Читать книгу "Горячее Белое море"

Николай Свечин
Горячее Белое море

© Свечин Н., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Автор благодарит за помощь при написании этой книги архангелогородцев Дмитрия Коржева и Георгия Гудим-Левковича, а также мурманчанина Александра Попова

Глава 1
Разговоры, предчувствия, ожидания

Капитан Николай Лыков-Нефедьев сидел в буфете первого класса станции Витебск и с удовольствием цедил горячий чай. В последнее время железные дороги империи начали давать сбой: то поезд опоздает на несколько часов, то в буфете не окажется свежей провизии, и некому предъявить претензию… Здесь же, в Витебске, все было, как до войны: чисто, аккуратно, по мирному уютно. И чай правильный, и оловянный подстаканник начищен до блеска. Хорошо…

Разведчик пробирался в Царскую ставку с личным посланием комкава Юденича наштаверху Алексееву[1]1
  Комкав – командующий Кавказской армией. Наштаверх – начальник штаба Верховного Главнокомандующего.


[Закрыть]. Когда командующий вручал офицеру письмо, то сказал:

– Никому! Только лично в руки его высокопревосходительству.

– Слушаюсь. Дождаться ответа?

– Желательно. Если, конечно, он найдет это возможным. Человек занятой – вся война на нем висит. Спросите его, можно ли рассчитывать на ответ в разумных пределах. Если Михаил Васильевич ответит, что перегружен и ответа придется ждать долго, возвращайтесь в армию.

Капитан опять прильнул губами к стакану и блаженно зажмурился. И место он выбрал удачное! За печкой, которую, понятно, в июле не топили, зато она закрывала кавказского гонца от посторонних глаз. Кто-то невидимый за углом печи тоже хлебал чай и что-то жевал. Вдруг этот человек сказал вполголоса:

– Мвака!

Николай даже подскочил. «Мвака» было их домашнее, семейное слово, означавшее вкусную еду. На всем белом свете его теперь знали лишь три человека: брат Павел, сестра Шурочка и отец. Сестра жила в Париже и никак не могла оказаться в вокзальном буфете в Витебске. Да и голос мужской. Брат или отец? Капитан высунулся и оказался нос к носу с Павлукой. Тот сидел с таким же чайным стаканом в руке и уписывал колоссальный бутерброд с ветчиной.

– Брюшкин! Ты как тут оказался?

Тот немедленно отреагировал:

– Капитан Чунеев![2]2
  Брюшкин – семейное прозвище Павла, Чунеев – Николая Лыковых-Нефедьевых.


[Закрыть] Как вы разговариваете с подполковником? Под арест отправлю!

Братья обнялись. Николка через секунду отстранился: точно, на плечах у Брюшкина красовались новые погоны с двумя просветами и тремя звездочками. Во дает!

– Быстрое у вас на Западном чинопроизводство. У нас, на Кавказском, радуйся, что не разжаловали.

– Воевать надо лучше, – съязвил Павлука. – Примерно, как мы с Эвертом[3]3
  А. Е. Эверт – главнокомандующий армиями Западного фронта, на котором воевал Павел.


[Закрыть]. Хочешь половину бутерброда?

– Да ну его. Лучше скажи, когда присвоили?

– Вчера в Могилеве объявили приказ. Дядя Витя лично погоны вручал.

Генерал-майор Таубе уже второй год состоял в Ставке представителем ГУГШ[4]4
  См. книгу «Тайна мыса Пицунда».


[Закрыть] по вопросам разведки. А Ставка квартировала в Могилеве.

Братья сели друг напротив друга и продолжили расспросы. Младший в чине спросил старшего:

– Отца там не видел? Он из Гагр поехал в Могилев, отчитываться по нашей операции[5]5
  См. книгу «Кубанский огонь».


[Закрыть].

– Целые сутки вместе провели, – ответил подполковник. – С отчетом возникли проблемы. Принц Ольденбургский потребовал арестовать тех, кто посмел очернить его друзей-шпионов. И отца вместе с Азвестопуло сочли за лучшее спрятать на время от августейшего гнева, с какой целью командировали к черту на кулички, на этот раз за полярный круг.

– Ох… Из пальм в сугробы?

