Текст книги "Наследство последнего императора. 2-й том"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nasledstvo-poslednego-imperatora-2-y-tom-276324.jpg)
Автор книги: Николай Волынский
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Кобылинский молчал, внутренне упрекая себя за то, что вообще начал этот разговор. Он никогда не считал, что в спорах рождается истина, наоборот, нередко повторял: «В спорах рождаются только ссоры!»
– Но, как ни странно, – продолжил Яковлев, – среди немало части простого народа есть люди, которые не мыслят жизни без царя – любого. Пусть плохой, но – царь. Потому как он – от Бога, как писал апостол Павел, исказивший и извративший учение Христа… Поэтому Ленин с Троцким правы. Суд должен состояться в любом случае. Открытый и гласный судебный процесс, согласитесь, все же лучше чем гильотина без суда и следствия – только по приказу какого-нибудь Робеспьера. У Николая будет возможность защищаться. Насколько мне известно, ему дадут право самому выбрать себе адвокатов.
– И это будет суд присяжных заседателей? – с нескрываемым сомнением поинтересовался Кобылинский.
– Разумеется, нет! – возразил Яковлев. – Это будет суд революционного трибунала.
– Ну, тогда результат известен! – разочарованно заявил полковник.
– А как вы хотели? Чтобы революция сама себе вынесла смертный приговор? На своем же собственном судебном процессе? На процессе, где будут решаться судьбы не отдельного лица, а целой эпохи? Ловкий и красноречивый адвокат, вроде Плевако или князя Урусова, всегда сможет доказать присяжным, что во всем виноваты Ленин и Троцкий, что это они нарочно устроили крах Российской империи, да еще сделали это на немецкие деньги, что вообще отвратительно для обывателя… Для того, кому немцы денег не предложили. Да и вообще, по моему глубокому убеждению, присяжные – самый ненадежный судебный институт, ибо они руководствуются, в основном, чувствами. В этом смысле революционный трибунал – честнее, ибо с самого начала заявляет, на стороне какого класса он стоит, и что истиной для него может быть только то, что идет на пользу его классу. Такая открытая односторонность лучше, чем лживая «справедливость». Как вы считаете?
– Не знаю, – тихо, с горечью проговорил Кобылинский. Ему стало не по себе после слов комиссара, в которых он усмотрел политический цинизм. И он подумал, что, пожалуй, с Яковлевым нельзя быть откровенным. Сейчас он – вроде бы офицер, пусть бывший, ведет вполне светский разговор, словно где-нибудь в петербургской гостиной. А через пять минут революционная целесообразность ему подскажет, что для блага его класса нужно пустить Кобылинскому пулю в голову. И это будет «честно»! Поэтому он повторил:
– Нет, не знаю. В том смысле, что не хватает сведений. Мне нужно подумать.
– Подумайте. Я лишь могу добавить, что не все так мрачно и бесперспективно для Николая Романова. Только вот что, Евгений Степанович, прошу вас: никому о содержании нашего разговора не рассказывать. Иначе можно нанести большой вред Романовым. Есть немало людей, и они находятся в опасной близости от царской семьи, которые хотели бы уничтожить Романовых немедленно – здесь и сейчас. А в Москве у бывшего императора есть серьезные шансы облегчить себе участь. И, что очень важно, сие зависит во многом от него самого. Больше, увы, ничего сказать не имею права. Да, признаться, и не осведомлен достаточно, – закончил комиссар Яковлев.
Кобылинский поинтересовался, что будет с его солдатами. Яковлев отвечал, что они сами вправе выбрать – продолжить службу, теперь, конечно, в красной армии или разойтись по домам. А пока Совнарком постановил выдать им и полковнику жалованье и командировочное содержание, которые охрана не видела с октября прошлого года. Для этого комиссар привез сто пятьдесят тысяч рублей.
– Это очень приятная новость! – заметил Кобылинский. – Да, вы хорошо знаете, как надо начинать разговор с солдатом. У вас, наверное, уже новые деньги? Советские? Какие они? На золото меняются?
– Нет, – ответил Яковлев. – У меня ассигнации государственного банка Российской империи. Царские. Пока они не хуже каких-либо других. Даже лучше – привычнее, доверия у народа к ним больше. Вы не против? – улыбнулся комиссар.
– Ну что вы! Уж я-то нисколько не возражаю! – в ответ улыбнулся Кобылинский.
