Текст книги "Друг сердечный"
![](/books_files/covers/thumbs_240/drug-serdechnyy-89618.jpg)
Автор книги: Николай Шмагин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]
Николай Шмагин
Друг сердечный
Это было время борьбы за трезвость в стране развитого социализма. Начало перестройки. В 1985–1987 годах развернулась горбачёвская антиалкогольная компания, нанёсшая огромный вред экономике, но прежде всего людям, которыми она воспринималась, как инициатива властей, направленная против «простого народа».
Появилось множество анекдотов, например: «На недельку, до второго», закопаем Горбачёва. Откопаем Брежнева – будем пить по-прежнему. Лозунг «Трезвость – норма жизни!» воспринимался чиновниками слишком буквально. В Молдавии, в Крыму, на Кавказе вырубались виноградники.
Закрывались винные заводики в малых городах, магазины, в оставшихся точках продавалось по две бутылки водки на брата в день, образовались огромные очереди в Москве, давка, скандалы и драки, чего уж говорить о провинции.
К тому времени у Ивана была интересная работа, семья, он учился в институте заочно, поэтому выпивал он намного реже, чем раньше, в юности, когда мотался по стране в поисках романтики, работал, где придётся, жил в общагах, или после службы в армии. И его эта проблема если и волновала, то гораздо меньше тех друзей-приятелей, кто любил пропустить по стаканчику-другому после работы в кругу товарищей, да и вообще напиться с устатку. Не говоря уж о пьяницах по призванию.
У тех просто крыша поехала, и они всегда теперь были в поисках, где достать денег, чего бы выпить? В аптеках расхватали все настойки, содержащие спирт. В особом почёте были настойки эвкалипта, пустырника, валерьяны. Не гнушались и просто корвалолом. Их брали на все собранные по сусекам копейки. Потом и эта лавочка закрылась. Запретили продавать настойки пьющему люду. Хотя сердобольные аптекарши всё же жалели несчастных пьянчужек, и те были счастливы, выбегая из аптек с заветными пузырьками в карманах.
Папиросы и сигареты в табачных киосках тоже стали продавать по талонам. Выдавали их в ЖЭКах. На каждого члена семьи, достигшего 18-летнего возраста, полагалось по талону в месяц. И тогда можно было выкупить на один талон десять пачек сигарет, или папирос. Когда что было в наличии. Такие вот были времена.
Как-то в один из тихих семейных вечеров, когда Иван сидел после ужина за чашкой индийского чая и просмотром телефильма о борьбе комиссара Каттани с итальянской мафией, его жена Ольга вернулась после вечерней прогулки с терьером Тишкой, и вручила ему письмо.
Письмо пришло от дяди Мити из Алатыря, в котором, помимо прочих новостей, он сообщал, что умер его дружок, Колька Васильев. Это известие ошеломило Ивана. Он подумал, что в последнее время от дяди приходят тяжёлые для него известия.
Ровно год назад, 6 ноября 1986 года, из Алатыря Ивану пришла телеграмма от дяди, в которой он сообщал, что умер отец. Иван в тот же день выехал на родину. Из Мурманска приехал младший брат, Владимир. Отслужив в армии, он недавно женился, и работал в милиции, водителем.
В те годы день 7 ноября был ещё настоящим праздником. Всем народом отмечали очередную годовщину Великой Октябрьской Социалистической Революции, и найти трезвого работника, который мог бы быстро сработать гроб, было нелегко. Ещё надо было оббить гроб с крышкой красной материей, как полагалось для покойника мужского пола, да к тому же участника ВОВ. На рынке материала разного было хоть завались, но нужного не оказалось, и Иван со справкой о смерти в руках побегал по городу, прежде чем в магазине «Ткани» на привокзальной площади ему отпустили красной материи «Кумач» положенные метры, и ни сантиметра более. С этим тоже было строго.
Много тогда перемёрло народу простого, российского. В Алатыре тоже был винный заводик, и все алатырские пьяницы, да и не пьяницы тоже, покупали «красненькое», как окрестили яблочное, плодово-выгодное вино в народе. По цене один рубль с копейками за бутылку, совсем недорого. И горя не знали. Привыкли к хорошему.
