросеть можно научить сносно воспроизводить пропорции предметов и человеческого тела. Даже рисовать в духе известных художников, имитируя их стиль. Но у обученной программы никогда не будет уникального взгляда на мир, которым обладали Пикассо, Ривера или Модильяни, их понимания красоты, прожитой ими жизни, пережитых страданий, в конце концов. Разве можно привить технике искру божью, если она не в каждом человеке-то есть? А Саша творит, смешивая в компьютерных программах Кало и Риверу. Знаете, какой пост стал самым популярным за всю историю существования нашего аккаунта во «ВКонтакте»? Его подборка «Десять стен, которые взбесят Рокфеллера».

– Под Another Brick in the Wall группы Pink Floyd, конечно? – грустно спросил Банин.

– Саша так мыслит! Так что с Маргаритой у них было, если хотите, противостояние философий и стилей, – она вздохнула.

Леля и Лиля восхищенно переглянулись.

– Звучит непримиримо, – сказал Крячко. – А как бы нам поговорить с молодым человеком, вступившим в такую масштабную эстетическую борьбу?

Близнецы занервничали, как гончие в предвкушении охоты. «Видели бы их сейчас Назаров или Юдин!» – решил Крячко.

– Понимаете, – покраснела Савина, – Сашу не всегда можно застать на рабочем месте. Многие из его обязанностей можно выполнять удаленно… Ему нужно выезжать на фотосессии в город, чтобы «пилить контент», как сейчас говорят…

– То есть в галерее его сейчас нет и с утра не было?

Она склонила голову набок:

– Нет. Саша в первой половине дня обычно в Саратове. Он работает менеджером в одной частной компании.

– Какой?

– М-м-м… – Савина явно смутилась. – Я сама толком не знаю… Возьмите, пожалуйста, визитку у нашего администратора.

– Хорошо.

Крячко заметил, как разочарованы его покладистостью близнецы. Им хотелось, чтобы он дожал директрису и выяснил как можно больше о потомке знаменитого художника с внешностью кинозвезды. Но такое давление заставляет свидетелей закрыться. Так зачем отказываться от информации, которую может дать только Савина, ради сведений, напечатанных на стопке визиток на дешевой бумаге, хранящихся на стойке администратора?

– Екатерина Павловна, у меня к вам последний вопрос, – заговорил он мягко. – Мнение руководителя часто не совпадает с мнением работника о себе и мнением коллектива о нем. Это, – Крячко намеренно противопоставлял Савину сотрудникам, – зачастую непопулярная, но очень честная, я бы даже сказал, объективная точка зрения. Будьте уверены, что ваш ответ не достигнет ушей коллег.

Директор галереи явно не привыкла к щедрым преференциям облаченных властью мужчин, которые сопутствовали бы ее взгляду на предмет.

– Почему ваши коллеги называли Свалову в честь героини романа Александра Дюма?

– За ее, – Савина прижала руки к вискам, будто эта мысль давно причиняла предынсультную боль, распирающую, безжалостную и пульсирующую, – самомнение и… атрофированную гибкость. При наличии некой… хитрости.

– Я могу, суммируя сказанное, сделать вывод, что покойной была свойственна беспринципность?

Савина задумчиво кивнула:

– Можно и так сказать. Понимаете, зарплата у нас небольшая. И многие, за исключением пенсионеров и администрации, могут позволить себе работу здесь только потому, что замужем. Мужья содержат высокодуховных жен, – она тяжело усмехнулась, – а нашу работу считают хобби – дорогим и семейным. Семейным, – она виновато улыбнулась, – потому что всей семьей на него вкалывать приходится. А Маргарита всю жизнь одинока. Отказываясь от приемного ребенка, о пенсии даже не думала. Но на конференции, статусные мероприятия, курсы в столицу и за границу больше всех ездила. Деньги никогда не были для нее не то что проблемой… Она о них не беспокоилась. В отличие от нас, грешных.

– Вы ведь как раз на административной должности, – мягко заметил Крячко.

– Став директором, – Савина постучала пальцами без колец по игровому коврику для мыши с принтом картины Ван Гога «Подсолнухи», – я развелась.

– Как, по-вашему, Свалова могла себе позволить работу в галерее?

