Текст книги "Наследство последнего императора. 2-й том"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nasledstvo-poslednego-imperatora-2-y-tom-276324.jpg)
Автор книги: Николай Волынский
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Он заколебался.
– Ведь возьмете? Правда, возьмете? Я ведь все вижу – вы очень хотите меня взять с собой! Но не решаетесь: боитесь, что я сбегу отсюда в Шанхай.
– А почему в Шанхай? – усмехнулся комиссар Яковлев.
– Ну – в Калькутту! Вам не все ли равно?
Яковлев открыто и от души рассмеялся: невозможно было устоять перед ее обаянием.
Внешне Мария была настоящей русской красавицей – никто бы не подумал, что мать у нее немка, а отец – наполовину датчанин, на четверть немец и еще непонятно кто, и лишь на одну тридцать вторую русский. Дело, конечно, не в крови, а в воспитании и религии. Все дети воспитывались в строго православном духе. Может быть, внутренняя, духовная суть влияет на внешность человека? Тобольские обыватели, которые постоянно топтались около губернаторского дома, чтобы посмотреть на бывших самодержцев, удивлялись:
– И что в царских дочках такого царского? Обыкновенные девки. Встретил бы их в деревне – прошел мимо и не заметил.
Из всех сестер Мария была самой жизнерадостной, и открытой, и всегда приветливой ко всем. Кстати, физически очень сильной. Она всегда ладила с простыми людьми – как и ее тетка великая княгиня Ольга Александровна. Тетка в одном из своих последних писем в Тобольск вспоминала, как к ней, шефу Ахтырского полка, еще до революции, явился полковой ротмистр князь Телиани. Упал на колени и заявил, что только она может его спасти от позора и самоубийства. Неоплатные карточные долги довели князя до последней точки. Чтобы спасти свою честь, он решил продать несколько ценных картин старых голландских мастеров из фамильной коллекции, которую его предки из поколения в поколение собирали больше ста лет.
![](image7_5d422e67a9642d268d15ac67_jpg.jpeg)
Великая княжна Мария
Сама Ольга Александровна была профессиональной художницей – позже, в эмиграции зарабатывала живописью на хлеб семье. А тогда упросила старшего брата, царя, купить у ротмистра картины. Николай согласился сразу. Но надо же: через час после этого разговора на прием к царю явился министр внутренних дел и сообщил, что картины князя Телиани – краденые. «Он, конечно, немедленно был удален от службы, – писала великая княгиня. – Вот такие телиане и составляют чаще всего суть нашего высшего чина. И как же от них отличаются так назыв5151
Так в оригинале.
[Закрыть]. «нижние чины» своей честностью и благородством! Обратился как-то ко мне матрос со «Штандарта». Срок службы ему вышел, и он, по роду основных занятий рыбак, попросил меня помочь ему купить рыбацкую сеть. Причём, не просто попросил денег, а – взаймы. Я денег дала и сказала, что дарю ему сеть за добрую службу. Но он заявил, что это слишком дорогой подарок. И через два года этот матрос возвратил мне деньги до последней копейки! Вот почему я уважаю «нижних чинов» нашего народа – за их честность и благородство, которые редко встречаются среди так назыв. «высших чинов!»
Такой была по своим убеждениям и ее племянница. И еще она была самой гордой и смелой из всех дочерей Николая.
Вчера председатель солдатского комитета Матвеев рассказал Яковлеву о случае, произошедшем на Пасху. В Страстную Субботу в «Дом свободы» пришел один из местных. Накануне он добровольцем записался в революционную рабоче-крестьянскую красную армию: война с немцами кончилась, на фронт не отправят, а в армии давали гарантированный паек. Изрядно выпив по этому поводу с приятелем, солдатом из отряда Кобылинского – с тем самым, кто ломал ледяную горку, «революционный» красноармеец увидел ковыляющую по двору, скрюченную от радикулита Александру в сопровождении Марии, которая поддерживала мать под руку.
– Куд-да?! – заорал он. – Кто позволил гулять без конвоя, сучья твоя кровь? А? Почему молчишь? А? Ты кто есть теперь, подстилка распутинская?!
Александра схватилась за сердце и едва не упала. Мария молча повела мать обратно. Усадила в инвалидную коляску, потом вернулась и, ни слова не говоря, отвесила новому красноармейцу оплеуху. Девушка физически была очень сильной.