В городе сады ломились к осени от яблок. И красное вино, хотя и было простеньким, зато никакой химии, как в наше время. И вдруг заводик прикрыли.
Так вот, в числе многих умер и отец Ивана, фронтовик, художник. Был он человек весёлый, неумеренный во всём, во хмелю буйный, как и все те, кто был на передовой, ходил в атаку и видел смерть в глаза. Отец и дядя Митя часто вспоминали о войне.
Говорили, что в атаку можно было ходить до трёх раз: не убьют в первый раз, во второй шансов выжить было гораздо меньше, а уж третий был роковым. Либо погибнешь на поле брани, либо санитары вытащат после боя тяжело раненым. Отцу пуля пробила горло навылет, и он чудом выжил, дядя Митя лишился ноги, оторвало миной. Оба стали инвалидами войны. Хотя встречались и счастливчики, кого пуля не берёт, и смерть обходит стороной.
В тот день, как раз перед праздником, отец весь день простоял на морозе в очереди за водкой, принёс заветный литр домой, выпил бутылку и умер от инсульта, мгновенно. Был убит жизнью наповал, в мирное время. В Алатыре, из множества торговых точек, где продавались спиртные напитки, осталось только два винных магазина, где с 14 часов продавалась водка: на Бугре, и в городе, возле сурского подгорья.
Огромные очереди, ажиотаж, давка, возникали потасовки, особо ретивые пробирались к заветному прилавку прямо по головам толпы из сердитых горожан, желающих отовариться к празднику 7 ноября. Многие не выдерживали тяжких испытаний, особенно пожилые и старики.
Отец в последнее время часто мечтал о том дне, когда он купит ящик водки, выпьет её всю, и уйдет из этой проклятой жизни. Хватило и одной бутылки. Что же это за необходимость такая, выкупить две бутылки водки? Сегодня этого не понять. Надо было жить в то время, с теми людьми рядом, чтобы не осуждать их, а просто пожалеть наш многострадальный народ, проживающий в провинции.
Когда Иван с братом приехали на похороны, отец лежал на столе в красном углу, у окна, и на лице его застыла пьяненькая улыбочка. Он так и не понял, что умер. Дядя Митя с трудом хромал по комнате на протезе, натёр культю, набегавшись по городу в хлопотах, оформляя документы о смерти, и так далее. Иван сам обивал крышку и гроб кумачом, который он с таким трудом достал, надел на ледяные ноги отца новые носки.
На похороны и поминки водку и продукты тоже продавали по справке о смерти. Для участников и инвалидов ВОВ был специальный магазин на выезде из города, «у чёрта на куличках», прозываемый в народе инвалидным, в котором Иван с братом и выкупили спиртное, продукты для поминок: ящик водки, мясо, колбаса, крупы, селёдка, всё строго по списку, ничего лишнего.
В сравнении с сегодняшним временем, это был ад, который тогда казался делом обычным и привычным. Как писал Карл Маркс, «бытиё определяет сознание», и в этом он был прав. На похороны отца пришли все его друзья, соседи, в основном пожилые мужики, были и молодые ребята. После похорон помянули, как полагается, говорили, какой он был свойский мужик, и художник от бога. Вспомнили и дядю Юру, младшего брата отца и дяди Мити, который умер в больнице ещё пять лет назад.
Иван хотел позвать на похороны и друга Колю Васильева, но того не было в городе, иначе он бы тут же прибежал. Где-то болтается на заработках, как сказали знающие его ребята. И вот теперь умер он, друг его сердечный, хотя в последние годы виделись они нечасто. В последний раз в этой жизни встреча произошла, если говорить точнее, шесть лет назад, зимой. Приехав в родной город, он остановился, как всегда, у дяди Мити, сбегал к отцу, но на двери его домика висел замок.
Тогда он зашёл к школьному товарищу, Володе Глазырину. Мать его, тётя Тася, была рада видеть Ивана, усадила за стол на кухне, напоила чаем с вареньем, расспрашивала, как он там живёт и работает в Москве? Володя на работе, он теперь работает мастером на релейном заводе, с гордостью за сына пояснила она. Иван посидел, сказал, зайдёт позже, и поехал на Стрелку, к своему армейскому другу.
