Текст книги "Наследство последнего императора. 2-й том"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nasledstvo-poslednego-imperatora-2-y-tom-276324.jpg)
Автор книги: Николай Волынский
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– За это огромное вам спасибо, товарищ Неволин, – сказал Яковлев.
– Ладно-ладно, не перебивай, Костя, – недовольно отозвался Неволин. – Ты же знаешь, я этого не люблю…
– А ты не задерживай, не томи душу нашего военспеца, – сказал Яковлев.
– Скажи, комиссар, а у тебя как с куревом? – неожиданно спросил Неволин. – Хоть бы угостил боевого товарища!
– Конечно! Что же ты, брат, молчал? – отозвался Яковлев. – Я-то думал, ты не куришь…
– Такую кашу заварили на всю Россию, тут не то, что закуришь – запьешь, – вздохнул Неволин. – Но пить в такие времена нельзя вообще, по-моему!
Новосильцева и Гончарюк переглянулись. Она незаметно подмигнула матросу.
Неволин взял кисет у Яковлева, понюхал.
– Что это у тебя здесь? Монпансье?
– Это табак, Вася, из Питера. Очень хороший, – ответил Яковлев. – Трубочный. «Кнастер» называется.
– Да-а-а… – протянул красноармеец. – Аж слюни текут. Так бы и съел. Нет, ты давай мне чего попроще.
Бывший эсер Росляков протянул ему свой кисет.
– Вот, это оно! – одобрил Неволин. – Родная рабоче-крестьянская махорка! – он высыпал щепотку на ладонь и рассмотрел внимательнее. – Смотри-ка, и корешков достаточно. Забористый, видать!
– Забористый – да, верно! – отозвался Росляков. – Не тяни, продолжай.
– А газетка найдется?
Росляков подал ему кусок номера «Известий». Неволин сбоку оторвал полосочку и скрутил козью ножку.
– Газетку я возьму себе – ничего? – спросил он у Рослякова. – Давно не было свежих в наших краях. Закрутить махорку не во что.
– Возьми и дальше говори!
Попыхтев сладковато-острой махоркой, Неволин повернулся к Новосильцевой:
– Ну, в общем, в Тюмень прибыли. Бусяцкий командует разделиться на два отряда – по пятьдесят человек. Один идет немедленно в Тобольск. Другой немного погодя должен ждать бронепоезд московский. Первый отряд ушел, потом и мы выступили через час. Когда проехали приблизительно половину дороги, Бусяцкий нас остановил в деревне. И говорит, что с московским отрядом едет комиссар Яковлев, нам надо его обождать. Пропустить московский отряд и идти следом – на расстоянии, чтобы не обнаружить себя. Ну, мы выступили.
– Сколько говоришь, в первом отряде было народу? – спросил Зенцов-старший.
– Я ж тебе сказал – полста штыков!
Зенцов повернулся к младшему брату и многозначительно кивнул.
– Так вот и следовали за тобой, товарищ комиссар, – добавил Неволин. Он сделал несколько затяжек и продолжил:
– Приехали, значит, сюда в Тобольск. Приходит опять к нам Бусяцкий и говорит: «Вот сюда приехал комиссар Яковлев и хочет увезти Романова в Москву. А нам предстоит такая задача: во что бы то ни стало предоставить царя в Екатеринбург. Предлагаю сделать так. У Яковлева девять пулеметов, а пулеметчиков всего двое. Вот я ему порекомендую пулеметчиков своих к его пулеметам, и поедем вместе. По известному сигналу вы должны напасть на них, отобрать у них все оружие и Романова. Наши пулеметчики начинают расстреливать яковлевский отряд изнутри, тут и мы наваливаемся, отбиваем Романова – и будь здоров, комиссар». Вот так, – заключил Неволин. – И всё, и никто из моих товарищей на его слова не возражает. Я тогда один запротестовал, разговорил товарищей, и эта выдумка их не удалась, и Бусяцкий ушел. Приходит через час. Говорит: «Комиссар Яковлев предъявляет фальшивые мандаты от Совнаркома. Мы решили взять его с поличным. Теперь оказалось, что он собирается вывезти царя не в Москву, а за границу, прямо в Берлин, к немцам, родственникам царицы. Это измена. Троцкий с Нахамкесом заключили тайный договор с генералом Гофманом!»