От неожиданности «революционер» шлёпнулся задом в лужу, которую за пять минут до того сам же, облегчаясь, и сотворил.
– А? Что? Я никогда! Я ничего!.. – забормотал он. – Ничего… Гуляйте, пожалуйста!..
Но еще больше он был потрясен на следующий день, когда пришел разговляться. Снова во двор вышла Мария, увидела его, постояла немного и вдруг решительно подошла к обидчику.
– Христос воскресе! – сказала царская дочь.
– Воистину воскрес! – машинально ответил мерзавец.
Мария протянула ему крашеное яйцо и похристосовалась. Улыбнулась, смотрела некоторое время на потерявшего дар речи сукина сына, повернулась и ушла, ни разу не оглянувшись.
– Нет, – сказал Яковлев. – На телеграф, Мария Николаевна, я вас не возьму. Это, во-первых, нельзя для вас, поскольку… – он помедлил.
– Потому что арестованная? Да? – спросила Мария. – Да говорите, не бойтесь! Мне можно сказать. Я уже взрослая.
– Не поэтому, – возразил комиссар. – Тем более что вы не арестованы, а находитесь в настоящее время под охраной. Под моей охраной, – подчеркнул он. – Но дело в том, что на телеграф вообще посторонним входа нет. И от вас, в вашем, действительно, особом положении телеграмму не примут. Но вам и не нужно со мной ходить. Напишите текст, я отправлю.
– Ой, Василь Василич, душка! – захлопала в ладоши Мария. – Сейчас напишу. Я быстро…
Вернулась она через минуту.
– Вот. Написала. Кажется, без ошибок. Без самых страшных ошибок, – добавила она, улыбнулась. На ее щеках заиграли ямочки, а темно-серые с голубой поволокой «романовские» глаза смотрели на него с благодарностью и, ему даже показалось, с нежностью.
– Я должен буду прочесть, хотя, поверьте, не привык читать чужие письма. Уж не сердитесь, Ваше высочество…
– Я же теперь вам не высочество! – возмутилась Мария и топнула ножкой. – Мы же договорились! Зачем вы меня дразните?
– Поверьте, и в голову не приходило мне кого-либо дразнить. Да и не умею, – возразил комиссар.
– Что с вами поделаешь! – вздохнула Мария. – Ладно, можете называть меня «товарищ Ваше высочество»!
– Слушаюсь, товарищ Ваше высочество! Теперь можно идти?
– Нет! – строго сказала Мария. – Не можно! Все-таки я вами недовольна. Вы слишком серьезны, товарищ комиссар Яковлев. Слишком! Но я вижу вас насквозь. Вы пытаетесь сейчас уйти от ответственности!
– Простите?.. От какой ответственности? – удивился комиссар.
Мария сокрушенно вздохнула и покачала головой:
– Вот что значит верить мужчинам, которые суть сплошные воплощения коварства! Ведь он только что поклялся в товарищеской верности! И после этого вы говорите, что я должна доверять мужчинам? Никогда! Даже если он большевицкий комиссар! Вот! – она протянула ему листок.
Комиссар поднес его к фонарю под потолком вагона и прочел текст, написанный крупным детским почерком:
«Едем хорошо. Все здоровы. Сели в поезд. Тепло и хорошо. Как Алеша? Христос с вами. Папа, Мама, Мария».
– Ошибок нет, Мария Николаевна. По крайней мере, я их не нашел, – сказал Яковлев. – Только, знаете ли, здесь нужно кое-что изменить. Текст пусть остается. Но подпись я поставлю свою.
– Это зачем же, товарищ Яковлев? – удивилась Мария.
– Затем, товарищ Ваше высочество, что так вернее дойдет.
– Да? А это… А это будет хорошо?
– Очень хорошо, – заверил он.
– Ежели вы так считаете… Впрочем, мы же с вами товарищи. Да? Тогда спасибо, – она крепко пожала ему руку.
Уже открывая дверь из вагона в тамбур, комиссар услышал реплику Николая:
– Да, как же все-таки права Ольга! Точно подметила: везет нашей Машке на комиссаров! Я вижу, он тебе очень понравился.
Яковлев задержал шаг.