– Рита давала консультации коллекционерам живописи и графики как искусствовед, помогала дизайнерам дорогих интерьеров, когда те искали статусное украшение для элитных коттеджных стен. Могла отреставрировать какую-то вещь для них.

– Она была востребованным специалистом?

– Маргарита специализировалась на русском авангарде начала двадцатого века, а именно на творчестве Павла Филонова. Он популярен у коллекционеров, в том числе местных. Некоторых клиентов Маргарита привела в галерею как меценатов. Призы для отличников «Тотального диктанта» и оформление зала, где проходило мероприятие, всегда брали на себя Колосовы, например.

Сестры переглянулись. Лиля отложила печенье:

– Владельцы цветочной империи – коллекционеры современного искусства и по совместительству клиенты Сваловой?

– Все верно. Они получали предложения о покупке картин, а Маргарита оценивала целесообразность вложения.

– То есть подлинность полотна?

– В том числе.

– Купить настоящего Филонова можно на аукционе «Кристис», – вмешался Банин. – Не так давно они продали его «Поклонение волхвов» за триста пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Зачем искать работы Павла Николаевича где-то еще?

Его эрудиция, очевидно, не произвела большого впечатления на Савину. Посетители галереи каждый день пытались показать ей, в каком месте собственного организма стоит хранить диплом.

– Видите ли, молодой человек, – она пошла в атаку наставительным тоном, – не знаю, как в аукционном доме «Кристис», а у нас в Русском музее, который славился самым большим собранием работ Филонова, не так давно со скандалом обнаружилось, что многие картины фальшивые. То есть кто-то заменил подлинники на поддельные полотна. А значит, оригиналы можно купить на черном рынке уж точно подешевле, чем в «Кристис».

– Ваша подчиненная не боялась взаимодействовать с теми, кто крадет и покупает краденое?

– Думаю, с ними взаимодействовали покупатели. А Марго вряд ли опускалась до такого, но – как бы это сказать? – не боялась контекста. Маргарита вообще такая, – она помедлила, – была. Богачи не пугали ее. Ни их гнев. Ни капризы. Ни истерики. Она же с детства жила вопреки и не такое видела. Отец спился. Мать уехала на заработки в Москву, да там и осталась. Рита все детство у бабушки где-то под Саратовом ждала. А мать ей открытки раз в месяц из серии «Шедевры Третьяковской галереи» с гостинцем посылала. Вот Марго маленькая и решила, что ее мать в Третьяковке работает. И надо только на искусствоведа выучиться, чтобы к маме ехать. Выучилась в Саратовском художественном училище. Только получила красный диплом, к кому-то из родни на похороны поехала. Туда и мать примчалась. С новым мужем и тремя детьми. И одна из них тоже Маргарита, представляете? Блудная родительница забыла, что уже назвала своего первенца модным именем, но на малую родину за поминальным столом кутить приехала! Ну, вот Маргарита с ее характером встала посреди поминок, сумку собрала, ключи в кутью швырнула – и ушла. И смех и грех! А когда к нам устроилась, на двух ставках пахала: экскурсовода и ночного сторожа. Потом научилась реставрировать, калымы стала брать. Спасала иконы, картины (люди, сами знаете, как их порой хранят), старые бабушкины чашки клеила. К ней пенсионеры с района косяками шли. Ну и сарафанное радио, конечно. Покупка своего дома – Ритина мечта. Он ей, как и все в этой жизни, достался большим трудом…

– В отличие от Александра?

Савина бессильно склонила голову, сдавшись. Сестры Береговы переглянулись: как и Юдину до знакомства с Гуровым, мягкий разговор со свидетелем казался им безрезультатной слабостью.

– Это не мое мнение, но многие коллеги его разделяют. Саша и правда рос под покровительством именитого деда. Греб привилегии золотой ложкой от Тиффани с блюдечка с голубой каемочкой. Маргарита таких на дух не переносила, потому что и представить себе подобного детства не могла. Так что их с Сашей конфликт был не столько глубоко личным, – Савина помолчала, – а, простите за привет из нашей с вами юности, классовым.