![](image5_5d422e6ba9642d268d15ac6d_jpg.jpeg)
Полковник Е. С. Кобылинский.
Комиссар вел столь подробную беседу с полковником Кобылинским исключительно из вежливости. Мнение полковника не имело для него значения. Настоящая власть в отряде была у солдатского комитета и его сопредседателя рядового Матвеева, который по-прежнему делил ее с поляком Дзеньковским. С ними Яковлев обо всем уже договорился.
– Как вы считаете, гражданин полковник, – спросил Яковлев, – Романовы способны выдержать дорогу до Тюмени?
– А как вы собираетесь ехать? Санного пути уже почти что нет.
– Попробуем сибирские тарантасы. А где позволит обстановка, проедем на телегах. Придется брать в деревнях.
Кобылинский в сомнении покачал головой.
– Знаете ли, Василий Васильевич, Романовы – люди неприхотливые, неизбалованные, с ними в этом смысле легко. Труднее всех будет Александре Федоровне.
– Отчего же?
– Тут и ишиас, и невроз сердца, и, по-моему, простите, некоторая обычная женская придурь… Но она будет терпеть: немецкое воспитание. Дисциплина превыше всего: Ordnung muß sein!3232
Порядок должен быть! (нем.).
[Закрыть]
Яковлев усмехнулся.
– Постараюсь с ней поладить, – сказал он и прикоснулся к козырьку своей фуражки. – Честь имею кланяться!
– Василий Васильевич! Погодите, – остановил его Кобылинский. – У вас возникнет другая забота. И, боюсь, трудно разрешимая.
– Что же?
– Алексей Николаевич.
– Цесаревич? И почему?
– Болен, и притом тяжело. Известная всем болезнь. Ему ведь только четырнадцать лет… Какой мальчишка в его возрасте сможет постоянно сидеть на месте? А идиоты из местной Совдепии постановили сломать ледяную горку во дворе. Пришли люди с красными повязками на рукавах, показали какой-то мандат, в котором ничего разобрать нельзя было, раскололи лед топорами…
– Зачем же? Для какой цели? – удивился Яковлев. – Действительно, идиоты…
– Вы полагаете, они дали мне отчет? – спросил полковник. – Знаю только, что так решил сам Голощёкин. Я ему телефонировал и спросил в телефон: «Зачем это надо?» Он ответил: «Чтобы Романовым заключение сахаром не казалось». Такие вот заботы у самого главного военного начальника на всем Урале! Более важных забот, видимо, у него нет. Сломали горку, ребенок от скуки вздумал съехать на санках в доме, по лестнице, со второго этажа. Ушибся сильно. Терпит, как может. Но сомневаюсь, что его можно взять в дорогу. Не выдержит он тряски.
– Этого еще не хватало! – вырвалось у комиссара.
Комиссара Яковлева охватило нехорошее предчувствие. Мелкий эпизод – дураки сломали горку, получили удовольствие, оттого что сделали пакость ребенку. А ребенок не может уехать оттуда, где опасность для него и сестер растет с каждым днем все больше.
– С ними ведь есть личный доктор? – спросил Яковлев.
– Да, лейб-медик – Боткин Евгений Сергеевич. И второй – доктор Деревенко, – сказал полковник.
– А Боткин… родственник Сергея Петровича? Того самого? – спросил Яковлев.
– Сын.
– Знаменитость… Надобно с ним поговорить.
Через полчаса он говорил с Боткиным.
– Пожалуйста, Евгений Сергеевич, расскажите о болезни Алексея Николаевича все, что можете. Точнее все, что я смогу понять, – попросил Яковлев.
Боткин снял пенсне, протер стекла мягкой замшевой тряпочкой, водрузил их на место и медленно, обдумывая каждое слово, заговорил.
– Господин комиссар…
– Называйте меня, пожалуйста, Василием Васильевичем.
– Хорошо, – кивнул Боткин. – Василий Васильевич! Ваше превосходительство…
Яковлев кашлянул.
– Извините, – смутился Боткин, – привычка! Если говорить коротко, то болезнь Алексея Николаевича – особенного и трудного свойства… – Боткин хрипловато дышал после недавно перенесенного катара. – С первого же дня жизни у него обнаружилось опасное несвёртывание крови. После перевязки пупка кровотечение не останавливалось почти неделю. Уже тогда младенец мог погибнуть. Но к счастью, кровь удалось остановить. На нашем врачебном языке эта болезнь, вернее, врожденный недуг называется гемофилией.