– Может, и понравился! – с вызовом отозвалась Мария.
– Мошеть, ты и самуж за него хочешь? – ворчливо спросила Александра. – И выйтешь?
– Нет, замуж не получится, – грустно ответила девушка. – Опоздала. С него комиссарочка глаз не сводит. А он с неё…
– Комиссарочька влюблена в комиссара? – засмеялась Александра. – Ты и это заметила?
Мария вздохнула.
– Да. Она в него по уши втрескалась!
– Wo hast Du solche Worte doch genommen, Marie? Wer hat Dir das beigebracht?5252
Откуда у тебя эти словечки, Мария! Кто тебя такому выучил? (нем.).
[Закрыть]
Яковлев закрыл за собой лязгающую дверь тамбура.
21. Романовы. Из Тюмени в Омск
БЫЛО уже за полночь, но поезд все еще стоял на станции Тюмень. Отъехать эшелон должен был четыре часа назад. Машинист нервничал: ему было приказано быть готовым к отъезду каждую минуту. И прошел уже четвертый час, он держал машину под парами, однако приказа все не было, и кочегар совершенно напрасно швырял в топку драгоценный уголь, который нашли в здешнем депо – в тендере узкоколейной «кукушки», заброшенной и покрытой ржавчиной и грязью.
В пульмане, где разместили Романовых, на стенах висели потускневшие, но совершенно целые, даже без трещин, зеркала, сохранилась обивка мягких диванов малинового бархата, хотя и потертая. Она и сейчас издавала легкий аромат французских духов. Действовали ватерклозет и душ, правда, горячей воды пока не было. Но скоро должна появиться – Седнев и Трупп затопили обе вагонные печки. Уже через полчаса заметно потеплело.
Мелкие, но характерные признаки нормальной жизни, уже подзабытой, сильно подействовали на Александру. Он медленно осела на бархатный диван и долго не шевелилась. «Да… – подумала она. – Была ли она, та жизнь, с собственной крышей над головой, с чистыми простынями, одеждой, бельем, с ванной, где холодная и горячая вода, с библиотекой, и прогулками во внутреннем саду Зимнего дворца без всякой стражи?.. Может, я просто сплю… А когда проснусь, все вокруг будет, как прежде. Но когда же я проснусь?»
Сердце Александры мелко трепыхалось, как у пойманного воробья. В последнее время аритмия мучила ее чуть ли не каждый день. До тех пор, пока у Боткина имелся дигиталис, он с ней справлялся. Но вот дигиталис кончился. Лекарств не только в Сибири, но во всей России днем с огнем не сыскать. У тобольского провизора не было даже лавровишневых капель. Местные лечились, в основном, у знахарей.
Боткин попытался сам изготовить лекарство: три недели настаивал на водке цветы наперстянки. Однако настойка вызвала у Александры такой приступ аллергии, что Боткин испугался шока. Пришлось открывать драгоценную склянку с остатками морфина.
И сейчас Боткину и Марии, его неизменной помощнице, пришлось почти час растирать Александре руки и ноги, и лишь после этого Александре немного полегчало. Она расслабилась, успокоилась; сердце забилось легко и ровно. Наспех выпив стакан чаю и откусив крошечный кусочек пряника, легко уснула. Легла и Мария. Дорога ее тоже измучила вконец: она уже не могла даже разговаривать.
Николай осторожно открыл дверь и вошел к ним в купе. Александра время от времени вздрагивала во сне, говоря что-то неразборчиво по-английски. Мария спала тихо, как мышка. Один раз всхлипнула, по щеке ее медленно скатилась слеза, но дочь не проснулась.
Николай попытался тихо задвинуть дверь. Она сразу не поддалась, но вот, наконец, лязгнула и стала на место. Дочь тихонько простонала во сне, повернулась на другой бок и снова затихла.
Николай немного постоял в коридоре. Он тоже чувствовал невыносимую усталость. Каждый шаг давался с большим трудом. Казалось, что сосуды на ногах были наполнены не кровью, а жидким чугуном. Николай медленно пошел к себе, лег на диван и попытался уснуть. Но не смог. От его дивана тоже слегка пахло духами «Мадам де Коти», запах волновал Николая, и через час борьбы с самим собой он понял: не уснуть. Сознание раздваивалось – одна половина боролась за отдых, другая продолжала безостановочно и упрямо фиксировать все, что происходит вокруг.