– Смотри– ка! – восхитился Росляков. – Даже Гофмана знает2626
Командующий германской армией на Восточном фронте. Участник переговоров в Бресте.
[Закрыть]!
– А ты как думал! – ответил Неволин. – Газеты читает. Хоть не каждый день. А его дружок Голощёкин считай каждую неделю в Кремль ездит, а потом нас просвещает… «Стало быть, Яковлев на самом деле царя с семьей к немцам решил отправить. И еще Яковлев собрался отправить немцам два эшелона с золотом».
– Это тоже я? Золото немцам? – восхитился комиссар Яковлев.
– Да, Костя, ты! И не отпирайся. Кто же у нас, в наших краях еще так много занимался золотом? Ты не перебивай, а слушай. Я не могу здесь с вами долго чаи гонять… У меня свои командиры есть, – усмехнулся он.
– А почему бы тебе, Василий Алексеевич, не остаться с нами? – предложил Росляков. – Рискуешь ведь. Не возвращайся.
Неволин тяжело вздохнул.
– Думаешь, я не хочу остаться? Хочу. Но там никого из наших нет. Ну, и ты не мешай! Значит, Бусяцкий дальше говорит: «Допустить, чтоб Яковлев выкрал коронованного палача, советская власть не может. Мы хотели упредить Яковлева. Но не получилось, потому что, помимо Яковлева, здесь, в Тобольске, в охране Романовых есть еще и белый прислужник Керенского: клеветник или, по-нашему, по-простому, – клеврет. Это царский полковник Кобылинский. Он Николашку нам без боя не отдаст. И он обязательно будет заодно с Яковлевым. Нам нельзя вступать с ними в драку. Силы неравны. И вот мы тот старый план бросили, а теперь по-другому решили»… – Неволин снова затянулся, бросил окурок в банку и аккуратно плюнул на него.
– Да не тяни ты кота за хвост, – буркнул Гончарюк. – Какой план? Говори: ты же спешил вроде?
– План такой, – продолжил Неволин. – По дороге к Тюмени сделать засаду. Когда Яковлев последует с Романовым, как только они сравняются с нами, вы должны из пулеметов и винтовок весь отряд Яковлева посечь. И никому ничего не говорить. Если кто будет спрашивать, какого вы отряда, то говорите, что московского, и не сказывайте, кто у вас начальник, потому что это надо сделать помимо уральского и других Советов. Таков приказ самого высокого начальства». Я тогда ему вопрос: «Разбойничками, значит, быть?» Я ему говорю: «Лично с вашими планами я не согласен. Если вам нужно, чтоб Романова убить, так пусть единолично кто-нибудь решается, а я такой мысли, чтоб посечь Яковлева и других товарищей-красноармейцев, и в голову не допускаю, имею в виду, что вся наша вооруженная сила стоит на страже советской власти, а не единоличных выгод и людей. Если комиссар Яковлев командирован за бывшим царем от Совета народных комиссаров, так он должен представить его туда, куда велено, а мы разбойничками не были и быть не желаем, чтоб из-за одного Романова расстрелять таких товарищей красноармейцев, как мы!» Они, конечно, заспорили: «Что ты, Неволин суешься везде и расстраиваешь всех!» Ну, все-таки они стали меня притеснять… Такой вот у них план – ждать в какой-нибудь деревне по реке Тоболу, пока проедет Яковлев с Романовыми. Вот – всё.2727
Содержание рассказа Неволина и даже стиль изложения подтверждаются архивными документами (авт.).
[Закрыть]
Комиссар Яковлев поднялся, пожал Неволину руку.
– Василий Алексеевич! Незачем тебе возвращаться. Мы все равно здесь не задержимся. Как говорили в древности, кто предупрежден – тот вооружен. Ты нас предупредил. Не рискуй больше, не возвращайся.
– Если не вернусь – грош цена моему предупреждению. Заславский догадается. И придумает другое. Другой план. Надо идти. Иначе получится, зря головой рисковал.
– Ну что же, прощай! Даст, Бог свидимся еще! Бывайте здоровы.
Они обнялись. Неволин надел свою черную железнодорожную фуражку, на которой вместо двух серебряных молоточков была красная звезда, и двинулся к выходу. Взявшись за дверную ручку, обернулся, поднял вверх сжатый кулак.