Яковлев кивнул.
– Я читал об этом. Отчего она возникает?
– Современная наука пока бессильна ответить на этот вопрос, – вздохнул Боткин. – Единственное, что можно сказать наверняка, – она передается по наследству, исключительно по женской линии. Сами женщины, носительницы недуга, от него не страдают, он вообще у них никак не проявляется. Они даже порой не догадываются, какой страшный «подарок» они приготовили своему ребенку мужского пола. Гемофилия проявляется только у мужчин. На сегодняшний день уже точно известно, что гемофилия есть настоящее проклятие английского королевского дома и всех европейских династий, у которых есть родственные связи с Виндзорами по женской линии. Императрица Александра Федоровна унаследовала гемофилию от своей родной бабушки – королевы Виктории и передала династии Романовых.
– В этом что-то мистическое, – заметил комиссар.
– Я бы так не сказал, – осторожно возразил Боткин. – Но, разумеется, кто-то может подумать, что сама природа отказывает некоторым династиям, к которым принадлежат и Романовы, в праве на продолжение рода.
Яковлев помолчал и в раздумье проговорил:
– Получается, что в роду Гессен-Дармштадтских, и, прежде всего, сама Алиса Гессенская, знали о том, что их женщины носят в своей крови смертельную опасность для собственных детей – для мальчиков. И, тем не менее – она выходит замуж за русского императора и ничего ему об этом не говорит. Почему?
Боткин развел руками.
– Сие мне неведомо. Die große Politik – большая политика! Я, прежде всего, лекарь и должен заниматься своим делом.
– А ее родная сестра… Эльза, кажется?
– Элла, с вашего позволения, – поправил Боткин. – В православном крещении – великая княгиня Елизавета Федоровна.
– Да, Елизавета Федоровна…
– Она, безусловно, тоже носительница.
– Поэтому у нее и нет детей?
– Не поэтому, – усмехнулся Боткин. – Тут другая причина. Она заключена в… некотором конституционном своеобразии натуры ее покойного мужа. Великий князь Сергей Александрович был… м-м-м, как бы это поделикатнее выразиться?..
– Педерастом? Значит, не слухи?
Доктор кивнул. Выдержав паузу, продолжил:
– Я, с вашего позволения, предпочел бы больше подобные темы не обсуждать: в нашей профессии есть определенные этические рамки, и обсуждение слухов в них не входит.
– Понимаю вас, – согласился Яковлев. – Так что же мальчик?
– Сейчас для Алексея Николаевича может оказаться смертельной любая, даже небольшая рана. Даже пустяковый ушиб или царапина.
– Он сейчас именно в таком состоянии? – озабоченно спросил комиссар.
– Совершенно верно, – подтвердил доктор. – Болезнь его сопровождается следующим состоянием: в месте ушибленного сустава после удара возникает определенное беспрестанное выпотевание костной жидкости, смеси крови и лимфы, что ведет к отеку, потом к образованию внутренних опухолей, которые беспрерывно, все с большей силой давят на суставы и окружающие ткани и тем причиняют невыносимую боль. Терпеть ее не способен даже взрослый человек. Впрочем, случаи, когда гемофилику удается дожить до зрелого возраста, очень редки. Боль сопровождает Алексея Николаевича днем и ночью, не дает ни сна, ни отдыха. Мне даже пришлось однажды давать ему морфий. Но регулярно прибегать к этому радикальному средству крайне опасно, – добавил Боткин. – Потому опасно, Василий Васильевич, что даже взрослый организм быстро привыкает к морфию и уже не может без него существовать, а уж детский – вообще беззащитен. Тут врачебная коллизия – не знаешь, что хуже: бессильно наблюдать, как мучается бедный ребенок или подвергнуть его опасности превратиться в морфиниста. В любом случае, сейчас он не перенесёт дорогу.
– Да, – произнес Яковлев. – Жаль мальчика. Страшное наказание и, главное, без вины… Без его личной вины, – повторил комиссар. – Человек, мистически настроенный, сказал бы, наверное, что именно ему выпал жребий расплатиться за грехи и преступления предков.
Боткин отвел взгляд. Он снова снял пенсне и, отвернувшись, долго и тщательно протирал замшей чистые стекла.