– Да. С Черного моря на Белое, на Мурман и в Архангельск. Там…

Павел понизил голос до крайности:

– Там тоже цирлих-манирлих, еще хуже, чем на Черном море. Совсем шпионы распоясались. Отца посылают их приструнить.

Тут в буфет зашел старший кондуктор могилевского поезда, на который пересаживался Чунеев, и объявил, что через пять минут они отправляются. Братья торопливо простились, и капитан направился в свой вагон.

Через сутки он представлялся барону Таубе. Виктор Рейнгольдович стал сокрушаться:

– Тут у меня было паломничество Лыковых. Сначала твой папаша, потом брат, теперь ты. Собрать бы вас всех вместе, а? И посидеть, покалякать, винца попить… Когда только эта чертова война кончится?

– А в самом деле, дядя Витя, когда? Ты генерал, тебе виднее.

– Кончится, когда всем надоест убивать друг друга.

Генерал встал напротив окна, бросил взгляд на Днепр.

– Течет и течет и еще тысячи лет будет течь. Мудро задумано природой. А мы, люди, дураки. Нам все требуется проливать кровь, жечь, стрелять, взрывать… Пятнадцать с лишним миллионов русских мужиков взято под ружье. Представляешь, Николай? Целое государство среднего калибра, наподобие Сербии. Резня им уже до смерти надоела, извини за дурной каламбур. Ребятам хочется домой, землю пахать. Но никто их не отпустит, потому что кучка идиотов мечтает о Проливах. Не могут они спать спокойно, пока не завладеют Босфором и Дарданеллами.

Виктор Рейнгольдович говорил раздражительно, от сердца. Чунеев невольно поежился. Чувствовалось, что генерал смотрит в будущее почти с отчаянием.

– Страшно тебе? – спросил вдруг старый разведчик молодого.

– Пока нет. Мы еще можем драться и можем победить.

– Юность бесшабашная… Победить мы уже не можем. И мне давно уже страшно, Николка. Когда народ сорвется с цепи и начнет все крушить, вспомни этот разговор. И успей, прошу тебя, вовремя спрятаться, не лезь на рожон. Их уже не остановишь, береги свою голову.

– Не понимаю. Народ сорвется с цепи? Вы это о революции?

– О ней. Только многие плохо понимают, что такое революция по-русски. Пушкин понимал и боялся бунта бессмысленного и беспощадного. Девятьсот пятый год что показал? Озверение, взаимное озверение. Только их больше, чем нас. И теперь у них винтовки, пятнадцать миллионов заряженных винтовок. Ребята помнят про Кровавое воскресенье, про Ходынку, про гигантское имущественное неравенство. А тут еще мы, командиры, научили их убивать. Научили и приучили. Поэтому мне страшно.

– И что делать, дядя Витя?

– Поделать ничего нельзя, мой мальчик. Остается ждать.

– Жить со страхом в душе?

– Да. Этот страх, постоянная готовность к худшему могут спасти того, кто от ужаса защищен своей сильной волей. Знает, опасается, но его не парализовало, как других. Из людей подобного склада вырастут новые вожди. Прапорщики и поручики проскочат в командующие дивизиями и армиями. Когда начнется гражданская война и русские примутся убивать русских.

– И…

– И это возможно уже через год, много два. Николая Александровича Романова попросят очистить трон. Недалекие политики думают, что этим и закончится революция. Они станут властью, после чего Россия сразу оздоровится. Идиоты…

Таубе вдруг осекся и резко сменил тему:

– Дай мне письмо Юденича, я вручу его наштаверху.

– Николай Николаевич приказал мне передать письмо лично в руки.

– Раз так, пойдем вместе к Алексееву.

Они спустились из кабинета барона на первый этаж. В приемной сидели и стояли несколько генералов и старших офицеров, они негромко переговаривались.

– Кто у него? – спросил Таубе адъютанта.

– Великий князь Александр Михайлович. Уже час сидит, вон какую очередь собрал…

К удивлению Николки, барон спокойно, как имеющий на это полное право, зашел в кабинет наштаверха без доклада. Через минуту он вышел и сообщил капитану вполголоса:

– Приказано тебе быть здесь через три часа. Есть время пообедать.