– Не робей, робятки! Бывайте!
Совещание закончилось. Гончарюк и Новосильцева остались.
– С Романовыми все в порядке, – сообщил ей Яковлев. – Была, правда, ленивая перестрелка между тюменскими и омскими. Жертв нет. Кобылинский ситуацией владеет. Сейчас отдыхаем, завтра вместе с вами, ваше сиятельство мадам Колобова, мы нанесем Романовым визит.
– Душа моя, – сказала шепотом Новосильцева и оглянулась, не слышит ли матрос.
Гончарюк копался в шкафу, выискивая свежее белье.
– Душа моя, – она шепнула ему. – Я хочу…
– Знаю, Дуняша, знаю, – ответил он ей таким же шепотом. – Гарантию ты хочешь. Но я с пьяными царскими шпионками дела не имею. А уж с алкоголичками из ЧК – тем более.
– Гадкий, развратный комиссар! – прошептала Новосильцева. – Очень гадкий! – она ударила его кулачком в грудь и вскрикнула: ушиб еще не прошел. – Я ведь только есть хочу!..
19. В Тобольске
![](image4_5d422e6da9642d268d15ac70_jpg.jpeg)
Романовы на крыше оранжереи губернаторского дома. Тобольск.
НАУТРО комиссар Яковлев вышел из своего номера около восьми часов. Солнце взошло и пригревало уже по-весеннему. Водосточные трубы с рычанием выплевывали на дощатые тротуары голубые куски подтаявшего льда.
Первым на лестнице ему встретился матрос Гончарюк и не сразу узнал своего командира: Яковлев сбрил бороду и усы. Отвечая на его безмолвный вопрос, комиссар провел ладонью по лоснящемуся подбородку и сказал:
– Весна, Павел Митрофанович. И вообще, нужно время от времени менять внешность – так будто молодеешь.
– Точно, товарищ комиссар, – с серьезным видом согласился Гончарюк. – А вот на царском флоте борода и усы подпадали под устав. Папаша нынешнего царя, Александр Третий, разрешил офицерам носить бороды – кто как хочет. Но матросам велел носить усы. Конечно, от усов вреда хорошему человеку нет. Но не каждому дано с ними правильно обращаться. Это большая наука. Попробуйте-ка высморкаться, как следует, допустим, на ветру. У половины матросиков усы вечно в соплях. Сатрапом он все-таки был, Миротворец хренов, – едрить его в Гибралтар, Босфор и Дарданеллы!
Яковлев удивился.
– Признаться, не знал, что это его личный указ, – сказал он. – А скажите-ка, Павел Митрофанович, отчего наши флотские такие мастера по части ругательств?
– То есть давняя историческая традиция российского флота, товарищ комиссар, – солидно пояснил Гончарюк. – Хорошее, богатое ругательство – оно вроде заклинания. Очень помогает в трудный момент. Попробуйте в десятибалльный шторм поработать с парусами на мачтовой рее! А под вами тридцать метров высоты, и не знаешь, куда упадешь, если сорвешься. Если на палубу – так от тебя один только мешок с костями останется. В море – так и подхватить тебя не успеют. Пока летишь вниз – корабль уже далеко. Как поется в одной старинной матросской песне, которую сочинил сам Александр Пушкин, «мачта и гнется, и скрипит, и видно с берега только парус наш одинокий в тумане морском голубом…» Ну, и дальше, в таком духе… Короче, в любую минуту дьявол может тебя смести за борт. Ну вот, гавкнешь против него какое-нибудь заклинание, какое придумаешь, – откуда только силы потом берутся!
– Так ведь парусного флота давно уж нет, – отметил Яковлев.
– Так и что же? – ответил матрос. – И на паровом нелегко. Но должен сказать вам особо, товарищ комиссар: ни на одном нормальном русском корабле вы никогда не услышите матерного слова. Никогда нельзя материться – непременно беду накличешь. И хорошо, если только корабельный поп накажет и заставит десять раз прочесть «Отче наш» и двадцать «Достойно есть». А то ведь и от своего брата-матроса по усам получить можно. Или по зубам.
– Ваши усы, наверное, были гордостью императорского флота, – с уважением сказал комиссар.