– А верно ли, – спросил Яковлев, – что Распутин обладал какими-то способностями и лечил Алексея?
– Мне о таких случаях говорили. Мой коллега доктор Федоров наблюдал такие случаи – раз или два. Сам я не могу свидетельствовать о том же.
– Состояние мальчика может очень серьезно осложнить мою миссию, – озабоченно заметил Яковлев. – Долго ему еще болеть?
– Сейчас ему лучше, нежели две недели назад, – ответил Боткин. – Но я не могу взять на себя смелость и назвать точный срок, когда Алексей Николаевич снова обретет способность нормально двигаться. Через неделю, может быть. Через месяц. Или через несколько дней… Не знаю.
Без стука отворилась дверь, вошел матрос Гончарюк. Взял под козырек и щелкнул каблуками своих тяжелых флотских ботинок – «гадов», как называют их на флоте.
– Разрешите товарищ комиссар?
– Прошу вас, Павел Митрофанович.
– Там Авдеев явился, представитель из исполкома, – доложил Гончарюк и добавил вполголоса: – С ним Заславский. И какая-то банда.
Яковлев поднялся и протянул руку доктору.
– Благодарю вас, Евгений Сергеевич. Могу ли я, в случае необходимости, и в дальнейшем рассчитывать на ваше понимание и помощь?
– Буду бесконечно рад, – пожал ему руку Боткин.
На пороге он столкнулся с рабочим небольшого роста, в солдатской шинели, перетянутой крест-накрест пулеметными лентами, на голове – огромный зимний малахай. Это был Авдеев. Лицо его было измятым и заплывшим, и от него издалека сильно пахло свежей брагой. Рядом с ним – невзрачный коротышка в солдатской гимнастерке и сюртуке, перетянутом по-офицерски двумя портупеями. На правом боку у него висел маузер, на левом браунинг, на животе за поясом – наган. Симон Заславский, командир екатеринбургского отряда красной гвардии, который тоже прибыл за Романовыми.
Яковлев приветливо поздоровался, крепко пожал обоим руки и сказал:
– Ну, что же, пойдем знакомиться с царственными особами? – и, встретив неприязненный взгляд Заславского, добродушно, словно извиняясь, добавил: – С бывшими – с бывшими, конечно. Как говорят нынче ораторы, с последними осколками самодержавия…
И тут комиссар учуял запах браги. Поразмыслив несколько секунд, он неожиданно обратился к Авдееву, как можно более проникновенным и уважительным тоном:
– Товарищ Авдеев, сделайте одолжение: пусть председатель солдатского комитета Матвеев из охранного отряда созовет собрание.
И не давая Авдееву возразить, быстро добавил:
– Я бы сам ему предложил, но сомневаюсь, что Матвеев выполнит мою просьбу беспрекословно. Все-таки, я не здешний. Такого авторитета, как у вас, у меня нет. А вот ваше распоряжение он непременно выполнит, в этом я абсолютно уверен. Так что выручайте! Прошу вас!
Авдеев довольно ухмыльнулся. Брагой запахло сильнее.
– Куда он от меня денется! – заявил он. – Пусть попробует! – и хлопнул по деревянной кобуре.
– Вот и я тоже уверен, что именно от вас он никуда не денется, – подтвердил Яковлев и предложил Заславскому: – А мы с вами, товарищ Заславский, если не возражаете, пройдем к Романовым.
Яковлев не столько обеспокоился запахом браги: ему было важно разделить Авдеева и Заславского.
Они поднялись на второй этаж губернаторского дома, который местные большевики, словно в издёвку, назвали «Домом свободы». По дороге к ним присоединился полковник Кобылинский, и они быстро прошли по коридору мимо свитских, которые выстроились вдоль стены в ряд, словно в почетном карауле, – фрейлина Анастасия Гендрикова, гоф-лектрисса Шнейдер, учителя Жильяр и Гиббс, гофмаршал Татищев, обер-гофмаршал Долгоруков, юнгфера Демидова и еще десятка полтора прислуги. Им очень хотелось посмотреть, какие бывают главные комиссары у большевиков: до сих пор они видели только комиссаров Временного правительства и местных.
В гостиной – большой квадратной зале, ярко освещенной солнцем, гостей встречали стоя Николай и дочери – Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. Александра сидела тут же в инвалидной коляске. Она надела очки, которыми старалась на людях не пользоваться, и внимательно рассматривала прибывших.