Николай был дома. Оба обрадовались друг другу. Обнялись. Затем хозяин показал гостю квартиру, свои этюды, написанные маслом на картоне.
– Это меня твой отец, Николай, научил. На заработки стал меня с собой брать. Так что я теперь тоже художник, – похвастался он другу. Ивану этюды понравились.
– Помнится, ты на гитаре играл и пел не хуже Валерия Леонтьева. Одни битлы чего стоят. Помнишь, в ДК перед танцами ты так выступил со сцены, все девки от восторга сомлели, – Ивану приятно вспомнить прошлое, Николаю услышать это от друга. Не забыл.
Они сидели на кухне, выпивали, и Колька, как всегда, рвал на гитаре струны и пел свои новые песни. Вспомнились и нахлынули в их души старые чувства, те, что в годы молодые. Колька с азартом исполнил несколько песен из битлов, по-английски, но в самый разгар веселья пришла с работы его жена Валентина, и брякнула сумки с продуктами на стол. Тут уж стало не до воспоминаний.
– Каждый божий день друзья, пьянки. Сил нет терпеть, когда всё это кончится, наконец? – Валентина еле сдерживалась, гнев переполнял её.
– Ты чо, Валя. Это же мой друг, Иван из Москвы приехал. Мы с ним сто лет не виделись, – возмутился в ответ её муж Николай.
– Тебе лишь бы повод был нажраться до чёртиков, да песенки дурацкие орать.
Семейные разборки Иван не любил с детских пор, наслушавшись скандалов и драк, которые устраивали его родители, и наскоро попрощавшись с другом, он поспешил домой. Было уже поздно, автобусы не ходили, и он пешком добежал со Стрелки через весь город до улицы Куйбышева, где жил его родной дядя.
Ночное небо усыпано звёздами, морозно, можно нарваться на кодлу, и получить тумаков, но Ивану было всё нипочём. Он побывал у друга, а теперь бежит домой, где дядя с отцом наверняка не спят, дожидаются его. Так и было.
В тот вечер Николай подарил ему книжку «Алатырь» с надписью: «Помни, приятель, о наших Дон Кихотских странствиях. Николай». С тех пор она всегда на книжной полке рядом с его письменным столом, в его московской квартире.
Иногда он раскрывает её, пролистывает, читает дарственную надпись, и вспоминаются ему те времена, когда вернувшись из армии домой, к бабушке, в своё родное подгорье, он на следующий же день пошёл в военкомат, вставать на учёт.
По дороге в военкомат, он вспомнил, как ехал в пригородном поезде Канаш-Алатырь. В вагонах полно разношёрстного народа; чуваши, мордва, русские. Все с мешками, котомками едут в Алатырь на базар.
Когда он вышел из вагона на перрон вокзала, его охватило радостное возбуждение. Такое всегда с ним случалось, когда он возвращался домой, в Алатырь. И потом, в течение всей своей последующей жизни в Москве, он часто приезжал на родину, навестить родных, друзей, здесь и воздух для него был чище, и трава зеленее, и люди роднее. Ведь он здесь родился и вырос.
Снег поскрипывал под сапогами, был декабрь, морозно. Поправив шапку и подхватив чемоданчик, он быстро дошёл вдоль железнодорожных путей, не выходя в город, до родного подгорья, спустился по переулку и открыл знакомую до каждого сучка калитку во двор их дома. Распахнув дверь, он появился на пороге кухоньки, где хлопотала у печки бабушка. Увидев внука, она выронила из рук ухват, и всплеснула руками:
– Аба, Коконька мой приехал, радость-то какая. А я жду тебя каждый божий день, когда же это мой солдатик дорогой со службы вернётся…
Говоря всё это, она приникла к внуку, с любовью оглядывая его и помогая снять шинель, повесила шапку на крючок, поставила чемоданчик на табуретку. В печи горел огонь, бабушка стряпала, и Иван вспомнил, почему к нему прилипло это прозвище: Кока.
Когда родился братик Вовка, он стал его крёстным, вместе с тёткой Лидой, которая и ему тоже приходилась крёстной. Вместе с матерью и бабушкой они крестили в церкви младенца, священник окунал его в купель и осенял крестным знамением. С тех пор и повелось: Коконька да Коконька. Кока – это и означает – крёстный отец.