Полковник подумал, что за все годы работы не видел ни одного классового и даже философского конфликта, который убийца бы не воспринимал как личный. В этом и состоит главное отличие субъекта от других фигурантов дела, в том числе жертвы. В наличии у другого денег, славы, иного взгляда на мир он видит нестерпимое оскорбление самому себе в том, что его обделили, не заметили, не выбрали. Не отдали должное. В этом и есть основной мотив почти каждого совершенного на земле со времен завистливого Каина убийства.

От этих мыслей Крячко отвлекло фото возможного подозреваемого, составленное со слов Толика. Папка сбросила его в чат, который создала для них.

– Тогда последний вопрос, – произнес полковник. – Это лицо вам знакомо?

Савина вгляделась в изображение и невозмутимо пожала плечами:

– В мире искусства оно знакомо каждому. Это Кирилл Карлович Горынин, доктор искусствоведения, автор нескольких монографий по русскому авангарду, ведущий эксперт одного из крупнейших в мире аукционных домов. Делает большие закупки для нуворишей, которые хотят одновременно сделать вложение в произведение высокого искусства. Читает лекции в европейских вузах.

– Какое отношение он имеет к Сваловой?

– Самое прямое, надо полагать. Это ее бывший жених. Точнее, был им много лет назад.

– Я думал, бывшими бывают только мужья. В отличие от людей, с которыми так ничего и не было. Те навсегда обретают клеймо настоящего воспоминания или мечты.

– Поверьте, – покачала головой Савина, – роман Марго с Горыниным был так давно, что поблекли любые воспоминания и мечты. Их последнюю встречу она вообще высмеяла.

– А состоялась эта встреча где?

– В Санкт-Петербурге, на конференции, посвященной искусству блокадного Ленинграда.

– Филонов же умер в декабре сорок первого, – подал голос Банин. – Блокада длилась всего три месяца…

Екатерина Павловна посмотрела на него презрительно и жестко:

– Павел Филонов умер в окружении своих гениальных, восхитительных картин. Они уже тогда стоили состояние. Но он не продавал их зарубежным коллекционерам, стремясь сохранить как пророческий завет Родине. Его гибель от голода – подвиг! Вот вы, вы! Продержались бы в лютом голоде с сентября по декабрь?!

Ее лицо запылало гневом, но Крячко понимал, что не вправе вмешиваться. Банин на своей шкуре должен был прочувствовать, что значит наступить на больную мозоль свидетеля, мимоходом задеть, оскорбить его идола, оберегаемое на протяжении всей жизни сокровище, реликвию, святыню.

К чести Банина, тот усвоил урок:

– Екатерина Павловна, я неправильно выразился, простите. Я читал письма истощенного Филонова к жене и едва не плакал над ними.

Береговы дружно закатили глаза от интоксикации сентиментами.

– Меня поразила нечеловеческая чистота его души, которая оттого будто не способна роптать, – он оглянулся на Береговых, и те притихли, – и злобиться…

Савина задумчиво кивнула.

– Правильно мы вас поняли, – продолжил Крячко, – что Свалову по-прежнему роднила с Горыниным любовь к Филонову и желание участвовать в мероприятиях, связанных с ним?

– Они были коллегами, как и все мы.

– А что ей показалось забавным в последней встрече?

– Ах, это! – Савина явно смутилась. – Она сказала, что он облысел и постарел настолько, что пропах даже не нафталином, а ладаном. Буквально на ладан дышит.

Крячко почесал затылок. Он всегда подозревал, что женщины куда более строги в оценке мужской красоты, чем принято считать.

– У вас есть какие-то контакты Горынина?

Савина открыла ящик стола и протянула визитку.

– Мы приглашали его на наш открытый лекторий по русскому авангарду года три назад. Он выступал бесплатно.

– Спасибо, – полковник сделал знак спутникам, и те поднялись, одновременно поставив на поднос дулевские чашки с птицами и розами.

* * *

Уже на улице, рассмотрев полученную у администратора визитку Александра Чувина, полковник крякнул.

– Александр Чувин, менеджер по продажам в похоронном агентстве «Нейротраур»?! – удивленно прочел на кусочке картона Крячко.

– О, они очень круты! – пролепетала Лиля.