– Ваше величество… Государыня… Ваши высочества… – поклонился комиссар. – Я комиссар Центрального исполнительного комитета и Совнаркома Яковлев. Прибыл из Москвы.
То, что большевистский комиссар обратился к ним, как царствующим особам, привело Николая в некоторое замешательство. Дочери тоже воззрились на Яковлева во все глаза. И только Александра не шевельнулась. Она решила, что ослышалась: не станет же большевик, в самом деле, оказывать подобное уважение своим заклятым врагам. Она сидела в своей никелированной инвалидной коляске недвижимо, словно египетская статуя, и только щурилась от солнца. Лучи светили ей прямо в глаза, из-за чего императрица не могла, как следует разглядеть гостя, которого они со вчерашнего дня ждали с тревогой и даже страхом: эта власть уже дала понять Романовым, что ничего хорошего в жизни им больше ждать не следует.
И тогда Николай сделал несколько шагов навстречу Яковлеву и решительно протянул ему руку.
Они обменялись рукопожатиями. Николай облегченно улыбнулся, Александра по-прежнему не шевелилась.
– Милости прошу, господа! – звучным голосом, чуть дрогнувшим от волнения, произнес Николай. – Простите, не имею чести знать ваши имена и отчества.
– Василий Васильевич, – ответил комиссар Яковлев. – Мои коллеги – Гончарюк Павел Митрофанович и командир отряда местной красной гвардии Заславский… – он вопросительно посмотрел на него.
– Шимон Евшевич! – брезгливо выдавил из себя Заславский.
Николай кивнул ему молча, так же приветливо улыбнулся, но руки не подал.
Яковлев продолжил:
– У меня особое распоряжение советского правительства относительно вас и вашей семьи. И особые полномочия, – добавил он.
– Извольте, я готов вас слушать, – с искренней любезностью произнес Николай.
– Мое поручение имеет конфиденциальный характер.
– Это что еще такое значит? – неприязненно спросила Александра. – Почему это я не могу присутствовать тут?
Яковлев подумал секунду.
– Отчего же, Ваше величество… Если вам угодно.
– Что же… – с облегчением вздохнул Николай. – Если так, то прошу ко мне.
Николай взялся за спинку инвалидной коляски жены, и они направились в губернаторскую библиотеку. Там Николай предложил гостям занять глубокие кожаные кресла, коляску он остановил у стола. Потом протянул им раскрытый портсигар. Они отказались, и Николай с удовольствием закурил сам.
У него всегда улучшалось настроение даже лишь от одного только пребывания в этой громадной комнате, где стеллажи от пола до потолка были плотно уставлены книгами, сплошь в кожаных переплетах, корешки которых тускло отсвечивали старым золотом. Книг у губернатора было около шести тысяч томов. Николаю еще никогда не приходилось видеть их так много – сразу и в одном месте. В Тобольске в нем снова проснулась страсть к чтению, и губернаторская библиотека стала для Николая любимым местом.
– Я… мы… слушаем вас с полным вниманием, – сказал он, жадно затянувшись несколько раз подряд.
– Прежде всего, мне хотелось бы знать, – начал Яковлев, – об условиях вашего здесь пребывания. Есть ли у вас претензии? Или жалобы?
– Нет-нет! – поспешно произнес Николай – слишком поспешно, по мнению Яковлева. – Условия?.. Что же, условия вполне соответствуют сложившейся обстановке. Нет-нет! Претензий никаких.
– Есть ли жалобы на охрану? На действия или поведение офицеров или нижних чинов?
– О, что вы – абсолютно никаких!
Тут Александра бросила быстрый взгляд на супруга, и Николай вспомнил, как на Рождество солдатский комитет пытался оставить его без дров.
– Нет! Никаких жалоб! – твердо повторил он, заметив тень смущения на лице полковника Кобылинского. – Никаких!
«Значит, что-то есть. Иначе бы не повторял, как попугай», – решил Яковлев.
– А что Алексей Николаевич? – спросил комиссар.
Лицо Николая омрачилось.
– Сын мой Алексей болен, – быстро сказал он.
– Могу ли я его посмотреть?
Николай пожал плечами.
– Затшем вам пасматреть? – неприязненно спросила Александра; она заговорила со своим обычным немецким акцентом. – Рипёнок отшен больной! Вы расве токтор? Я думала – комиссар!