Послышалось короткое и громкое шипение, запахло кипятком и влажным углем: это машинист снова в который раз стравил лишний пар. Простучали в коридоре офицерские сапоги с подковками, но, судя по тяжелой, переваливающейся, крестьянской походке, шел простой мужик, наверное, солдат. Шаги остановились у двери купе, стукнул приклад винтовки о пол. Затихло. Так, они поставили у его купе часового. Арест?
Он еще немного полежал, потом сел, надел френч – спать он лег в брюках, только отстегнул подтяжки. Натянул сапоги, открыл дверь и едва не столкнулся с двумя вооруженными часовыми. Это были люди из отряда Гузакова. Они стояли по обе стороны купейной двери. Винтовки с примкнутыми трехгранными штыками держали у ноги.
– Здравия желаю, – приветливо сказал Николай и улыбнулся. – Вас здесь, оказывается, двое. А мне показалось – один. Совсем ничего не слышу, старею, видно, и сам того не замечаю.
Оба часовых одновременно посмотрели на его пегую бороду и такую же, серых пятнах, голову. Именно в этот момент Николай вдруг ясно осознал, чего ему хочется больше всего. В душе, одеревеневшей от усталости и постоянной нервной жвачки, в эти секунды робко, словно ручеек в начале марта, пробивалось легкое, почти невесомое чувство радости, которое возникает, когда завершается один период в жизни с его жестким устоявшимся распорядком, стиснутым, словно бочка обручами, железными ограничениями и запретами, и наступает новый, еще не угнетающий грядущим жестким регламентом и потому радующий опьяняющим чувством иллюзорной свободы. Пусть Романовых здесь всего трое из всей семьи, пусть под охраной вооруженных людей. Но ведь и не в тюрьме. Конечно, и не на воле. Однако если верить комиссару Яковлеву, худшее уже позади.
Николай продолжал молча улыбаться своим стражам и ощущал, как в его груди разливается теплая волна надежды и той самой несмелой радости, которая обозначила только что закончившийся очередной отрезок его жизни. Когда-то Распутин обмолвился, что с Богом человеку легче пережить горе, чем радость. Смысл его слов дошел до Николая только сейчас – в эти секунды, когда он, легко улыбаясь, смотрел на часовых, которые, сами того не подозревая, разделили сейчас с ним его сокровенные чувства.
– Здравия желаю, Ваше вели… ваше высокоблагоро… господин-гражданин полковник! – весело отозвался часовой в солдатском мундире – истрепанном, выгоревшем почти добела, но чистом и аккуратно заштопанном. Приземистый, крепкий, как боровичок, выглядел он ладно. Правда, офицерские сапоги смотрелись на нем непривычно. Они сверкали даже в полутьме – вагон освещался только двумя фонарями, по одному у каждого тамбура. «Вот этот – солдат моего войска, моей армии. Сразу видно», – удовлетворенно отметил Николай, вспомнив «воинов» тобольской красной гвардии – расхлябанных, в грязных измятых гимнастерках с оторванными пуговицами, в шинелях без поясных ремней.
Второй часовой лишь хмуро кивнул, хотя и без враждебности, которую Николай научился распознавать в человеке с первого взгляда. Он был в хорошо пригнанном вицмундире, и Николай решил, что перед ним – определенно бывший офицер.
Николай, все с той же улыбкой, спрятавшейся в усах, сделал шаг к окну. Вицмундир резко его окликнул:
– Далеко собрались, полковник? Для вашего сведения: у нас приказ сопровождать вас везде!
Тепло в груди Николая стало медленно испаряться.
– Даже в ватерклозет? – с невольной иронией поинтересовался он.
– Так точно, господин-гражданин полковник! И в ватер тоже, – с веселым вызовом в голосе подтвердил боровичок.
– Неужели опасаетесь, что сбегу? От жены? От дочери? И куда? – в его голосе звучала легкая обида.
Солдатик пожал плечами, второй неприязненно посмотрел на Николая и ответил:
– Опасаемся другого, господин полковник. Вы сами должны понимать.
– Начальство говорит, что вы – наш самый дорогой багаж, – по-прежнему открыто улыбаясь, пояснил боровичок. – А на дорогое охотник всегда найдется! Уж народишко в наши-то времена так и зыркает – где что плохо лежит!