– Наш сокурсник, фанат «Гарри Поттера», под машиной погиб, так они ему такие похороны забабахали! – затараторила Леля. – Оживили фото через приложения. Нарисовали, какой могла быть жизнь, с помощью нейросети. В октябре на кладбище был сильный ветер, и всем раздали красные вязаные свитера с первой буквой имени покойного и полосатые шарфы в цветах Гриффиндора на память. Даже сливочное пиво с блестками сварили…

Девушка осеклась, увидев перекошенное лицо Крячко.

Полковник забыл, что для этих девушек похоронное агентство – как Диснейленд. Теперь же он с ужасом осознавал, что благодаря трудоустройству акции Чувина на локальном брачном рынке сестер Береговых необычайно возросли.

Стремясь отвлечься, Крячко перевернул карточку в поисках другой информации и обнаружил странный натюрморт. На столе в форме гроба, среди жаркого и фруктов, стоял букет увядших лиловых орхидей, под которым сидел мертвенно-бледный, но пухлый кудрявый младенец.

– Это еще что за психодел?

– Это, – Банин указал на трапециевидную доску с угощением, – отсылка к державинскому «Где стол был яств, там гроб стоит»…

– Так.

– Это, – Банин кивнул на ребенка, – кукла с картины Фриды Кало.

– При чем тут кукла? Час от часу не легче.

– Картина «Я и моя кукла» была написала через пять лет после того, как художница пережила выкидыш. Поза игрушки напоминает нерожденного мальчика, парящего над еще беременной, но уже знающей о предстоящей потере Фридой, с полотна «Больница Генри Форда». Только там это смуглый младенец, чье лицо напоминает черты отца, художника Диего Риверы. А здесь, – Крячко услышал в словах молодого человека взрослую печаль, – напомаженная тряпичная кукла вроде малышей с посмертных фотографий Викторианской эпохи. Этот автопортрет Фриды – один из самых пронзительных и щемящих образов тоски по материнству в мировой живописи.

– Как с Алисой разговариваю! – вздохнул полковник. – К чему в этой расчлененке цветок?

– Большая лиловая орхидея как раз с картины Фриды «Больница Генри Форда». Там она потеряла сына. Ее лепестки напоминают матку. Именно такой цветок принес ей в палату Ривера.

– Представляю, каким волком на такой убийственный креатив смотрела бездетная Свалова! Уже самому не терпится познакомиться с этим цифровым художником. Куда нам ехать? – Он поискал на карточке адрес агентства.

– На Киселева, конечно, – ответил Банин. – На этой улице Саратова обитают все гробовщики.

– Вот уж действительно, – пробормотал Крячко, – конец поискам.

– Мы знаем краткий путь, – с энтузиазмом подключилась к разговору Лиля.

– Постоянно ходим там! – просияла Леля.

– Павел, ты удивлен? – вполголоса спросил Крячко.

– Ничуть, – отозвался Банин. – Но жизнь вообще мало удивляет, когда привык копать глубоко.

– Все ведь помнят, на каких условиях участвуют в расследовании? – посуровел полковник.

– Извините нас всех, пожалуйста! – проблеяла троица.

– Такие совестливые, что не прикопаешься! Вот молодежь! – простонал Крячко.

* * *

Гуров в полной мере разделял его мысли, когда петлял по тихим улочкам частного сектора в Энгельсе под вялую перепалку Глеба Озеркина и Олега Назарова. Их группа успела поговорить почти со всеми соседями Сваловой (все они, как слуги маркиза де Карабаса, твердили, что Маргарита Ивановна была женщиной приветливой, но закрытой) и приближалась к последней калитке в конце улицы. Сведения, добытые в галерее командой Крячко, убеждали Льва Гурова, что здесь его ждет судьбоносный разговор.

Проходя мимо покрытых яркой краской калиток, украшенных дверными колокольчиками, ветряными мельницами, фигурными дверными крючками, винтажными рамками для фотографий и даже старыми садовыми инструментами, Назаров поежился:

– Убийственно тихая жизнь.

– Нейросеть пишет лучше, чем ее автор.

– А? – Олег замер от неожиданности.

– «Убийственно тихая жизнь», – медленно произнес Глеб. – Роман канадской писательницы Луизы Пенни. Мать встречалась с ней на каком-то семинаре по прорисовке героев для начинающих авторов. Действие книг происходит в выдуманной живописной деревне Три Сосны, – он задел один из амулетов и вздрогнул, – в которой сам черт заблудится.