– Вы не ошиблись, Ваше величество, – учтиво ответил Яковлев. – Но я все-таки должен осмотреть вашего сына: того требует моя задача.
Бледное, с редкими апрельскими веснушками, лицо Александры покрылось красными пятнами. Она повернулась к мужу.
– Also what you in this sassing will say? Realty again we shall allow to tamper with our family life?3333
И что ты об такой наглости скажешь? Неужели опять позволим лезть в нашу семейную жизнь? (англ.)
[Закрыть] – резким, как у павлина, голосом спросила она.
– We do not have private family life for a long time. And never were,3434
У нас давно нет собственной семейной жизни. И никогда не было.
[Закрыть] – тихо ответил ей муж. И Яковлеву: – Извольте. Если это так надобно… Только прошу вас учесть: мальчик не просто болен. Он мучительно болен. И каждое раздражение…
– Прекрасно понимаю вас, Ваше величество. Не волнуйтесь, – заверил комиссар. – Я не доставлю вашему сыну неудобств.
Николай взялся за спинку коляски, однако, совершенно неожиданно к нему подошел Яковлев и учтиво, но твердо заявил:
– Позвольте, я помогу вам, Ваше величество!
Николай от неожиданности отступил на шаг, а комиссар, не ожидая ответа, уже быстро покатил коляску с испуганной Александрой в коридор. И на этот раз он сделал верный психологический ход: отделил царя от царицы, чтобы Александра осознала, что она в прямом и в переносном смысле в руках Яковлева и стала сговорчивее.
Строй «почетного караула» в коридоре был на месте и в недоумении глядел, как красный комиссар прислуживает бывшей императрице. Яковлев шагал быстро, Николай не успевал за ним, сбивался с шагу и говорил на ходу:
– Только не надо бы так много народу, Василий Васильевич. Это ни к чему ведь – не стоит беспокоить больного…
Яковлев кивал на каждое слово Николая, однако, скорости не сбавлял. Но когда они подошли к двери в комнату Алексея, Николай решительно стал на пороге:
– Я не считаю необходимым, чтобы сюда заходило так много народу!
– А хто ты такой, чтобы нам давать приказы? – возмутился Заславский. – Кто здесь начальник? Забыл, кто ты есть такой после семнадцатого года?
Николай не отвечал. Он крепко вцепился обеими руками в доски дверного проема, слегка побледнел, на скулах под его рыжей, в седых пятнах бородой заходили желваки.
– Отойди в сторону, я сказал! – крикнул Заславский и выхватил наган из-за пояса.
Николай побледнел еще больше, но не двинулся с места. Он бросил взгляд на своих свитских – те тоже стояли окаменевшие.
Яковлев решительно стал между царем и Заславским.
– Вы, как отец, совершенно правы! – быстро и громко сказал Николаю комиссар. – И исключительно в вашей воле – кого пускать к больному ребенку, а кого нет, – он слегка отодвинул Заславского. – Я пройду вместе с вами. Один. Или с Александрой Федоровной. Разрешите, Ваше величество? – обернулся он к ней.
Красные пятна еще сильнее разгорелись на лице Александры. Больше всего сейчас ей хотелось вскочить, вбежать в комнату, обнять сына и защитить. Поэтому она не сразу поняла, о чем спрашивает комиссар, и он, уже громче, повторил:
– Надеюсь, вы разрешите, Александра Федоровна, только мне одному пройти с вами к Алексею Николаевичу?
И в этот момент появилась Новосильцева.
От нее исходила свежесть небольшого морозца, румянец во всю щеку, серые глаза искрились, легкая улыбка была адресована всем и никому одновременно. Она была в черной шерстяной юбке, кожаная куртка плотно облегала фигурку, на ногах – румынские ботиночки, отороченные лисьим мехом. Неизвестно, каким чудом держалась на ее платиновых волосах крошечная соболиная шапочка-берет.
Заславский сунул наган за пояс и незаметно отошел в сторону.
Яковлев был доволен. Но виду не подал.
– Государыня, – еще раз обратился он к Александре. – Быть может, вы все-таки дадите разрешение? Вот и Глафира Васильевна тоже о том просит. Я ее адвокат, и хорошо знаю, чего ей сейчас больше всего хочется, – добавил комиссар.