И он заливисто рассмеялся. Его напарник помрачнел еще больше.
– Вот как! – безрадостно вздохнул Николай. – Что же, если приказ, придется подчиниться.
Издалека послышался голос Гузакова:
– Разговоры на посту! – прикрикнул он, подходя ближе.
Часовые вытянулись.
– Не спится, – объяснил Гузакову Николай. – Вот вышел покурить. Не возражаете?
Тот кивнул и пошел дальше. Но через пару шагов остановился и сказал:
– Николай Александрович! Настоятельно прошу никуда не выходить без сопровождающих. Товарищи Тихомиров и Скрипник…
– Скрипка! – перебил его маленький солдат.
– Что? – не понял Гузаков. – Какая еще скрипка?
– Какой! – внушительно поправил его солдат. – Это фамилия наша такая.
– А, понятно, – кивнул Гузаков. – Значит, товарищ Скрипка… Эти товарищи, – продолжил Гузаков, – ваша охрана, а не стража, Николай Александрович! Вы человек военный, и, думаю, вам видна вся серьезность обстоятельств.
– Да-да!.. Разумеется! – с готовностью заверил Николай. – Я очень вам благодарен, прошу тоже понять меня правильно.
– Постараюсь понять, – ответил Гузаков. – Надеюсь на такое же отношение и с вашей стороны.
И Гузаков двинулся дальше вагон.
Обида растаяла, на душе снова стало легче, и Николай даже замурлыкал под нос свой любимый романс:
А поутру она улыбалась
На балконе своем, как всегда.
Над цветком легко изгибалась.
И лилася из лейки вода…
Поймав взгляд маленького солдата, смущенно замолчал. Он забывал иногда, что у него совершенно нет музыкального слуха. Но как большинство музыкальных «глухарей», очень любил музыку, и особенно ему нравилось петь. О том, что ему медведь на ухо наступил, Николай не догадывался до самой женитьбы. Через месяц совместной жизни Александра категорически запретила ему песни на публике: «Императору можно быть строгим и жестким. Или милосердным и мягким. Но быть смешным император права не имеет!» – заявила тогда жена. С тех пор он пел только наедине с женой. Алиса охотно ему подпевала: голос у нее был несильный, но чистый и приятный, правда, от своего немецкого акцента она так никогда окончательно не избавилась. Музицировала Александра тоже с удовольствием, но только в присутствии родных и близких. Любила играть на рояле в четыре руки с дочерями или с Анной Танеевой, дочерью начальника канцелярии ее величества. Чтобы Танеева могла бывать при дворе свободно, Александра присвоила ей шифр фрейлины, для чего Танеевой пришлось выйти замуж, и с тех пор она всем известна под фамилией Вырубова.
Николай раскрыл портсигар: там оставались только три папиросы. Поколебался и предложил часовым.
– Не угодно ли закурить?
Часовые переглянулись, солдатик было потянулся к портсигару, но, поймав взгляд товарища, руку отнял и ответил с тяжелым вздохом:
– Нам нельзя – служба…
– Мне приятно слышать ваши слова, – одобрил Николай. – Дисциплина прежде всего. Это я вам говорю как офицер… как бывший офицер… хм… царской армии. Нет дисциплины – нет армии. Нет армии – нет государства. Враг в твоем доме и ты – пленный или раб его. А вот революционное правительство отменило в армии дисциплину и тем погубило ее, – не удержался Николай.
– Гражданин Романов! Требую немедленно прекратить лживую контрреволюционную пропаганду. Вы не можете называться офицером, коли так врете! – возмутился штатский. – Советская власть дисциплину в армии не отменяла. Все как раз наоборот! Есть приказ товарища Троцкого: если хоть один в полку не подчинился приказу командира – каждый десятый расстреливается на месте.
– Да-да, я несколько неточно высказался, – поспешно согласился Николай. – Безусловно, я имел в виду революционное Временное правительство – князя Львова, Керенского…
– Ну, это да, правильно, – подтвердил солдатик. – В нашем полку после февраля все приказы командиров шли только через солдатский комитет. И ежели комитет говорил, что приказ неправильный, то и не выполняли. Но все было правильно. Все по закону. Мы закон не нарушали.