Как-то пацаны на улице услышали, как его зовёт бабушка, и ехидный Сашка Симак из Сандулей тут же сочинил прибаутку: – Эй, Кока, из манды тока! – и заржал, довольный.
Всем это понравилось, и его стали сначала дразнить Кокой, а потом просто звать, как по имени. Привыкли. Только Васька, его лучший друг, по-прежнему звал Ваньку по имени, уважая его чувства.
Ванька даже дрался со своими недругами из-за этого, но прозвище приклеилось к нему надолго. И только в устах родной бабули ненавистное имя звучало для него ласково, и он терпел. Никуда не денешься. Не драться же с бабушкой.
– Счас оладушков напеку, чайку с дороги попьёшь, отдохнёшь, а ужо и отметим твой приезд. Чай, насовсем отпустили-то, Коконька, чай, намучался, поди, в армии-то?
– Ничего, бабаня, теперь шабаш. Дембель настал. Буду жить у тебя, не прогонишь?
– Ты што это такое буровишь? Радость-то какая для меня, старой. Мать-то твоя с Вовкой и мужем новым, Лёвой, как уехали из Алатыря в Мурманск, отец твой и запил по-чёрному. Хотя он и раньше водку хлестал, как воду. Дома-то у него рази можно находиться? Грязно, да и сам к вину пристрастишься. Дак я ведь тебе рассказывала об этом, когда ты в отпуск приезжал. А ты молодой, работать надо да семьёй обзаводиться.
– Подожду ещё насчёт семьи, погуляю после армии. Только один хомут скинул, на другой менять не буду.
– И то ладно, оно не к спеху, – согласилась с ним бабушка, подкладывая блинцов и радостно наблюдая, как внук завтракает. Как раньше, в детстве. Ивану тоже было приятно сидеть в доме, где он родился и вырос, слушать свою бабулю.
– Я ведь квартирантов к себе пустила, двух женщин. Они на релейном заводе работают, в сборочном цехе. Много зарабатывают. После смены придут, познакомишься. Младшенькая, Анюта, особо хороша, чем не невеста? Они мне дальней роднёй приходятся, из села моего родного, где я родилась, из Чуварлей, – рассказывала бабушка, с опаской поглядывая на внука, не осерчает ли он на неё за это.
Но Ивану всё было нипочём. Женский пол же, особенно молодой, для солдата, вернувшегося со службы, был очень даже необходим.
– Ничего, пускай живут, у нас места много.
– Вот и хорошо, вот и ладно, – радовалась бабушка достигнутому консенсусу…
Там они и познакомились, возле военкомата. Оба пришли вставать на учёт, отслужив в Советской армии положенный им срок.
Колька, уже в штатском, курил неподалёку от входа, с усмешкой наблюдая за торопившемся к дверям парне в дембельском прикиде: красный подворотничок в целлофане с белым кантом поверху, новая шинель, шапка, яловые сапоги вместо кирзовых, всё кричало о том, что идет дембель.
– Что, тоже на учёт вставать прибыл? – кивнул Колька на дверь, и протянул ему пачку сигарет «Прима». – Закуривай, успеем ещё. Где лямку тянул?
– Под Москвой, в ПВО.
– Ванька служит в ПВО, морда – во, и жопа – во! – необидчиво захохотал Колька, и Иван тоже улыбнулся в ответ: – Сначала надо к военкому, у меня время назначено. Уже вышло. Так что пора.
– Так у меня тоже назначено, – спохватился Колька, – погнали, потом покурим. А я в морской пехоте служил, в Калининграде…
Малое время спустя, двери военкомата вновь распахнулись и выпустили бывших солдат на волю. Посмотрев дружно на проставленные в военных билетах штампики, и вспомнив прослушанные наставления от военкома, сердитого на вид, и доброго внутри, они облегчённо вздохнули. Вот она, воля вольная, беги куда хочешь, делай, что взбредёт в голову. И никаких нарядов вне очереди. Осмотрев родные окрестности, они радостно засмеялись, глядя друг на друга уже не как дембеля, а как обычные штатские ребята.
– Так мы ещё не знакомы, – спохватился вдруг Колька, и протянул товарищу руку: – Николай, что по-гречески означает «победитель народов».