Гуров видел, что неизменная желчь не спасала Озеркина от настороженности перед этой нарочитой сельской идиллией. Казалось, паника завладела им полностью, когда они шли вдоль забора, увешанного ловцами снов. Их разноцветные перья качались на весеннем ветру, делая осязаемым сам воздух, словно превращая его в человеческое дыхание.

– Ой, ладно! – В отличие от коллеги Олег храбрился, а потому дал щелбан одному из колокольчиков.

– Идиот! – прошипел Озеркин.

– За такое и ответить можно, – Назаров выпрямился, но осекся, увидев, что Глеб и впрямь напуган.

– Ты дотронулся до ловца снов с единичной бусиной. Это символ паука, плетущего паутину. Да еще с красными нитями.

– Так, а это про что?

– Про ранение, войну, грозу – всякий трэш, короче. Дернул бы зеленый с кучей бусинок. Растения, земля, роса, лето…

– Ой, ладно! – Назаров сделал селфи на фоне необычной ограды. – Надо запостить в созданный Папкой чат…

– Так! Оперативники Озеркин и Назаров! – не выдержал Гуров. – Отставить «Битву экстрасенсов»! – Он стоял у низкой калитки под резным навесом. Она была аккуратно покрашена васильковой краской и выпячивала, как пузо, железный почтовый ящик, по которому летели декупажные веточки желтых мимоз, наклеенные и залаченные умелой рукой. Табличка над ним гласила «Штолин С. М.». – Мы пришли.

Озеркин нажал на закрашенный звонок на столбе калитки, проворчав:

– Вот свезло!

Дверь открылась, пропустив гостей в погруженный в предвечерние сумерки, волшебно цветущий сад. Теплая весна пробудила ото сна старые вишни и абрикосы вдоль усыпанных цветным гравием дорожек. Их тонкий аромат смешивался с пьянящим дурманом белых кустов сирени и жасмина, обступивших накрытый зеленой крышей светло-серый фасад.

Огоньки деревянных подсвечников со стеклянными дверцами призывно мерцали сквозь украсившие веранду цветные витражи. Их узор напоминал сложенный очередной причудой судьбы наивный детский калейдоскоп.

Гуров намеренно выбрал для визита к Штолину, который вдруг оказался соседом жертвы, молодых коллег, очевидно, обладавших всеми качествами, способными вывести из себя принадлежавшего к старой школе сыска следака. Нарочитая простота жадного до внимания СМИ карьериста Олега и ядовитая желчность, как ни крути, богемного Глеба рано или поздно выбьют Степана Матвеевича из колеи, а в таком состоянии люди перестают тратить силы на поддержание лжи и говорят правду. Даже ветераны сыска.

Какую информацию, рассуждал про себя Гуров, может скрывать Штолин? Без сомнений, у него крепкое алиби на момент смерти Сваловой. Он был на глазах у девяти сыщиков в гостинице, распоряжаясь приготовленным для них обедом. Его снимали камеры, видели горничные, повара и техник, проверявший проектор и звук перед лекцией. Вечером, пока Штолина не будет в отеле, они с Крячко тихонько сверят их показания.

Но даже физическое отсутствие легенды сыска на месте убийства не означало, что Степан Матвеевич не хотел подвести Свалову к гибельной встрече или привести ее прямиком в лапы своего сообщника. Иначе почему он не поехал к соседке сам, как только узнал, что она не пришла в галерею, от ее коллег? Почему не отправил к ней своих домочадцев? Потому что знал, что в саду Сваловой их встретит убийца? Или вообще затеял это все как первую часть плана, который включал приезд московских сыщиков?

На веранде зажегся большой старинный навесной фонарь из черного чугуна. Его слепящий свет прошел сквозь витражи, превратив веранду в елочный шарик в отблеске гирляндовых змей.

– Надеюсь, стекла у домика не леденцовые? – раздался голос Назарова в сгущавшихся сумерках.

– А крыша, – сглотнул Озеркин, – не пряничная. И стены не из хлебушка.

– Нда! Удачи тебе, Гензель, мой бородинский, мой сладенький! – Назаров слегка подтолкнул коллегу к веранде. – Я за тебя отомщу посмертно, а Родина не забудет.