Разведчики отправились подкрепиться. Таубе рассказал гостю, что теперь у жителей Царской Ставки есть выбор. Когда главковерхом был великий князь Николай Николаевич, «мозг армии» напоминал мужской монастырь. Людей было мало, каждый занимался своим делом, женщины не допускались, как и развлечения. Когда взялся командовать государь, все быстро поменялось. Сам примерный семьянин, он охотно разрешал семейным чинам Ставки вызвать в Могилев своих жен. Лучшие квартиры губернского города мигом оказались разобраны. Жены организовали салоны и создали запрос на увеселительные заведения. За полгода правления государя в Могилеве появились два театра, первоклассный ресторан, три новые гостиницы с хорошими буфетами и даже кафе-шантан. Теперь вечерняя жизнь била ключом. Из отданной немцам Варшавы прикатили дорогие проститутки и скрасили быт холостякам…

– Но мы с тобой поедим в нашей столовой, – подвел итог своей лекции барон. – В ресторане кормят чуть лучше, зато там не поговоришь. Дым коромыслом.

Столовая для офицеров и военных чиновников помещалась неподалеку. Виктор Рейнгольдович провел капитана в генеральский зал, где в этот час было пусто. Официант принес карту, Таубе не стал показывать ее гостю, а сразу заказал на правах завсегдатая:

– Зразы «Нельсон», ботвинью с белугой и беф-брезе самаритен.

– Еще бы супчику… – скромно добавил Николка.

– Суп «Мари-Луиз», – подхватил генерал. – Ну и сам знаешь, чего еще.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – ответил официант и мигом притащил бутылку коньяка «Барбаресо».

Капитан смутился:

– Мне же потом идти к наштаверху… А запах?

Генерал ответил:

– По две рюмки перед обедом пьет государь. Значит, и нам можно. За три часа запах успеет выветриться.

Военные угощались не спеша. Виктор Рейнгольдович понимал, что сын его друга хочет знать из первых рук важнейшие новости. Не каждый день кавказцы попадают в Ставку… Он сообщил о планах главного командования на второе полугодие. Первая половина 1916 года сперва не дала русским ничего, кроме огромных потерь. Но летом выручил Брусилов: Юго-Западный фронт под его началом погнал австрийцев обратно к Карпатам. Огромное количество пленных, гигантские трофеи, забытая уже эйфория в тылу. Газеты захлебывались от восторга, общественные настроения напоминали первые дни войны – все ждали победы на юге, чтобы перенести затем удары на Берлин.

– Так вот, все это ерунда, – огорошил генерал капитана. – Австро-Венгрию мы из боя не выведем – Германия не позволит. Сейчас Брусилов наткнется на Ковель, и победные реляции сразу закончатся. С войсками Кайзеррайха воевать у нас покуда кишка тонка. В том числе и у Алексея Алексеевича[6]6
  Брусилов Алексей Алексеевич.


[Закрыть].

– И чем закончится наш успех?

– Сотнями тысяч убитых в очередной раз.

– То есть мы не сможем победить Четверной союз[7]7
  Германия, Австро-Венгрия, Турция и Болгария – противники Антанты.


[Закрыть]?

– Почему? Сможем, если война продлится еще год-полтора.

– Дядя Витя, объясни дураку с далекого Кавказа, почему войне не продлиться еще год-полтора? Совокупность ресурсов России и ее союзников намного превосходит потенциал наших противников. По численности населения, например, нас в четыре раза больше, чем в Центральных державах. Войну на истощение мы безусловно выиграем.

– Ты прав, Чунеев. Прав в теории, с головой у тебя все в порядке. Но есть факторы, которые ты не учитываешь. Усталость армии, например. Или жеребьевку общинных земель.

Лыков-Нефедьев недоуменно вскинул брови:

– При чем тут это?

– Очень даже при чем, – пояснил Таубе. – Реформы Столыпина в сельском хозяйстве забуксовали, ему не удалось разрушить общину. Больше половины крестьянских владений до сих пор принадлежит мужикам на птичьих правах. Всем – значит никому конкретно. Как правило, раз в двенадцать лет мирской сход перераспределяет наделы. Там ведь есть плохая земля, есть среднего качества и есть хорошая. За хорошую всегда идет драка, вожди общины жульничают, объегоривают своих менее сообразительных товарищей. Очередная всероссийская жеребьевка предстоит в следующем году, весной. А тут мобилизация, кто послабее, угодил в окопы. Из кулаков значительная часть словчила, купила подложные справки о болезнях или пристроилась в разные комитеты помощи фронту. Смикитил уже?