– Ну уж нет, – скромно возразил матрос Гончарюк. – Вот у второго боцмана с крейсера «Орёл» – фамилия у него была Обойдихата – не усы были, а одно большое великолепие: чуть ли не в пол-аршина2828
Аршин – около 70 см.
[Закрыть] каждый. На всем российском флоте вторых таких не было.
И Гончарюк бережно разгладил свою гордость. Он уделял усам исключительное внимание. Никогда не ложился спать без наусников, дабы усы не измялись во сне и не потеряли свою строгую форму. Лихо закрученные, большей частью концами—пиками вверх, такие усы назывались «Цель достигнута!» Ввел их в моду еще в двенадцатом году кайзер Вильгельм, а во время войны они распространились не только среди военных, но и среди штатских, особенно, среди тех, кто сумел избежать призыва на фронт.
Если у Гончарюка выдавались спокойные дни, он ориентировал свои усы параллельно горизонту. Но в виду неприятеля, перед боем, жестко закручивал концы вверх, приговаривая: «Иду на вас, готовьте квас!»
– Когда отправляемся, товарищ комиссар? Поспешить бы надо, пока реки не вскрылись. Не знаю даже, как с транспортными средствами. Дороги вроде пока есть, но местные говорят, что все уже начало сильно таять. На санях ехать поздно, на телеге – рано. Увязнем.
– Готовьте тарантасы, – сказал Яковлев. – Мы должны отправиться сегодня еще до рассвета, хотя я всех местных настраиваю на то, что у нас здесь дел еще на недельку-две.
– Понял, – кивнул Гончарюк. – Насчет тарматрасов…
– Тарантасов.
– Да, тартасов… Их, по правде сказать, мне еще не приходилось видеть.
– Среди наших людей, деревенских, наверняка, есть знающие мужики. Вот их и организуйте. Только сена побольше положите. Детей все-таки надо везти. И женщин.
Гончарюк взял под козырек и направился в местную комендатуру. По случаю теплого дня он сменил шапку на бескозырку; ее черные ленты в золотых, немного потускневших якорях, развевались на весеннем ветерке, широченные черные клеши подметали деревянный тротуар, а пуговицы на бушлате нестерпимо горели медью так, что прохожие оглядывались на него: здесь матросов видели редко.
А Яковлев направился в «Дом свободы» – он был в ста шагах от гостиницы.
Полковник Кобылинский внимательно прочел мандат комиссара, пристально изучил подписи и печати, которые все равно ему не было с чем сравнивать, и задумался.
– Евгений Степанович, – прервал молчание Яковлев. – Другой законной власти, кроме советской, в России нет. И полагаю, в ближайшее время не предвидится. Естественно, не все её пока признают и принимают.
Кобылинский молча кивнул.
– Полагаю, – продолжал Яковлев, – вы уже знаете, что в Самаре появился некий комитет по спасению учредительного собрания, и уже задумывались, что это может быть такое. Слышали, наверное, и о Каппеле. Он собирается создать антибольшевистский фронт от Самары до Казани. Из какого-то омута выплыл адмирал Колчак. Теперь он – сухопутный «флотоводец». Его готовят к власти англичане. Вскоре в этих местах развернутся масштабные военные действия, кое-где уже загорелось… Может, действительно, возникнуть фронт, даже не один. В общем, пахнет самой жестокой и страшной войной – гражданской, когда пленных берут мало… Но все на свете имеет предел. И гражданская когда-нибудь закончится. Советы победят, сомнений в этом у разумного человека быть не может. Дальнейший путь России уже определился. Так что неплохо бы определиться и вам. И иметь в виду: основная масса народа пошла за большевиками. Потому что большевики дают народу то, что не собиралась дать ни одна партия: мир всей России, фабрики – рабочим, землю – крестьянам, и просвещение – всему народу.
– Мир!.. – передернул плечами Кобылинский. – Разве это мир? Самая позорная капитуляция за всю историю России! А знаете ли, как народ называет брестский мир?
– Как же, интересно бы узнать?
– «Похабный мир».
Яковлев как-то странно посмотрел на полковника.
– Тогда, Евгений Степанович, по вашим же словам выходит, что народ, называя так брестский мир, всецело поддерживает Ленина!
– Позвольте узнать, отчего же вы так думаете? – удивился полковник.
– Дело в том, – пояснил Яковлев, – что первым, кто назвал договор с немцами «похабным», был именно Ленин.