Александра неожиданно улыбнулась: она поняла шутку. С нескрываемым любопытством императрица рассматривала Новосильцеву, потом обернулась к мужу и быстро спросила по-английски:
– As thee think, there is she this beautiful bolshevik too?3535
Как ты считаешь, эта красотка тоже большевичка? (англ.).
[Закрыть]
Николай недоуменно пожал плечами.
– Sie haben keinen Fehler, Eure Majestät! Darf ich Ihren Sohn doch ansehen?3636
Вы не ошиблись, Ваше величество. Разрешите мне все-таки посмотреть на вашего сына? (нем.).
[Закрыть] – сказала Новосильцева.
Александра удивилась. Потом неожиданно улыбнулась и энергично закивала:
– Oh, ja, liebes Mädchen… na ja – entschuldigen Sie mich!.. Liebe Dame doch! Bitte, wenn Sie dies wünschen! Ich habe nichts dagegen3737
Конечно, миленькая, о, простите… мадам! Пожалуйста, если вам так хочется. Не возражаю (нем.).
[Закрыть]. Да-да! Вам со мной пройти сейчас мочно к моему ребенку.
Алексей был в постели. Матрац на его кровати был с угла завернут, на оголенных кроватных пружинах рядом с мальчиком сидел доктор Боткин. Он поил Алексея с ложки мутно-коричневой микстурой.
Яковлев, ожидая, пока закончился прием лекарства, рассматривал подростка.
Желтая, с синевой натянутая кожа на лице. В огромных темно—синих глазах, окруженных черными тенями, лихорадочно—стеклянный блеск. Лицо мальчика казалось прозрачным как церковный воск, казалось, сквозь кожу просматривались даже мелкие кровеносные сосуды.
– Что за шум? – неожиданно звонким и уверенным голосом спросил Алексей. – Нет-нет, ничего не отвечайте! Не говорите! Я отгадаю сам.
Он на несколько секунд задумался.
– Так: некто решил похитить бывшего цесаревича и на аэроплане отвезти его по воздуху в Зимний дворец! – он приподнялся на локте, потом с усилием сел, прислонившись спиной к гобелену на стене. – Так вот, передайте поручику Мировичу3838
Офицер, пытавшийся спасти из Шлиссельбургской крепости законного наследника русского престола Ивана VI Антоновича. Стража имела личный приказ Екатерины II – при попытке освобождения убить пленника на месте. Тем дело и кончилась. Сам Мирович был казнен.
[Закрыть]: цесаревич не хочет освобождаться. Пусть Мирович оставит здесь аэроплан, а сам уезжает.
Яковлев отметил, что у мальчика явно повышенная температура – на это указывал не только стеклянный блеск его глаз, но и его болезненно-эйфорическая речь.
– Алексей, что за глупые шутки! Следи за языком, – рассердился Николай. – Кстати, с гостями принято здороваться!
– Так ваша фамилия не Мирович? – продолжал допытываться Алексей, не обращая внимания на отца. – И аэроплана у вас нет?
– На этот раз я без аэроплана, ваше высочество. Здравствуйте, Алексей Николаевич! – произнес в тон ему Яковлев. – Но если мы с вами действительно поедем, то я бы отвез вас не в Зимний дворец, а, скорее, в Кремль.
– Вот оно как! – воскликнул мальчик. – Ну что? Что я вам всем говорил? – обратился он к родителям. – Говорил я вам, что нас отсюда увезут! А вы мне не верили… А я знал! Ждал! Когда едем? Я готов! Едем – куда угодно, хоть в Кремль, хоть в «Лефортово»3939
Тюрьма под Москвой.
[Закрыть]! Только подальше отсюда… Я же говорил, папа, – повторил он, обернувшись к отцу, – что нас отсюда увезут. Рано или поздно.
– Конечно! – осторожно заметил Николай, явно не разделявший оптимизма сына. – Куда-нибудь да увезут, – да… Или, может быть, ты знаешь определенно, куда?
– Догадываюсь! Даже знаю наверняка! – ответил Алексей.
– Тогда помолчи, если в тебе осталась хоть капелька воспитания! – приказал отец.
– Alexis, но нельзя же так себя вести, когда к тепе пришли гости, – добавила Александра.
– А что? А что я такого сказал? – удивился мальчик. – Что же, и пошутить нельзя?
– Шутить – можно, но только в том случае, если в твоей шутке достаточно ума. А если не хватает, то это уже не шутка, а нечто иное, – неодобрительно сказал отец.