– Иван, – крепко пожал протянутую руку Ванька. И они оба дружно расхохотались, вспомнив рассказанную недавно прибаутку, и Колька удивился совпадению, покрутив головой. Так они познакомились, и сразу подружились.
– Побежали ко мне, мы с матерью возле ДК живём. Она нам картошечки наварит, с майонезом. Пообедаем.
– С майонезом? – удивился Иван незнакомому слову. – Это что, почему не знаю?
– Попробуешь, за уши не оттащишь, – хохотнул Николай, ценивший юмор. Он и сам любил пошутить, к месту и не к месту, какая разница. Лишь бы было весело.
– Да, ты-то вот знаешь, и я должен знать, – продолжал Иван цитировать строки из любимого фильма, и они быстрым шагом, хохоча, направились в гости к Николаю.
– Ты-то где проживаешь? – Николаю было интересно знать про нового друга всё.
– В подгорье, у бабули. Да я только вчера приехал. У неё две квартирантки из Чуварлей комнату снимают, бабёнки хоть куда. Вчера вечером отметили мой приезд, дерябнули водочки, я одну из них, постарше которая, успел в сенях потискать, она не против была. Хочешь, познакомлю?
– Найдём и получше, городских. В ДК на танцы сходим, и всё будет в ажуре, – Николай мыслил шире на этот счёт, и Иван не возражал: – Бабуля только вот вчера простыла, в сени часто выходила, а там холодрыга. Кашляет теперь, лежит.
– Ничего, оклемается. Вот мы и пришли.
Николай с матерью проживал в одном из двух деревянных бараков, находившихся сразу же за Домом Культуры. В первом. Они вошли в общий коридор, заставленный разной рухлядью до потолка, пробрались к нужной двери и очутились в маленькой комнате, похожей на пенал, до того она была узкой и с одним окном. У окна стоял стол, стулья, разделяя кровать с одной стороны комнатки, и диванчик с другой.
Повесили одежду на крючки у двери. Их встретила маленькая пожилая женщина с доброй улыбкой, на которую удивительно похож был, как две капли воды, Николай.
– Мама, это мой армейский кореш, Иван, – чмокнул её в щёку сын, располагаясь у стола. Иван сел рядом с ним, оглядываясь по сторонам.
– Обед готов? А то жрать охота, сил нет, – сказал Николай и шепнул Ивану: – Зови её тётя Настя, она любит, чтобы её так величали.
– Сейчас принесу, дважды уже разогревала, всё жду – пожду, никак не дождусь, – улыбнулась Ивану Колькина мать, оказавшаяся шустрой и весёлой женщиной. Вскоре друзья с аппетитом уплетали картошку с майонезом, пили чай с вареньем.
– Ну, как майонез, понравился? Мать у нас в майонезном цехе работает, так что мы им обеспечены. Ешь, не стесняйся, – щедро угощал друга Николай.
Взяв с диванчика гитару, он ударил по струнам и запел по-английски, лихо отбивая ритмы, аккомпанируя себе, и виртуозно исполняя соло при проигрыше. Ванька любил песни ливерпульской четвёрки, хотя слышал их редко, это ещё более сблизило ребят.
– На, сыграни, – протянул ему гитару друг, подустав немного.
– Да не умею я, – с сожалением констатировал Иван.
– Хочешь, я тебя научу играть, в два счёта. Вот, смотри. Это так просто, – и он показал, как надо отбивать ритмы.
Иван попробовал, вроде бы получается. Удивился. Обрадовался.
– Да ты у меня скоро на ритм – гитаре будешь бацать, а я соло вести, – воодушевился Николай, радуясь способностям друга, – ещё бас – гитариста найдём, и ансамбль создадим, все девки наши будут.
– На работу надо устраиваться, – охладил его пыл Иван, возвращая инструмент владельцу, – без денег особо не разгуляешься.
– Это точно, – приуныл Николай, отставив гитару в сторону. – Куда вот только.
– Пошли, моего отца навестим, если он дома, – Иван придумал, как им устроиться на работу. – Потом к дядьям моим сходим. У дяди Мити жена на релейном заводе в отделе кадров работает. Она ещё до армии меня туда устраивала. Слесарем.