– Спасибо тебе за поддержку, Гретель! – ответил Озеркин. – Вот только, сестренка, ladies first!

Гуров не был суеверен, но и он невольно проникся какой-то колдовской, ведьминской атмосферой сада Степана Матвеевича Штолина. Теперь он видел, что скрывалось за маскарадом отставного шерифа. Не оптимистичный настрой американца, покорившего дикие прерии, а мрачное мировоззрение средневекового европейца, фаталистично покорившегося непобедимо рассеянному в мире злу.

Льву на мгновение показалось, что дорожка в саду ведет в прошлое. Много лет назад он допрашивал женщину, которую мать, преподаватель античной литературы, политкорректно нарекла Гертрудой, чтобы умилостивить ледяное время. Но перед лицом вечности, когда уплотненная квартира ее предков забывалась сном до рассвета, она звала дочь Герой. Потому с любовницами своего мужа Степы Групера, вора в законе, который, едва унеся ноги, эмигрировал и наводил ужас на далекую Австралию, выросшая Гертруда расправлялась, как подобает величественной жене Зевса. С воображением и безжалостно.

В МУРе оставались люди, которые помнили, как вошли в хлев с истерзанным, поедаемым мухами телом самой молодой любовницы Групера. На груди девушки лежал авиабилет в Египет, куда та собиралась с возлюбленным. Так Гера Групер обратила разлучницу в корову, как Ио, но превзошла божественную тезку в жестокости, лишив несчастную возможности воссоединиться с милым другом в стране пирамид. Такая изобретательность до сих пор заставляла многих коллег Гурова мрачнеть при упоминании Египта. И Лев Иванович, хоть не спешил признаваться, принадлежал к ним.

Чтобы прогнать воспоминания о Групер, он обошел Назарова с Озеркиным и решительно двинулся навстречу домику в темноте:

– За мной, мальчики-с-пальчик! Папа-дровосек не даст вас в обиду. Хлебными крошками, дети кукурузы, я надеюсь, все запаслись?

– У меня, – Олег Назаров пожал плечами, – табельное оружие всегда с собой.

– Ну, пойдемте уже за хлебушком! – хмыкнул Озеркин, как будто лениво последовав за ним.

* * *

«А ты такой холодный, как айсберг в океане…» – надрывалась умная колонка с Алисой, которую мысленно ругал за цинизм Крячко, давно изучавший предложенный ему администратором похоронного агентства «Нейротраур» каталог погребальных венков. Черная кушетка, красноречиво напоминавшая гроб, принуждала его к столь тесному сотрудничеству с сидевшими по обе стороны близнецами, что журнал, который лениво листала Лиля, загораживал полковнику очередное дорогостоящее сплетение зеленых ершиков и ядовито-тряпичных цветов.

– Кхм-кхм, – предостерегающе закашлял он, отодвигая городской глянец «Дорогое» – сонм томных дев в мерцающих золотыми пайетками бежевых платьях на фоне жухлых бархатных интерьеров цвета приторного детсадовского какао с молоком.

С обложки на Крячко смотрела карамельная шатенка, чье совсем детское, невинно ангельское лицо с золотистым румянцем и оленьими глазами цвета пряной корицы могло бы казаться лишенным соблазнительности, если бы не задумчиво-призывная полуулыбка пухлых губ, накрашенных помадой, напоминавшей сладкий тягучий ирис «Кис-кис». На явно постановочном фото в а-ля викторианской кофейне (неужели автор всерьез надеялся убедить читателя в возможности посетить уголок старой Англии в Саратове?) девушка держала в холеной руке огненно-красный цветок мака, чуждый на фоне ее шелкового платья, в переливах которого смешивались оттенки мокрой коры, прелой земли и пышно увядающей медной листвы.

«Красивая женщина. Интересно, действительно ли она такая нимфа осеннего леса, обратившаяся в трепетную лань, какой увидел ее стилист», – подумал сыщик.

Несмотря на привычку восхищаться яркими женщинами, Крячко всегда без сожаления был верен жене. Их юношеская любовь с годами окрепла благодаря неизменной нежности и уважению за взаимную стойкость в минуты горестей и незабытых потерь. Брак с Натальей вселял в полковника уверенность, что другие напрасно возвеличивают похоть, смешанную с внутренним неблагополучием, до всесильной и роковой любви. Сотни раз он допрашивал патологических ревнивцев, мстителей за измену, убийц третьих лишних, карателей неверных вторых половин.