– Что же это за закон! – укоризненно сказал Николай. – Это преступление, а не закон. И часто отменял комитет приказы командиров?
– Да почитай, все отменял! – отвечал солдатик. – Особливо приказы в атаку. И то, гражданин полковник: как же идти в атаку, если сапоги у тебя – на картонной подошве? Мне такие и достались. Хорошо, потом аглицкие ботинки выдали с обмотками. Да что обмотки по нашей-то грязи! Опять-таки, снарядов по неделям не было, патронов – тоже. С самого начала кампании даже винтовок всем не хватало. Вот и жди, покуда товарища убьют. Берешь его винтарь. Чем там, в Петрограде ваши генералы думали? Драконы они хищные, а не генералы! Вот их всех и надо было, господин-гражданин император, отправить на фронт!.. Враги трудового народа, словом…
– Да, – сокрушенно проговорил, – это уже… да… никуда…
– Немцу тоже было не сладко, – продолжил боровик. – Голодали германцы. И мы тоже гнилое пшено в окопах ели. Однако же винтовка была у каждого германца. И патроны. Поэтому наш солдат и рад был, что комитеты можно было созывать. Это ж не война была, а сплошь смертоубийство, изничтожение человека на корню. Теперь вон пахать некому! Не стало мужика. Все на фронтах закопаны. В наших краях есть деревни, где сплошь одни бабы остались. На себе пашут!
Солдатик замолчал и смущенно кашлянул. Он только сейчас сообразил, что перед ним стоит самый главный дракон. И, словно извиняясь, продолжил спокойнее и вполне дружелюбно:
– Вам бы, гражданин полковник, хорошо объяснить народу, зачем начали эту войну и перебили столько людей. И почему в нашей роте приходилось на немцев с дрекольем идти, а не с винтовками. Народ у нас отходчивый, все поймет. Мы ж все-таки православные. А вам на совести станет легче…
Негромко, со спокойным убеждением, Николай проговорил:
– Все не так просто… простите, как ваше имя и отчество?
– Я же сказал только что: фамилия моя Скрипка, звать Иван Филимонов. Тамбовские мы, – ответил солдатик.
– А служили, Иван Филимонович, где? Мне ваше лицо кажется знакомым. Как минимум, один раз мы с вами где-то виделись.
У Николая была феноменальная память на лица.
– Я с четырнадцатого года на войне, с первого дня. Начинал в Пруссии. Командующим был генерал Самсонов. Слыхали про такого? Он еще застрелился.
Николай кивнул:
– Да, слыхал…
– Немцы там почти всю армию и размолотили. В два счета. Загнали нас в котел. Оттуда мало кто выбрался. Мне вот повезло – живой. А генерал Самсонов той же ночью застрелился. От позора, говорят. Но мертвые от того его самострела не воскресли. Раненые не выздоровели. Инвалидам руки-ноги никто не пришил на место… Немцы нас тогда, как курей ночью, взяли. Да, как курей! Вот побежали мы. Ночью бежали!.. Чтоб он не успел окружить. Лесом, в темноте, наощупь. Ни огня, ни фонарей. Даже месяца не было на небе. Куда шли, где германец – никто из офицеров не знал, пока утром не вышли на дорогу. А он тут нас уже поджидал. И стал из пушек расстреливать. Там меня и ранило. Откуда ж немец узнал, где мы выйдем? Значит, были наши офицеры изменники… А еще я своими ушами слышал, как штабные говорили, что у них новых войсковых карт нет. А те трехверстки, так они еще с той войны, что при Наполеоне Бонапарте были. А где новые? Куда их снесли? Скажу так: все высшие чины были немецкие шпионы, один к одному. Их-то всех судить надо и по расходной ведомости пустить. Они солдата не жалели. Сколько загубили душ, никто не сосчитал…
Николай почувствовал, как слегка заныл левый мизинец, в центре груди появилась уже знакомая ноющая боль. Но сейчас же отступила – он даже испугаться не успел.
– И что же дальше? – спросил Николай.