– Мужики на фронте чувствуют себя обманутыми? Полагаете, они перестанут воевать, попросятся домой, чтобы лично горлопанить на сходе?

– А ты не иронизируй над этой темой, – одернул генерал капитана. – Весьма серьезная она и болезненная для главного в стране сословия. А от Петрограда до линии фронта всего четыреста верст. Если дать слабину, тевтоны быстро ею воспользуются. Причем солдатики с отчаяния могут не домой побежать, а в плен. В Германии сейчас два с половиной миллиона пленных Антанты. Из них две трети – русские!

Николай начал горячиться:

– Кто же отпустит мужиков с фронта в военное время? За дезертирство накажут по всей строгости. Власть достаточно сильна для того, чтобы поддерживать дисциплину.

– Ты хоть знаешь, сколько уже сейчас в России дезертиров?

– Ну… много, надо полагать.

Таубе посмотрел лютым волком:

– Если считать вместе с уклонистами, то почти два миллиона.

Лыков-Нефедьев воскликнул:

– Не может быть! Два миллиона штыков, семьдесят дивизий прячутся по лесам?

– Я же сказал – вместе с уклонистами. Те, кто не явился на призывной пункт, формально еще не дезертиры. Или еще много таких, которые ехали на фронт, но не доехали – сбежали по дороге. Их толпы болтаются в прифронтовой полосе каждого из фронтов и даже по окраинам Петрограда.

– У нас, на Кавказе, такого нет.

– Ваш Кавказ – второстепенный участок, все решается и решится на главном направлении.

Капитан не сдавался:

– Только что ужесточили наказание за дезертирство. Теперь за это могут приговорить к смертной казни. Мера отрезвит многих.

– Могут и даже приговаривают, – ответил генерал-майор. – А что с ними происходит дальше, знаешь? Никаких расстрелов нет и в помине. Выносят приговор и откладывают его исполнение до окончания войны. Поскольку тогда царь объявит всеобщую амнистию. Ну, чтобы не убивать человека… А до окончания войны приговоренного к смерти посылают обратно в действующую армию. А тех, кто сбежал не с фронта, а из запасного полка, вообще не судят, тоже суют в окоп, и он считается переведенным в другую часть без всякого суда. Получается фарс вместо наказания.

– Если делать это бесконечно, последует взрыв, – констатировал Николка. – Наказание без наказания расслабляет людей.

– Наконец дошло, – поддел собеседника Таубе. – Для того я и ввожу тебя в курс дела, господин капитан из провинции, чтобы знал, к чему готовиться. В стране наблюдается общее понижение государственных инстинктов. Всем на всех наплевать. Каждый думает только о себе, патриотизм вышел из моды.

– Все равно я не согласен, – возразил Чунеев. – Армия хоть и устала, но столько уже пролито крови, что хочется довести начатое дело до победы. Иначе получится, что все жертвы были напрасны. Общество никогда не согласится с этим.

– Общество – это ты, я, и еще десять миллионов образованных людей. И даже между нами полно разногласий. А сто миллионов мужиков думают и чувствуют заедино. Им крест над Царьградом ни к черту не сдался, а вот жеребьевка наделов весной тысяча девятьсот семнадцатого года жизненно важна. Хочешь знать, я считаю, что следующий год будет последним в истории Российской империи.

– Даже так? – капитан чуть не поперхнулся ботвиньей. – Ты это серьезно, дядя Витя?