– Зачем же было подписывать? – хмыкнул Кобылинский.
– А чем прикажете воевать, Евгений Степанович? Армию Временное правительство уничтожило. Ведь не по приказу Ленина русские солдаты стали отказываться стрелять в немцев, а немцы в русских. И эти братания с обеих сторон фронта – они начались еще в шестнадцатом… Кстати, напомню ход событий в Бресте. Переговоры с немцами вели Троцкий и Альфред Иоффе. И, как сообщал газетам австрийский дипломат Чернин, который тоже участвовал в переговорах, оба большевика, очевидно, забыли, зачем приехали в Брест: оба немедленно превратили переговоры в митинг. Два дня подряд с утра до вечера произносили пропагандистские речи, не давая немцам произнести хоть слово. На третий день Троцкий заявил: «Ни мира, ни войны! Договор не подпишем и армию распускаем». Немцы должны быть благодарны Троцкому до гробовой доски. Кто бы им еще сделал такой подарок – распустить армию во время войны! Дальше вы знаете: немцы, не встречая сопротивления, одним прыжком захватили западные территории России, оккупировали Украину, Белоруссию, нанесли остаткам российской армии сокрушительный удар на псковском направлении. До Петрограда им оставалось девять часов по железной дороге. Естественно, на вторых переговорах их условия стали намного жестче. Могли они быть другими? Прошу, скажите: могут быть мягкими подобные требования в подобных условиях? Когда у одной стороны армия есть, а у другой нет?
– Ответ, наверное, очевиден, – нехотя согласился Кобылинский.
– Тем не менее, Ленин уверен, что мы разорвем брестский мир уже в этом году. Сейчас нужна хоть небольшая передышка, чтобы создать новую армию – истинно народную.
– Хотелось бы верить, – с сомнением произнес Кобылинский, – но не получается. Боюсь, вы несколько обольщаетесь. Сторонники у вас, безусловно, есть – в Петрограде, в Москве, может быть, еще в нескольких крупных городах по ту сторону Урала. Но здесь?.. В краю зажиточного крестьянства? Зачем им советская власть? За что им кровь проливать? У них все есть и без совдепов!
– Глубокое заблуждение, – возразил Яковлев. – Земли, пригодной для обработки в умеренных широтах в Сибири мало. Расслоение среди крестьян здесь, действительно, меньшее, чем в европейской части. Но оно все равно огромно и невыносимо. Вы эти места не знаете, а я прожил тут немало. Положение рабочих большей частью хуже скотского. Условия работы и жизни на большинстве сибирских фабрик не изменились со времен первых Демидовых и Строгановых. Они просто адские! И нам нет особой необходимости агитировать за советскую власть. Вместо нас это сделает Добровольческая армия Корнилова и его союзники.
– Каким же образом? – усмехнулся Кобылинский.
– Будут восстанавливать старые порядки. Отбирать и возвращать землю крестьянским мироедам и помещикам. Будут коллективные порки. Массовые казни. Как, по-вашему, к кому пойдет народ за защитой?
И все же ему не удалось поколебать скепсис Кобылинского.
– Мне приходилось слышать и о других настроениях – тоже обоснованных, – он испытывающе посмотрел на Яковлева.– Они сводятся к тому, что Сибирь непременно отпадет от России и станет самостоятельным государством.
– Совершенно верно, Евгений Степанович, вы правы, – заявил Яковлев.
– Отпадет?
– Правы в том, что такие мнения, действительно, есть. Мне тоже приходится чуть ли не каждый день выслушивать подобные сказки. Даже надоело, признаться. Но разговоры эти определенно не на пустом месте возникают. Господин Колчак, например, намеревается создать здесь своего рода «Новый Сион» или «Новый Израиль», если пользоваться терминологией Библии… Может быть, у него и получится. Но очень ненадолго. Если Россия без Сибири еще жить сможет, – плохо, но сможет, то Сибири, а значит, и русским, находящимся здесь, без России – никак.
Кобылинский деликатно кашлянул.
– Вы ведь тоже русский человек, Василий Васильевич, не так ли?
Яковлев кивнул:
– Да. Что-то вызвало у вас сомнение? – спросил он.
Кобылинский смутился.