– Это другой коленкор. Ну, ты и голова, соображаешь! – восхитился Николай, вскакивая со стула. – Тогда не будем терять время. Мама, мы насчёт работы сбегаем.
– Бегите-бегите, дай бог вам удачи.
Алатырь – городок маленький, автобусы ходят редко, к тому же они всегда переполнены народом, и многие ходят пешком, благо во все концы можно дойти за полчаса. Да ещё бесплатно. В больших городах говорят: поехали, съездим по делу, или ещё куда, а в Алатыре – побежали. Быстро, и ждать не надо.
И друзья побежали к Ванькиному отцу, на Сурско – Набережную улицу. Так она называлась потому, что располагалась на краю обрыва, ведущего в подгорье. С улицы далеко вокруг было видно, как внизу простирались улочки и переулки, дома, сады и огороды родного подгорья, спускающиеся почти к самой Суре, упираясь в рельсы железнодорожной ветки, ведущей от лесопилки до железнодорожного моста через реку.
Когда-то ещё в далёком детстве, когда Ванька с другом Витькой гоняли машинки в траве перед домом, лазили по деревьям до самого вечера, и угомонялись лишь тогда, когда Ванькина бабушка уводила его домой, а Витькина тащила вверх по ступеням крыльца упирающегося внука и просила: – Витюленька, не надо упрямиться, надо домой идти, чай с конфетами пить, умываться, да спать ложиться.
Тогда это и произошло, оставив в детской памяти неизгладимый след.
Уже стемнело поздним летним вечером, и вдруг какие-то всполохи озарили подгорье справа от их дома, зарево высветило сады, крыши домов, окна.
– Чево это такое, спаси хосподи нас от несчастий всяких, – всполошилась бабушка, первой увидевшая необычное явление природы. Все домочадцы, включая Ваньку с Витькой, высыпали во двор, тревожно вглядываясь в сторону зарева, недоумённо переглядывались, переговаривались вполголоса.
– Лесопилка горит, факт, – успокоил всех Ванькин дед. – Это далеко от нас, не дойдёт, не бойтесь. Разгильдяйство везде, никакого порядка. Сталина на вас нет, тудыттвою растуды, ети вас в печёнку, – напугал он всех напоследок, и ушёл спать, чертыхаясь. Разошлись и все остальные соседи, но долго ещё метались, бегали по чёрному небу и подгорью всполохи далёкого пожара, не давая заснуть людям.
Отец был дома. Трезвый, поэтому грустный, но встретил их радушно.
– Привет, ребята. Садитесь куда-нибудь, да вон на диван, – показал он в комнату, где у стены стоял большой диван-кровать, за ним на стене висел красивый дорогой ковёр. Посреди комнаты – круглый стол, стулья вокруг. Над столом красовалась причудливой формы люстра. Платяной шкаф сверкал полировкой. Обои новые, пол крашеный, на полу тоже ковёр. На стенах – картины в рамах.
– Ого, Иван, отец у тебя богато проживает, – отметил Николай, оглядевшись, и рассаживаясь на диване. В карманах у него звякнуло, и отец оценил этот звук улыбкой.
– Давно из армии прибыл? Что же к отцу сразу не пришёл, сын называется. Как-никак я твой отец, и это твой дом, – обвёл он широким жестом комнату. – Небось бабка твоя напела про меня всякого.
– Да нет, просто у неё решил пока пожить. А там видно будет. На работу надо устраиваться, мани-мани зарабатывать, – друзья засмеялись, и отец тоже. Все в Алатыре любили пошутить, и отец не был исключением. Прокашлялся.
– Надо бы отметить ваш дембель. Я фронтовик, знаю не по наслышке, каково лямку в армии тянуть. Друг твой тоже отслужил? Будем знакомы.
Николай вскочил и с почтением пожал протянутую ему длань фронтовика и свободного художника, снова звякнув карманами.
– Николай, – широко и белозубо заулыбался он, выхватывая из карманов две бутылки водки. Иван тоже извлёк из-за пазухи и карманов бутылку вина и несколько бутылок пива. Свёртки с закуской.
– Вот это по-нашему, – обрадовался отец, – с этого и надо было начинать. А то я на мели сижу. Пошли на кухню.