– Более чем. Смотри, как все сходится один к одному. Тупое упрямство нашего недалекого царя. Министерская чехарда и нарастающая импотенция власти. Раздрай между оппозиционными партиями – спорят, кто из них будет главнее в будущем республиканском правительстве. Распутин! Этот зверь один способен погубить в обществе последние следы обаяния царского имени… Усталость армии, насчет которой ты не спорил. Ведь кадровых офицеров раз-два и обчелся, их всех поубивали, теперь воюют прапорщики, которым нет дела до воинской чести. Нехватка оружия и снарядов все еще не ликвидирована. Генералы боятся германцев и не хотят поэтому наступать, предпочитают сидеть в обороне. Разруха на железных дорогах. Перебои с продовольствием – уже в сорока шести губерниях введены карточки на провизию. Дикий рост цен: людям не по карману купить мясо, зато рестораны забиты капиталистами, озолотившимися на военных заказах. А те же самые большевики, партия, опасность которой власти недооценивают, начали вести в войсках субверсивную[8]8
  Субверсивная – подрывная, вредительская.


[Закрыть] деятельность. Контрразведка сообщает: в ближних тылах одной из армий тайно обосновался некий Фрунзе, ловкий подстрекатель и боевик. В тысяча девятьсот седьмом году его не сумели повесить – он нашел лжесвидетелей, доказавших, что Фрунзе не стрелял в урядника. Хотя все знали, что стрелял. Дважды приговорили к петле, и дважды отменили приговор! Парень соскочил с виселицы, уехал на каторгу, оттуда сбежал и теперь мутит воду против войны. Как они говорят, мир без аннексий и контрибуций. И все вокруг ему помогают и покрывают, поэтому мы даже не знаем, в какой армии «товарищ Арсений» прячется[9]9
  М. В. Фрунзе под именем В. Г. Василенко служил в отделении Всероссийского земского союза при 10-й армии Западного фронта.


[Закрыть].

Капитан слушал и все больше хмурился. Видимо, из Эрзерума все происходящее казалось ему не столь безнадежным. Наконец он поддакнул своему учителю:

– Да, разрыв между монархией и обществом уже сделался колоссальным. Зачем он взял на себя верховное командование, если ни уха ни рыла в военных вопросах?

– Испугался, что великий князь Николай Николаевич как главковерх сделался популярнее его.

– И что с того?

– Дура-царица надула ему в уши, что может случиться переворот, – терпеливо пояснил Таубе. – И надо возглавить армию, пока не поздно, потому как в военное время эта сила самая влиятельная из всех.

Чунеев даже покрутил головой – не ослышался ли он?

– Переворот? Глупая страшилка: какой может быть переворот, когда говорят пушки?

– Ты забыл, что наша государыня – немка. И все убеждены, что она имеет тайный провод из Царского Села в Берлин, по которому выдает кайзеру Вильгельму военные секреты.

– Еще одна глупость!

– Согласен с тобой: этого нет и не было. Но народ озлоблен и охотно верит всему дурному, что рассказывают про царское семейство. Даже убеждены, что Александра Федоровна спит с Распутиным, когда муж торчит в Могилеве.

– Это и у нас говорят, но не офицеры, а денщики, – подтвердил Лыков-Нефедьев. – Юденич в Кавказской армии как свет в окошке. Ему верят. Алексеев тоже пользуется авторитетом.

– Вам, извини, легче, – проворчал барон. – Потому что вы режетесь с турками. На западе дивизии истекают кровью, особенно у кого враги тевтоны. Вот же умельцы! Ни одна держава в мире не может долго воевать на два фронта. А эти держатся и дают прикурить и нам, и французам с англичанами. Крепкий народ и крепкая армия… Ладно, давай допивай и пойдем в оперативное управление.

Точно в указанное время Лыков-Нефедьев вошел в кабинет наштаверха и вручил ему личное послание Юденича. Он впервые видел вблизи главного в русской армии человека, в одиночку решающего вопросы огромного масштаба. Среднего роста, весь какой-то неказистый, Алексеев выглядел утомленным и нездоровым. Не иначе, тяжело ему давалось возложенное на старые плечи бремя…

Генерал-адъютант пригласил капитана сесть, прямо при нем вскрыл пакет и прочитал текст – сначала наспех, потом заново, но уже более внимательно. Разведчик ерзал на стуле: ситуация смущала его. Алексеев почувствовал это и пояснил:

– Я лишь хочу выразить вам свое доверие. Поскольку понимаю, что Николай Николаевич послал с пакетом самого надежного и исправного офицера.

– Благодарю, ваше высокопревосходительство, – только и нашелся, что ответить, кавказец.