– Дальше? – вздохнул солдатик. – Дальше было хорошо. Меня сначала в санитарный поезд сдали, привезли в Питер, в госпиталь. Там я с вашей супругой познакомился, и с дочками вашими. Они служили сестрами милосердными. Мне перевязки меняла сама Александра Федоровна, – улыбнулся солдат Скрипка. – Строгая она у вас, но перевязывала хорошо – бережно, не больно. Спасибо ей…
Николай почувствовал, что глаза у него наливаются влагой. Он кивнул и опустил взгляд на пол.
– И дальше?
– А потом еще лучше! – насмешливо воскликнул солдат Скрипка. – После госпиталя – снова под ружье! На бойню. В шестнадцатом году, как раз двадцать четвертого декабря, рота наша стояла в Могилеве. Вы, Ваше бывшее величество, Николай Александрович, тогда поздравляли нас всех с Рождеством. Солдатам дарили по пятьдесят копеек, унтер-офицерам – по золотому рублю. Мне рубль дали. Берегу, не трачу. Внукам покажу, если дожить получится…
Николай достал носовой платок, помял его в руках, потом сложил вчетверо и положил обратно в карман френча.
– Иван Филимонович, голубчик! – обратился он солдату Скрипке. – Вот ведь как вы несправедливо сказали: «все офицеры были изменники!» Ну, разве так можно! Да, были в русской армии предатели. Как в любой другой. Но в нашей армии их было очень и очень мало. Вот – был такой полковник Мясоедов. Его настигла справедливая кара… – тут Николай слегка понизил тон: он так никогда и не был до конца уверен, что Мясоедов был действительно шпионом5353
С полковником Мясоедовым до сих пор дело темное. Скорее всего, он пал жертвой штабных интриг, был оклеветан и бессудно казнен. Своего рода русский Дрейфус (авт.).
[Закрыть]. – Но остальные офицеры – они же тоже свою кровь рядом с вами проливали. Все ведь не так просто, как кажется со стороны! Начнем с того, что эта злосчастная война была Отечественной. Надо было спасать Россию…
Второй презрительно фыркнул.
– А разве на Россию кто-нибудь тогда напал?
Николай развел руками.
– Что же ты, братец, такие вопросы задаешь!.. А немцы, австрийцы, турки, венгры? Неужто забыли, кто был наш противник?
– Да, наверное, забыл… – насмешливо подтвердил боевик. – Но разве они входили к нам? Что-то не помню. А то, что мы перешли чужую границу и влезли в чужую державу, это я помню хорошо.
– Разве Польша – чужая территория? – возразил Николай. – Территория Российской империи. Почти сто пятьдесят лет! Это знает любой гимназист…. Простите… не имею чести знать ваше имя и отчество.
– Тихомиров. Алексей Николаевич Тихомиров… – нехотя бросил боевик. – Преподаватель реального училища. Бывший. Географию приходилось читать-с. Помнится, в Польше всегда жили поляки, а не русские. Вот за то, что я это помнил, вы и ваши опричники отправили меня по Владимирке5454
Владимирский тракт, по которому осужденные шли пешком на каторгу.
[Закрыть].
Николай ответить не успел. Вмешался бывший унтер-офицер Скрипка.
– Вот наш ротный все долбил и долбил: «Дарданела и Дарданела! Нам нужна Дарданела!» На кой ляд? Что, у нас своей земли не хватает? Только ее по справедливости разделить надо. А что в той Дарданеле? Может, ее и вспахать нельзя? Может, там одни камни. Кто ее видел?
– Да, вы правы, – сказал Николай, скрывая улыбку. – Пахать там нечего. Потому что Дарданеллы – это, видите ли, морской пролив, море то есть.
– Ну вот! – заявил бывший унтер. – Даже земли там нет! Зачем народ туда погнали на погибель?
– Иван Филимонович, голубчик, – сказал Николай как можно мягче. – Нас тогда просили о спасении наши православные братья – сербы. Умоляли. Триста лет они страдали под турецким игом, истекая кровью под плетью и мечом врага. Но выстояли, сохранили веру, язык, обычаи. В то время как других славян, их соседей в Боснии, турки омусульманили. Других соседей, таких же единокровных славян – хорватов – окатоличили немцы и австрийцы. Разве маленький несчастный, гордый и смелый сербский народ не вправе был рассчитывать на нас, на старших единокровных братьев—славян? Не будь России – весь мир им враг. Вот есть поговорка у сербов: «На небе – Бог, а на земле Россия». Если на ваших глазах разбойник будет убивать женщину с детьми, неужели вы пройдете мимо? Не станете спасать? Или вы, Александр Николаевич?