Доктор Боткин все еще держал на весу ложку с микстурой.
– Алексей Николаевич! – напомнил он. – Мы не закончили. Я не могу так долго держать декохт.
Мальчик чуть скривился, закрыл глаза, но, видимо, передумал, открыл их и, демонстрируя выдержку, спокойно проглотил лекарство.
– Совсем не горько! – сообщил он. – Очень даже хорошо. Могу еще!
– Извольте! – Боткин поднес ему еще ложку.
Отказываться было поздно. Мальчик проглотил и эту порцию и сразу повернулся к комиссару Яковлеву. «Да, дружок, я все вижу, – подумал комиссар. – Тебе хочется быть сильным и волевым. И, прежде всего для самого себя, а не для того, чтобы тобой восхищались другие. Ты хочешь победить свой недуг, свою несчастливую судьбу, которая отказала тебе в том, чем наделила большинство других детей в мире, даже самых бедных…»
– Итак, ваше высочество… – вслух сказал Яковлев.
– Погодите! – перебил его Алексей. – Я хочу сказать все сам. И о вас, и о том, зачем вы приехали.
– Попробуйте, – улыбнулся Яковлев.
– Вы из Москвы.
Яковлев кивнул.
– Это очевидно, ваше высочество.
– Высокий военный или государственный чин, – продолжил Алексей. – Очень высокий. Не ниже комиссара.
– Совершенно верно, ваше высочество. И тут правильно.
– Приехали по важному государственному делу.
– Безусловно.
– В России снова будет царь! Верно? Он теперь будет жить в Москве?
Яковлев удивленно смотрел на мальчика.
– Отчего же вы так решили? – наконец спросил он.
Алексей смутился, слегка покраснел, на лбу его выступили бисеринки пота. Он тихо и многозначительно проговорил:
– По вашему обращению ко мне. Ведь все титулы отменены уже давно, больше года.
Яковлев с интересом продолжал изучать мальчика.
– Пожалуйста, Алексей Николаевич, я внимательно слушаю вас, – подбодрил он.
– Значит, что-то очень сильно изменилось или изменится.
– Что же?
– Наверное, восстанавливается старая власть? Или что-то из старого?
– Нет, Алексей Николаевич, на этот раз вы не угадали, – сказал комиссар Яковлев. – Старую власть мы восстанавливать не собираемся. Да и ничего не получилось бы. Сие просто-напросто невозможно. Еще Пифагор отметил, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку… – и он замолчал.
– Продолжайте, прошу вас, не останавливайтесь! – сказал Алексей.
– А вы хотели бы править Россией? – вдруг спросил комиссар. – В качестве царя?
Николай и Александра с тревогой и опаской смотрели сына, ожидая, как он ответит на опасный вопрос.
– Нет, – грустно сказал мальчик. – Полагаю, что это совсем невозможно.
– Отчего же так?
– Да оттого, что ваш приятель Пифагор прав. Все слишком изменилось. Но главное даже не в этом.
– В чем же? Скажите, сделайте одолжение.
– Мне нельзя управлять государством. Любым. Даже самым маленьким.
– Слишком сложно? Боитесь не справиться?
– По другой причине. Я болен. С такой болезнью, как у меня, нельзя отвечать за жизнь полутораста миллионов человек, – глядя прямо в глаза Яковлеву, с чувством спокойной убежденности произнес Алексей.
Послышался короткий всхлип: Александра вытерла носовым платком глаза.
– Это хорошо, Алексей Николаевич, что вы верно оцениваете окружающую действительность, – заметил комиссар Яковлев. – Столь необходимое качество и среди обычных людей встречается не часто, а уж среди представителей высших сословий – тем более…
– Нет, не справиться! – повторил Алексей. – Кроме того, надо много учиться, много знать. Нужно стать офицером, потом генералом, закончить академию Генерального штаба… А я всего лишь унтер-офицер, – признался он. – Хотя и георгиевский кавалер! – добавил с нескрываемой гордостью. – Но дальнейшее повышение в чине мне не светит… – он вздохнул и спросил: – А в красной армии есть офицеры? Мне говорили, что нет. Одни только солдаты, депутаты и большевики. Могу себе представить, что это за армия!.. Одни разговоры – правильный приказ командира или неправильный. Потому и немцам фронт открыли!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?