Прочтя послание, наштаверх не менее пяти минут раздумывал. Потом встал и протянул Николаю руку:

– Передайте Юденичу, что я согласен с каждым его словом. Когда придет время, мы с ним будем действовать согласованно. Ступайте.

Николка дренькнул шпорами и вышел. Он не видел, как Алексеев первым делом сжег письмо комкава в пепельнице.

Глава 2
Из огня да в полымя

За три дня до приезда Чунеева в Могилев туда явился его отец. Приехал из Пицунды, завершив важное дело, и хотел доложить о результатах наштаверху. Но мудрый Таубе одернул его:

– Не спеши, там еще пена не улеглась.

– Какая пена? – насупился статский советник.

– По имени принц Ольденбургский, вот какая.

– Обиделся за своих любовниц?

– И за них, и за управляющего имением, и вообще…

Барон рассказал другу, что случилось в Ставке на прошлой неделе. К государю прорвался принц Ольденбургский, хозяин Гагр, верховный начальник санитарной и эвакуационной части и по совместительству главный неврастеник августейшего семейства. После того как Лыков арестовал в Гаграх нескольких германских шпионов, принц рьяно заступился за них, обвинив контрразведку в шпиономании и фальсификации улик. Государь возмутился и приказал военному министру Беляеву освободить невиновных и наказать преступных очковтирателей.

Изложив это, Таубе слукавил и не сообщил сыщику, что было потом. У него имелись для этого свои соображения. Сначала Николай Второй и впрямь поверил своему главному эвакуатору. Но вечером к нему пришел Алексеев и рассказал, как все было на самом деле. Предъявил при этом некоторые документы и пояснил, что «принц Сумбур»[10]10
  Прозвище А. П. Ольденбургского в обществе.


[Закрыть] действительно пригрел у себя во дворце в Гаграх мощную германскую разведывательную сеть, которую статский советник Лыков успешно разрушил. Государь остыл: ладно, оставим, как есть. Только Сумбуру ничего не скажем, пусть думает, что мой гнев покарает дурных шпиономанов…

Таубе, стоящему за всей интригой, только это и требовалось. Он исполнял обещание, данное Гучкову. Тот готовил переворот в Петрограде и опасался, что Алексей Николаевич помешает заговорщикам убрать с улиц городовых. Октябрист и личный враг государя просил барона пульнуть сыщика из столицы на время волнений, чем дальше, тем лучше. Из этих соображений барон и послал своего приятеля в Гудауты, искать тайную базу германских подводных лодок. Базу статский советник не нашел, ее в устье реки Мюссеры не было и быть не могло. А вот стояночно-складочное место отыскал и разорил. И вернулся доложить о содеянном. Гучков негодовал: он еще не подготовил бунт, а Лыков опять в столице. И попросил барона вновь услать Алексея Николаевича в далекую и длительную командировку, которая, желательно, должна продлиться до самой революции.

Виктор Рейнгольдович разделял опасения Гучкова. Тот собирался ни более ни менее, как спихнуть Николая Второго с трона. Таубе всячески помогал ему в этом. Но Лыков пользовался большим авторитетом в полиции столичного градоначальства. Будучи человеком решительным и опытным, он действительно мог организовать силы полиции так, что переворот встретил бы со стороны правоохранителей сильный отпор. Десять тысяч вооруженных людей дадут по шапке кому угодно, если у них есть достойный вождь. Таким образом, сыщик ставил под угрозу планы думской оппозиции, мечтавшей о захвате власти. После этого жизнь Лыкова повисла бы на волоске… Он заимел бы столько могущественных врагов, что сладить с ними не помогли бы даже его чугунные кулаки.

Желая уберечь друга от опасности и одновременно сочувствуя планам Гучкова, генерал-майор решил убить двух зайцев одним зарядом. Для этого он вызвал в Ставку Павла Лыкова-Нефедьева, только что произведенного в подполковники. После чего усадил отца с сыном в своем кабинете и сказал:

– Слушайте, ребята, боевой приказ. Надо спасти Русский Север от германских шпионов.

Лыков только крякнул и откинулся на спинку стула. Тертый человек, он молча ждал продолжения. Но молодое поколение не проявило должной выдержки. Брюшкин сразу завелся:

– Дядя Витя, а что такое Русский Север? Чукотка, Ямал или Нижне-Колымск? У меня под Ригой дел до черта, германец прет и прет.