– Прошу простить меня и понять правильно. Я не хотел бы, чтобы вы мои слова восприняли как знак неуважения к вам или как отсутствие воспитания. Это совсем не так! Я совсем о другом. Вот вы, Василий Васильевич, употребили удивительные слова: Колчак может создать «новый Израиль». А разве эти самые… «товарищи», – ваши коллеги-большевики – уже не создали для себя таковой на европейской части России? И здесь разве не ухватились строить его? Именно «Новый Израиль» – только в прямом смысле этих слов! Кто у вас главный в Москве? Кто сделал революцию, а теперь засел в Кремле? Ее возглавил Троцкий-Бронштейн. Он – отец переворота 25 октября. Он сыграл тогда главную роль, – об этом я прочитал в ваших же большевистских газетах. Ваш Ленин именно так о Троцком и пишет. А с Троцким-Зиновьев-Апфельбаум, Каменев-Розенфельд, Свердлов, Дзержинский, Нахамкес, Нахимсон, Иоффе, Губельман и еще много-много таких же… Правда, где-то там сбоку Ульянов-Ленин мелькает, да ведь и он, говорят, картавит, как самый настоящий Рабинович! Да у него прадед, кажется, был евреем или дед. Правда, в православие перешёл. Значит, не еврей. Кто возглавляет тайную полицию в Петрограде? Урицкий! Кто управляет юстицией? Ею управляет в высшей степени «народный» комиссар Штейнберг! Кто ведает самым большим богатством России – ее землей? Еще более «народный» комиссар Яковлев! Знаю, что не вы, знаю!.. Кто-то может подумать, что он, по крайней мере, – ваш однофамилец. Но ведь настоящая фамилия его Эпштейн! И сколько их прячется за русскими фамилиями? Что можно ожидать от Эпштейна русскому крестьянству? А в правительстве, в вашем Совнаркоме ни одного русского-то нет, сплошь – тот «народец»! Уж простите меня за резкость!.. Я готов дать вам любую сатисфакцию, какую потребуете.
Комиссар Яковлев ничего не потребовал.
– Не волнуйтесь, Евгений Степанович, – успокоил он полковника. – Я не в Смольном институте благородных девиц воспитывался. Но хочу кое-что уточнить. В составе Совнаркома всего лишь один еврей. И тот – Троцкий. Еще один поляк, один грузин, остальные все русские. Так что насчёт «еврейского засилья» – вранье. Тем не менее, вы коснулись весьма замечательного и сложного момента. Этот, как вы изволили выразиться, «народец» сыграл весьма серьезную роль в революции. И среди них масса честных, искренних и бескорыстных людей, для которых нет ни евреев, ни русских. Есть трудящиеся и есть их угнетатели. В свою очередь, я искренне убежден, что в советской России навсегда исчезнет еврейский вопрос, как, впрочем, и русский, когда будет покончено с главным злом – с эксплуатацией человека. Когда труд станет свободным, образование доступным, а старость трудящегося человека – надежно обеспеченной. Когда граждане новой России люди будут работать не на Рубинштейна, Рябушинского или Иоллоса, а на себя. И тем самым на общество в целом. Ежели у всех граждан советской России будут равные возможности, то какая разница, какой вы национальности? Закон не даст никому преимуществ. Зато равные права даст всем. Мы говорим не о равенстве в нищете, а о равенстве перед законом, равенстве возможностей. Об отсутствии особенных привилегий для кого-либо. Такое государство мы и хотим построить. Государство свободного труда. Ради такого дела стоит жить.
Кобылинский скептически покачал головой.
– Вы всерьез полагаете, что они теперь, когда прорвались во власть, позволят русским и другим коренным народам России иметь такие же права, какие они предусмотрели исключительно для себя? Равные возможности!.. Вы, очевидно, не марксист, Василий Васильевич, а самый настоящий идеалист – уж не обессудьте. Вы плохо их знаете. А мне довелось их наблюдать, и не где-нибудь, а на фронте, – сначала на японском, потом на германском. Именно этот «народец» дал больше всего трусов и дезертиров.
– Значит, вам, как минимум, не повезло, – усмехнулся Яковлев. – У меня другой опыт на этот счет – противоположный. Во-первых, евреи – один из коренных народов России, они живут здесь тысячи лет. Другое дело их ксенофобская2929
Ксенофобия – ненависть к другим народам.