Они вышли на кухоньку с оконцем: это была пристройка – засыпушка, сработанная отцовыми руками, когда Иван был ещё совсем пацаном, и помогал ему таскать доски, разводить цемент для фундамента. На стенках висели иллюстрации художников-передвижников, прикреплённые кнопками, это создавало определённый уют и говорило о принадлежности хозяина к творчеству. Была ещё печка, разделяющая комнату с кухней. Такая знакомая и родная. Когда они всей семьёй жили здесь, Ванька на ней спал.
На столе у окна появилась нехитрая закуска: колбаса, хлеб, килька в томате, и просто развесная, в кульке. В центре стола возвысилась батарея спиртного. Звякнув стаканами, они выпили со встречей, и Иван был рад, счастлив, сидя в родном доме с отцом и другом. Что может быть лучше и дороже этого?
– Горчички хотите? – отец достал с полки старую засохшую горчицу. – Сойдёт за третий сорт, налетайте. – Все засмеялись. Вскоре стол опустел, и друзья засобирались в путь-дорогу, дел у них было много впереди. Надо торопиться.
– Отец, я хочу к дядьям сбегать. Пусть дядя Митя свою жену попросит, нас на релейный завод устроить, на работу. Было бы неплохо.
– Бегите, я тоже скоро подгребу, дела у меня есть неотложные, – кивнул отец, собирая опустевшие бутылки в авоську. Друзья понимающе переглянулись и, быстро одевшись, выбежали на улицу.
– Отец у тебя мировой мужик, художник, – уважительно сообщил Николай другу. Тот кивнул в ответ, совсем как его отец недавно. – А мать где?
– Она с новым мужем и братом Вовкой в Мурманске теперь живёт. Бусоргин Лев Игнатьевич, может, знаешь? Учитель физкультуры.
– Да знаю я его. Выпивоха ещё тот, у него жена от рака умерла, тоже училка была.
Они пересекли центральную улицу Ленина, и вышли на Стрелецкую. Все свои школьные годы Иван ходил этим маршрутом в школу, с первого класса.
– Я здесь учился, – кивнул он на школьное одноэтажное зданьице в глубине двора, – целых четыре класса, потом нас в главное здание перевели, на Комсомольской улице.
– А здесь мой папашка живёт с новой семьёй, – показал Николай на прочный деревянный дом рядом со школой. – Мы с матерью одни проживаем, сам видел. А вон там, на углу напротив, сестрица моя двоюродная, Валька, гнездится. Надо познакомить тебя с ней. Красивая девка, хоть и оторва, если бы не сестра мне, сам бы приударил за ней, – заржал Николай, по-приятельски похлопывая Ивана по плечу.
Колькин отец был чуваш по национальности, ушёл от них уже давно и жил другой семьёй. Колька стыдился, что отец у него чуваш, так как все ребята вокруг были русские, и он скрывал это, хотя на лице его явственно проступали черты инородца. Мать у него русская, и он получился красавцем-метисом, полукровкой. Все в городе знали о его тайне, но молчали, щадя его самолюбие, и лишь за глаза называли: Колька Васильев, чуваш, и все понимали, о ком идёт речь.
Друзья почти бегом спускались по Комсомольской улице вниз по уклону, к станции, не доходя до которой квартала два, на улице Куйбышева, 14, проживали Ванькины дядья. И этот маршрут был ему так же знаком: сколько раз он хаживал по нему, или ездил на велике в гости к дядьям и бабушке, когда она была ещё жива.
– Хочешь, анекдотец расскажу? – Кольке скучно было идти просто так:
«Дружок один говорит своему корешу:
– Хочешь в групповухе участвовать?
– Да ты што, – возмутился кореш, – нет. А што?
– Тогда я тебя вычёркиваю.
– А кто остаётся?
– Как кто, я и твоя жена!» – Колька громко хохочет на всю улицу, привлекая внимание прохожих. Ванька усмехнулся для приличия, хотя анекдот ему не понравился. Его интересует совсем другое:
– А ты читал, скоро наши космонавты на Луну полетят. Может, и мы к старости слетаем, как туристы. Как думаешь?
– Тоже мне размечтался. Нам и здесь неплохо.