– Я имею в виду, юноша, – назидательно пояснил генерал, – Мурманское побережье и Архангельск. Именно оттуда сейчас идут для нужд армии военные материалы, оружие, боеприпасы. Строится Мурманская железная дорога, имеющая стратегическое значение.

После этого Таубе прочел семейству Лыковых длинную лекцию о возросшем значении Севера. Германский флот перекрыл Балтийское море. С вступлением в войну Турции Россия потеряла для экспортно-импортных операций и все свои черноморские порты. Остался только Архангельск – как в стародавние допетровские времена. Однако устье Северной Двины и Двинская губа на семь месяцев в году замерзают. С октября по май судоходство там невозможно. Англичане приобрели в Канаде несколько ледоколов и пригнали их в важнейший порт. Русские тоже увеличили число своих ледорезов, общим счетом их там теперь семнадцать. Но силенок не хватало: особо толстые пласты были им не по зубам. И тогда единственная артерия, питающая фронт и промышленность, оказывалась закупоренной.

Чуть западнее находился Кольский залив, который, благодаря восточной ветви Гольфстрима Нордкапскому течению, не замерзал. А когда это все-таки случалось, слой льда оказывался под силу ледокольному флоту. Идея создать там новый, круглогодично работающий порт высказывалась давно и многими, в том числе еще Витте. В 1894 году по заданию Александра Третьего он отправился на Русский Север. Государь поручил своему любимому министру узнать, «нельзя ли найти там такого рода незамерзающую гавань, где можно было бы строить большой военный флот, такую гавань, которая послужила бы нам главной морской базой». Морское министерство в это время уже создавало такую базу в Либаве. Вблизи границы с Германией! Витте облазил Кольский залив и написал по итогам командировки доклад о преимуществе этого места перед Балтикой. Вручил его государю, тот увез доклад в Крым, где вскоре и скончался. Новый император, Николай Александрович, идею министра финансов не разделял. И морские вопросы решал с моряками, а не штафирками. В результате огромные деньги были вбуханы в Либаву, где к концу века появился Порт Александра Третьего. Он был эвакуирован в первый же день Великой войны, а через десять месяцев после ее начала взорван и отдан германцам… Штафирка оказался умнее моряков.

Хитрый Витте не пал духом, а зашел с другого конца. Он предложил создать в Кольском заливе коммерческий порт. И указал подходящее для этого место: Екатерининскую гавань. Ход сработал: новый государь согласился основать на пустынных берегах новый город и назвать его Александровском – в память об отце. Город одновременно был объявлен уездным центром, взамен далеко отстоящей от моря Колы. Александровск вскоре получил электричество и водопровод, в нем открыли Мурманскую биологическую станцию, переведя ее с Соловецких островов. Но дальше дело не пошло. Коммерческий порт так и не сумел развиться. Мешало отсутствие путей сообщения с основной частью Европейской России.

Все изменила война. Нехватка оружия и боеприпасов, многих видов сырья, станков, оборудования, взрывчатых веществ больно била по сражающейся стране. Архангельский порт полгода простаивал. И тогда давняя идея Витте[11]11
  Стоит отметить, что не один Витте отстаивал идею создания крупного торгового и военного порта в Екатерининской гавани. Схожие мысли давно высказывали олонецкие и архангельские губернаторы, а также морской офицер А. Е. Конкевич.


[Закрыть] – создать на Мурмане новый незамерзающий порт – оказалась востребованной. А для порта требовалась железная дорога. С коммуникациями на Кольском полуострове было плохо. Рельсы из Петрограда доходили только до Петрозаводска. Архангельск связывала с Вологдой однопутная узкоколейка, не справлявшаяся с возросшим объемом перевозок. В результате правительственного решения о развитии Русского Севера Вологодско-архангельская дорога была перешита на широкую колею. Но с Мурманской чугункой все оказалось намного сложнее. Тянуть рельсы предстояло от Петрозаводска до Александровска на расстояние в 987 верст. Через Званку, Кемь, Кандалакшу, Сорокскую бухту, мимо озера Имандра, по дикой земле, через десятки рек и болот, в ужасном климате, в условиях полярной ночи и при отсутствии техники. Местность почти безлюдная. Плотность населения в Архангельской губернии всего 0,4 человека на квадратную версту. А на Мурмане 0,2 человека! Работать некому. Чтобы справиться со стратегическим заданием, власти привлекли к строительству на первом этапе наемных рабочих из Канады. И очень скоро раскаялись в этом. Канадцы требовали нормальных условий труда и быта и не терпели задержек в получении платы. Уже через несколько месяцев почти все они вернулись домой, проклиная немытую Россию. Строительство замедлилось, а военные грузы нужны были позарез. И тогда в болота Кольского полуострова были в большом количестве направлены военнопленные.