[Закрыть] религиозная обособленность. Но она уже разрушена – вместе со старым государством. Молодое поколение евреев стремится к свету знаний, к науке, власть кагала для них – самое настоящее рабство. Между прочим, еще Державин, поэт, в свое время, по поручению императора, изучал еврейский вопрос. И пришёл к выводу: именно кагал против того, чтобы евреи учились, овладевали трудовыми профессиями, иначе они подчиняться кагалу не будут. И что ещё важно: солдат еврейского происхождения способен быть таким же стойким и самоотверженным, как и русский солдат. Я таких евреев видел немало. И тоже на войне.
– А декрет «О самой угнетенной нации»? – вкрадчиво спросил Кобылинский.
Ему показалось, что по лицу комиссара скользнула тень смущения.
– Сейчас, – сказал Яковлев, – я бы не хотел касаться этого декрета… О нем немало говорят, но его мало кто видел. И если он действительно таков, как о нем говорят, думаю, существовать ему недолго.
Кобылинский глубоко вздохнул.
– И все же мне, – сказал он, – простому русскому офицеру, неискушенному в политике, кажется, что опасность завоевания России ими изнутри слишком велика, а вы ее почему-то не осознаете, хотя стоите у самой печки, где все сейчас варится… И вот поэтому сейчас русское офицерство самым драматическим образом разделилось и продолжает разделяться. Вы оказались на стороне того «народца», а мы – то есть не я, я-то вообще вне политики… А другая половина русского офицерства – на стороне своего, русского народа!
– Побойтесь Бога, Евгений Степанович! – возразил Яковлев. – Посмотрите в окно! Разве мы находимся в Палестине, а не в России? Неужели вы считаете, что большевики – относительно крошечная партия, по сравнению с теми же кадетами или трудовиками, – смогли бы прийти к власти, если бы на их стороне не было большинства того самого русского трудового народа? И, в первую очередь даже не рабочих, не пролетариата, которого у нас относительно мало, а крестьян. А офицерство? Могу уже сейчас сказать с большой точностью: уже почти половина кадрового состава офицеров Российской империи перешла на сторону нашей революции3030
По уточненным данным – 42 процента.
[Закрыть]. И вам, простите меня, и таким, как вы, не желчью следовало бы исходить, тыча пальцем: «Вон сколько у новой власти инородцев!» А самим идти в эту власть, становиться на ее сторону, укреплять ее, влиять на состояние страны и возрождать нашу с вами Россию. Тогда и инородцы не будут мозолить вам глаза.
Кобылинский грустно улыбнулся.
– Еще раз прошу прощения за невольную резкость. Может быть, я и в самом деле не обо всем осведомлен, – сказал он. – Кстати, у вас, кажется, за такие слова и рассуждения, как у меня, принято расстреливать? Говорят, товарищ Урицкий делает это очень быстро.
– Пока еще нет, – успокоил его комиссар Яковлев, усмехнувшись. – Но наверняка утверждать обратное не могу. А вот касательно Сибири… Накрепко привязать ее к России помогут те же Корнилов, Каппель и Колчак.
– Зачем им это нужно? – удивился Кобылинский. – У них ведь совершенно противоположные цели!
– Да, да… так они говорят. Но неужели есть на свете наивные люди, которые полагают, что та же Япония будет спокойно наблюдать за созданием «государства Сибирского» у себя под боком? Она давно зарится на русские земли и непременно полезет, чтобы оторвать и себе кусок. За ней потянутся другие претенденты. Однако ни Каппель, ни Колчак не смогут защитить Сибирь от колонизаторов и удержать ее не смогут. В том числе и потому, что хозяева из Антанты не позволят. У хозяев Колчака и Каппеля другие цели. Им не нужна Россия вообще. Ни царская, ни большевицкая, ни эсеро-кадетская, ни монархическая. Но логика истории неумолима: как только иностранные благодетели сделают серьезную попытку Россию расчленить, война гражданская неизбежно превратится в войну Отечественную. И объявят ее именно большевики, причем, по весьма простой причине: кроме них, это сделать больше некому. И народ пойдет за ними. Так что через год, самое большее – через два вы, Евгений Степанович, вспомните наш разговор и сможете сами убедиться – события пойдут так, как я вам сейчас попытался изложить3131
Жизнь подтвердила прогноз Яковлева, причем, гораздо раньше, чем он сам предполагал.