– Только не голыми руками. А вот вы русского солдата послали за Сербию воевать, но оружия не дали! – отрезал Тихомиров.
– Мне, по правде говоря, тоже жалко сербов: простой человек везде страдает, а дворяне и мироеды везде жиреют на нашей крови! – вставил бывший унтер-офицер Скрипка. – А у меня своя семья – двое детей. И у брата шестеро. Так что, царь-батюшка вы наш, хоть и бывший, у меня и у народа на первом месте – моя семья, мои дети, моя земля, мое хозяйство. Потом и другим можно помочь. А что, француз по-другому думает? Он что – сначала сербам помогает, а потом себе? Или англичанин?
– Тем-то и отличается русский от англичанина… – мягко возразил Николай.
– Дурак, значит, если отличается! – убежденно перебил унтер-офицер Скрипка. – А скажите, ваше бывшее высокоблагородие, русский что – не человек? Англичанин, француз может о себе, о своей семье, о деревне сначала думать, а русский – нет? Теперь, видно, англичанин еще больше поумнел. И без русского воевать с немцем не хочет! …И насчет земли что хочу сказать. Не сказать, а спросить. Ответьте мне, коли сможете. Мой дед и отец были крепостными. Государь ваш дедушка – Царство ему небесное – освободил крестьянина. А земли не дал. «Выкупай у барина», – сказал. Откуда у мужика деньги? Он пять дней в неделю на барина пахал и только один для себя – даже в Христово воскресенье, когда и работать-то грех. А потом вы его отобрали от сохи, и погнали на немецкие пушки защищать сербов… Мне, господин бывший царь, сербов тоже жаль, как и других простых людей, как любого трудящегося крестьянина во всем мире жаль. Но когда мне о них думать? У нас в Саратовской губернии – а я оттуда родом – из пяти лет четыре года обязательно недород. Такие уж у нас места, такая земля… Люди хлеб едят с лебедой. Дети мрут – каждый второй ещё грудным помирает. Скотину уже в марте кормим соломой с крыши. А почему? А потому как нет земли! Негде посеять! Избу поставить – лесу нет, барин продает его в Англию. И подати с недоимками такие, что никогда мужик не сможет стать человеком, только на барина, кулака-мироеда и на капитана-исправника работает. А уж если жид откроет корчму в деревне – все! Хана деревне всей! И бабы водку пьют, и дети. Так что надо сначала о своем мужике думать, потом и о сербах можно… А ты, царь—батюшка, того не сделал. И вот что твоя война за сербов нам принесла: деревня наша Тихие Воды – небольшая, церкви своей нет, есть в соседнем селе. Мужиков перед войной было восемьдесят душ. Вернулись пятнадцать, семь – калеки. Сосед мой Иван Перепелкин, ему только девятнадцать годов было, здоровый, работящий – вся семья у них такая. Только-только женился – война. Вернулся не мужиком, а «самоваром».
Николай недоуменно поднял правую бровь.
– Как вы сказали? «Самоваром»?
– Неужто не знаете? А еще царем служили! Офицер – и не знаете, какие «самовары» на фронте делают. Без рук, без ног – и есть самовар. Только голова и тулово! Чем пахать? Чем за бороной идти? Чем сеять? Чем косить? А? Вы ему ноги-руки возвернёте?
Оба часовых с мрачным интересом ждали, что он скажет. Николай дрожащими руками открыл портсигар, снова закрыл. Потом вспомнил, зачем открывал, вытащил папиросу, закурил, несколько раз подряд сильно и глубоко затянулся, но возразить не смог.
Он отошел к окну, немного опустил раму. В вагон пахнуло весенней сыростью и печным дымом. Настроение было отвратительным. Но он сам себя успокаивал: «Сказано же в Писании – не мечите бисер перед свиньями. Дурацкий спор, идиотская дискуссия… Не следовало начинать. Что может понимать в высшей политике полуграмотный дезертир или террорист? Учитель – хорош!.. Чему он может научить детей? Кого воспитает? Таких же террористов. Нет, это в русском человеке не исправить – рассуждать о чем угодно, не зная совершенно предмета…»
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?