В первые годы службы он выезжал на места преступлений Ольги Николаевны Малько – московского педиатра, которая мечтала поскорее забеременеть и устроилась в поликлинику через дорогу, чтобы изучить предназначенный для будущих прогулок с коляской район. Пережив шесть неудачных ЭКО, она с перерывом в полгода ввела смертельную дозу барбитуратов двум мамам новорожденных малышей – любовницам мужа, которым тот снял квартиры в шаговой доступности, не побеспокоившись, что они попадают под опеку его погруженной в депрессию бездетной жены.

Покидая квартиру первой жертвы, Аллы Пудиковой, Малько отравила бутылочки с молочной смесью, и подоспевший отец в панике напоил ядом младенца, который, проведя два часа в квартире с мертвой матерью, захлебывался в своей кроватке истошным криком.

Когда на пеленальном комоде убитой Инны Подосинниковой из соседней элитной новостройки обнаружилась бутылка с молочной смесью и стажер из школы милиции потянулась к ней, чтобы покормить надрывающегося ребенка, Крячко не успел остановить девушку. А вот задавака Гуров вырвал у нее молоко. Так полковник впервые посмотрел на нетерпимого, резкого, упертого, не по чину раскатывающего всех под асфальт новичка по-другому.

Позже, когда они осматривали аккуратную кухню Подосинниковой, именно Гуров обратил внимание на необычное положение столовой ложки на столе: черпалом вниз. Так ее оставляют после осмотра горла у больного врачи.

Через месяц, когда Малько была поймана и Крячко ездил с ней на дачу, чтобы изъять спрятанный в саду яд, Ольга попросила разрешения подняться на чердак.

Полковник кивнул конвою, и следственная группа оказалась в комнате под крышей старинной подмосковной дачи, где пахло лавандой, мятой и розмарином. Любовно укрытые легкой белой тканью травы сушились на жостовских подносах с цветами и птицами.

Остановившись у кресла-качалки с одеяльцем, на котором водили хоровод вышитые зайцы в синих камзолах, Малько равнодушно сказала:

– Тонет.

– Простите, кто тонет? – Крячко поражало, что стоящая напротив него убийца создала этот уют.

– Тонет – знаменитая мастерская венских стульев. Девятнадцатый век. Ренуар изобразил такое на одной из своих картин. Тулуз-Лотрек вообще использовал мебель Тонета на заднем плане работ. Даже у Пикассо в студии стояла мебель Тонета.

– К чему это? – хмыкнул один из конвоиров.

– К тому, что в мире все старо как мир, – пожала плечами Ольга. – И ты получаешь по морде каждый раз, когда пытаешься добавить к старым декорациям нечто новое.

Она резко нагнулась, отчего конвоир дернулся, и выдвинула ящик из-под сиденья уютного дивана. Там стояла большая коробка из-под обуви (должно быть, высоких женских сапог) с искусными рисунками тушью. По картону парили в брачном танце сотни белых журавлей.

Из материалов дела Крячко знал, что в детстве Ольга ходила в художественную школу.

– Знаете, – руки Малько скользили по тонко вышитым детским пеленкам и распашонкам, гладили шелковые ленты ажурного чепчика, его молочного с персиковой каймой кружева, – сопернице можно и нужно простить, что увела мужчину. Он не скотина, даже если последний скот, в конце концов… Но когда разлучница отнимает мечту… И в итоге не твои руки обнимают, пеленают, катят коляску, когда ты попиваешь кофе из симпатичного стаканчика и любуешься осенним парком, – она посмотрела на свои ладони с сожалением мастера, готового выбросить сломанный инструмент. – Когда другая целует взмокший лобик, встречая у окна после бессонной из-за колик ночи рассвет… – Ее взгляд затуманился материнской нежностью, которую мгновенно прогнала страстная решимость Медеи, – остается только уничтожить эту мечту. Растоптать ее. Сделать пустыми коляску, парковую аллею, кроватку с бортиками в виде Страны чудес, окрашенные нежно-розовым рассветом комнаты.