[Закрыть].
Кобылинский машинально отметил, что Яковлев произнес «за ними», а не «за нами», но переключился на другое.
Сейчас ему предстояло трудное дело – передать своих подопечных в чужие руки. «Всё! – сказал он себе. – Я теперь свободен. Долг исполнен, приказ выполнен, могу идти – куда глаза глядят. И никто не будет теперь ничего мне приказывать».
Однако мысль эта не принесла ему радости или удовлетворения. Что с ним будет дальше, куда идти, чем заниматься, как заработать на хлеб? Он чувствовал себя так, словно пассажир, выпавший из вагона скорого поезда. Да, в живых он остался. Но поезд, в котором весь его багаж, все средства к существованию, уже за горизонтом, и Кобылинский уже не догонит его. В какое-то мгновение он подумал: а если не подчиниться сейчас большевистской власти? Что потом? Горстка его солдат противостоять красным не в состоянии, да и, действительно, не станут они погибать за свергнутого царя. Нет, наверное, лучше отдать Романовых этому комиссару, бывшему офицеру все-таки, нежели красногвардейским разбойникам из Омска или Тюмени.
– А что будет с царской семьей… С Романовыми? – спросил он.
– Правительство гарантирует им жизнь и безопасность. Императрице и детям – свободу с правом выезда из советской России. Что же касается Николая… тут несколько сложнее. Троцкий и Ленин считают, что императора нужно предать суду. И это, по-моему, будет правильно.
– Но ведь такая попытка уже была, – возразил Кобылинский. – То же самое уже сделал Керенский, но, в конце концов, следственная комиссия пришла к выводу, что Николай Александрович невиновен. И судить его не за что.
– Если быть точнее, – заметил Яковлев, – комиссия изучала только один аспект: были Николай и Александра немецкими шпионами или нет. Выводы комиссии свидетельствуют только об одном: в ее составе не все были идиотами или мерзавцами. Но идиотов все равно было много, коль скоро комиссия изначально стала исследовать вопрос о «монархах-шпионах», шпионивших против самих себя!.. Сейчас вопрос формулируется по-другому: какой ущерб России, и прежде всего, ее трудовому населению нанесло правление Николая Второго.
– Но простите, – возмутился Кобылинский, – Это уж с какой стороны смотреть!.. Не бывает политики вообще без какого-либо ущерба! То, что кому-то покажется ущербом, для другого – успех!
– Вы абсолютно правы! – согласился Яковлев.– Все зависит от классовой позиции. От того, интересы какого класса для вас важнее. Для нас это интересы трудящего человека – рабочего, крестьянина, учителя, врача, воина… И здесь есть моменты бесспорные: Николай Романов, как и его предшественники, естественно, был в первую очередь защитником и покровителем господствующих классов и сословий – дворянства, духовенства и отчасти буржуазии. Причем буржуазии не национальной, а в первую очередь иностранной, которая, кстати, еще вчера владела почти всей промышленностью России и ее банками. Не станете же вы отрицать столь очевидные вещи?
– Василий Васильевич! – произнес Кобылинский. – Я не политик, повторяю… Но разве не Николай Александрович, не его правительство впервые озаботились именно положением низших слоев? Эти меры… фабричное законодательство… уменьшение штрафов… что там еще? Выход крестьянина из общины…
– Всё то хорошее, – сказал комиссар, – что вы с трудом пытаетесь вспомнить, было вырвано у царя забастовками, крестьянскими бунтами, баррикадами и революциями. За это «хорошее» народ заплатил непомерно высокую цену. Один только Столыпин перевешал тысячи крестьян. Без суда и следствия, в назидание другим, с «воспитательной целью». Причем в то время, когда в России смертная казнь была запрещена! Поддержали бы народные массы свержение самодержавия, если бы оно действительно стремилось к процветанию всей России, а не узкого аристократически-дворянского слоя? Думаю, ответ искать не нужно. Он на поверхности. Но даже приоритетная забота царя об опорах государства – дворянстве, духовенстве, о бюрократии – привела только к полному загниванию этих опор. В конце концов, они и рухнули, вслед за ними рухнуло и все государственное строение, и погребло эти самые «опоры» под своими обломками…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?