– А что, я бы полетел…
Они подошли к двухэтажному дому: низ кирпичный, верх деревянный, поднялись на второй этаж по крутой скрипучей лестнице, и оказались в квартире дядей, где за круглым столом у окошек расположилась компания мужиков, сражающихся в шахматы на деньги: по рублю за партию, то есть за выигрыш одного из двух бойцов.
Баталия была в самом разгаре.
– А, Ваня, проходите, – первым увидел их дядя Юра, он был в просторной вельветовой куртке, скрывающей горбы на груди и спине. Они сдавливали его с двух сторон, и дяде Юре было тяжело дышать, как рыбе, выброшенной на берег. Но он не сдавался, был весел и всегда смеялся громче всех, так как был ещё и глуховат.
Иван с Николаем присели на диван, и оттуда наблюдали за ходом игры.
– Ну, всё, тебе шах и мат! – дядя Митя убрал с шахматной доски королеву противника, и водрузил на её место свою, рядом с чужим королём. Все облегчённо выдохнули и засмеялись, игра им понравилась.
– Ну, ты и мастер на выдумки, Димитрий. Как ловко подкрался к его королю, я и не заметил, – восхитился Виктор Шереметьев, усмехаясь хитрым лицом. – Всё, гони рубль и вылазь из-за стола, – хлопнул он по спине красного от переживаний здоровяка.
– Да, слон, проигрался ты в пух и прах, похудел на рубль, – подзуживали остальные, наблюдая, как здоровяк вытащил из кармана мятый рубль и нехотя положил на стол.
– Ничего, в другой раз отыграюсь, – тряхнул он упрямой головой и встал, оказавшись к тому же высоченным детиной под потолок. Слон, одним словом.
– Теперь ты садись, твоя очередь, – предложил Виктору Ванькин отец, ухмыляясь. – Готовь рупь. Митя вчера весь вечер партии по книжке Кереса разбирал.
– Нашли дурака, – хохотнул Виктор. – Митя за рубль удавится, но не проиграет. Сам садись, а мы посмотрим пока, поучимся.
Отец не возражал, и сел напротив брата, подмигнув сыну с его приятелем. Он тоже изучал Кереса и неплохо играл в шахматы. Битва гроссмейстеров началась, и это было надолго. В комнате воцарилась тишина…
По вечерам дядя Митя с братьями штудировали иногда книгу Пауля Кереса «Сто партий», от нечего делать. Разбирали партии гроссмейстеров, изучали дебюты, например: дебют четырёх коней, сицилианская защита, каро – канн, ферзевый гамбит, и тут на глаза дяде Юре попалась партия: Шмидт – Керес. В ней Керес выбрал дебют – староиндийскую защиту, а дядя Юра обожал индийские фильмы с Радж Капуром. Он корпел над этой партией целую неделю, и потом стал выигрывать у ребят. Однажды выиграл даже у брата Мити, чем и прославился.
– Я играю, как Шмидт, – хвалился он, – если не выиграю, так на ничью сведу.
С чьей-то лёгкой руки к нему приклеилась кличка «Шмидт», которой он очень гордился. И благодаря которой стал известен в городе, как авторитет, и глава подгорной шпаны. Тем временем, число любителей шахмат росло, играли летом в горсаду, зимой у дяди Мити на квартире. В ней перебывали все шахматисты города. С годами в Алатыре образовался шахматный клуб, и в этом была немалая заслуга дяди Мити и его братьев.
– Ладно, посидели, пора и честь знать. Побежали в парикмахерскую, там нас Машка Стародымова ждёт, я с ней договорился. Покрасит нас басмой в чёрный цвет, будет полный улёт, – шепнул Николай Ивану, и тот кивнул, вставая с дивана:
– Мы пошли, прогуляемся, – сообщил он отцу с дядьями, и те тоже кивнули ему, не возражая. Дядя Юра похлопал по радиоле, стоящей у окна на тумбочке:
– Заходите почаще, пластинки покрутим, – и помахал ребятам рукой на прощанье: – Сами видите, матч века идёт!..
Друзья мчались вверх по улице, к парикмахерской, которая находилась на пересечении улиц Комсомола и Ленина, в самом центре города, напротив кинотеатра «АРС» и Горсада. Сколько любимых фильмов посмотрел Иван в этом кинотеатре, не перечесть. Николаю не до детских воспоминаний.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?