Когда генерал-майор дошел до этой темы, статский советник и свежеиспеченный подполковник навострили уши. Таубе подтвердил:

– Да, да, мы приблизились к самой сути вашего задания.

– Нашего? – отец покосился на сына.

– Вашего. Сейчас объясню.

Виктор Рейнгольдович разложил на столе карту Архангельской губернии.

– Вы знаете про Первую особую пехотную бригаду генерал-майора Лохвицкого, которая переброшена во Францию по просьбе нашего союзника – французского правительства. Бригада добиралась до Марселя длинным путем. Сели в Москве в эшелоны, доехали до Харбина и Даляня, потом погрузились на пароходы и поплыли в обход всей Азии – через Сайгон, Коломбо, Суэц… Их дорога заняла много времени, союзникам это не понравилось. А наготове еще три бригады двухполкового состава. Их было решено перебросить на Западный фронт коротким путем, через Архангельск. Летом – осенью этого года, до завершения навигации. Секретная операция! Люди поплывут студеным морем. Много людей, общей численностью… (Таубе заглянул в бумаги) сорок четыре тысячи сто восемьдесят три человека. В том числе аж три генерала и почти семьсот офицеров, не считая экипаж крейсера «Аскольд», это еще сто пятнадцать моряков. Кроме русских поплывут около девяти тысяч военнопленных из числа тех, кто выразил согласие воевать на стороне Антанты.

Лыковы поняли, кого имел в виду генерал. Среди попавших к нам в плен солдат Четверного союза оказалось много таких, кто отправился в бой не по своей воле. Такие сдавались при первом удобном случае. Это были, например, эльзасцы – германцы по паспорту, но французы по крови, чья земля была отторгнута у Франции по итогам Франко-прусской войны 1870 года. Они мечтали о возвращении Эльзаса и Лотарингии в состав Третьей республики[12]12
  То есть Франции.


[Закрыть]. Кроме этих патриотов рвались к своей нации жители Южного Тироля – провинции Австро-Венгрии, населенной преимущественно итальянцами. Париж и Рим просили Петроград освободить этих людей и дать им возможность завоевать с оружием в руках право соединиться со своим народом. Эльзасцев и тирольцев собирали по лагерям военнопленных и свозили в Архангельск, чтобы отправить на Запад.

– Войска, включая иностранцев, будут переброшены главным образом на Салоникский фронт[13]13
  Салоникский фронт был создан осенью 1915 года после высадки в греческом городе Салоники англо-французского экспедиционного корпуса. Целью ее было помочь сербской армии, которую вытеснили из страны соединенные силы австрийцев, германцев и болгар. В дальнейшем фронт был усилен русскими и сербскими частями.


[Закрыть], – продолжил Таубе. – Но и в самой Франции наши солдатики тоже повоюют. Однако для этого им надо сначала туда доплыть. А германские подводные лодки уже подстерегают их в Баренцевом море. Алексей Николаевич после командировки в район мыса Пицунда стал большим специалистом по борьбе с «у-ботами»[14]14
  «У-боты» – немецкое название подводных лодок.


[Закрыть] (в голосе барона прозвучал сарказм). И верховное командование решило направить его на этот раз на Север, разогнать вражеские силы и обеспечить безопасную проводку кораблей с войсками.

– Из огня да в полымя, – ввернул статский советник.

– Соглашусь: крутенько тебе приходится, – кивнул начавшей лысеть головой барон. – Но, милый мой, – война. Тут не до синекуры. Особенно пугает наше командование эта экспедиция после гибели Китченера.