Текст книги "Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2"

84. Заклинание духов

Лицо графини было полностью скрыто длинной накидкой; она успела заехать к себе в особняк и одеться, как одевались горожанки среднего достатка.

Приехала она в фиакре в сопровождении маршала, который, испытывая большие опасения, чем она, оделся в серое, чтобы походить на дворецкого из богатого дома.

– Вы узнаёте меня, господин граф? – произнесла г-жа Дюбарри.

– Прекрасно узнаю, графиня.

Ришелье держался поодаль.

– Извольте сесть, сударыня, и вы, сударь.

– Этот господин мой эконом, – сказала графиня.

– Вы заблуждаетесь, сударыня, – возразил Бальзамо с поклоном, – этот господин – герцог де Ришелье, которого я прекрасно узнал, и с его стороны было бы воистину проявлением неблагодарности, если бы он не узнал меня.

– Это почему же? – спросил герцог, совершенно сбитый с толку, как сказал бы Таллеман де Рео[20]20
  Жедеон Таллеман де Рео (1619–1692) – автор знаменитых мемуаров.


[Закрыть].

– Господин герцог, тот, кто спасает нам жизнь, заслуживает, сдается мне, некоторой благодарности.

– Вот вам, герцог! – со смехом воскликнула графиня. – Вы слышите?

– Как! Вы, граф, спасли мне жизнь? – удивился Ришелье.

– Да, монсеньор, в Вене в тысяча семьсот двадцать пятом году, когда вы были там посланником.

– В тысяча семьсот двадцать пятом году? Да вы тогда еще и на свет не родились, сударь мой!

Бальзамо улыбнулся.

– Тем не менее я стою на своем, герцог, – сказал он, – поскольку встретил вас тогда умирающим, а вернее, мертвым; вас несли на носилках, незадолго до того вы получили добрый удар шпагой, пронзивший вам грудь; доказательством нашей встречи может послужить то, что я влил в вашу рану три капли моего эликсира… Вот здесь, в том самом месте, где красуется ваше алансонское кружево, несколько пышное для эконома, – недаром же вы его комкаете в руке.

– Погодите, – перебил маршал, – но вам никак не дашь больше тридцати – тридцати пяти лет, граф.

– Полноте, герцог! – заливаясь смехом, воскликнула графиня. – Перед вами стоит чародей – теперь-то вы верите?

– Я вне себя от изумления, графиня. Но в таком случае, – продолжал герцог, снова обратившись к Бальзамо, – в таком случае ваше имя…

– Ах, вы же знаете, герцог, мы, чародеи, меняем имена с каждой новой сменой поколений… В тысяча семьсот двадцать пятом году в моде были имена на «ус», «ос» и «ас», и ничего удивительного, если в ту пору мне пришла фантазия назвать себя на латинский или греческий манер. Теперь, когда все разъяснилось, я в вашем распоряжении, сударыня, и в вашем, сударь.

– Граф, мы с маршалом хотим попросить у вас совета.

– Много чести для меня, сударыня, особенно если вы сами пришли к такой мысли.

– Конечно сама, граф; ваше предсказание нейдет у меня из головы, но я сомневаюсь в том, что оно осуществляется.

– Никогда не сомневайтесь в выводах науки, сударыня.

– Ах, граф, граф! – вступил в разговор Ришелье. – Беда в том, что наша корона висит на волоске… Ведь речь не о ране, которую можно заживить тремя каплями эликсира.

– Нет, речь идет о министре, которого можно повергнуть тремя словами… – возразил Бальзамо. – Что ж, угадал я? Скажите!

– Как нельзя лучше, – вся дрожа, ответила графиня. – В самом деле, герцог, что вы об этом скажете?

– О, не удивляйтесь таким пустякам, сударыня, – произнес Бальзамо, который сразу заметил, как встревожены г-жа Дюбарри и Ришелье, и без всякого волшебства легко догадался, в чем дело.

– В таком случае я стану вашим поклонником, – добавил маршал, – если вы укажете нам лекарство.

– Чтобы излечить хворь, которая вас терзает?

– Да, мы больны Шуазелем.

– И очень хотели бы излечиться от этой хвори?

– Да, великий чародей, именно так.

– Граф, вы не оставите нас в этой беде, – подхватила графиня, – на карту поставлена наша честь.

– Готов служить вам всеми силами, сударыня; однако мне хотелось бы знать, нет ли у герцога какого-либо плана, составленного заранее.

– Признаться, такой план есть, господин граф. Право слово, до чего приятно иметь дело с колдуном, которого можно величать «господин граф»: совершенно не приходится менять привычки!

– Говорите же, – произнес Бальзамо, – будьте откровенны.

– Честью клянусь, я только того и хочу, – отвечал герцог.

– Вы собирались попросить у меня совета об этом плане.

– Собирался.

– Ах, притворщик, а мне ничего не сказал! – заметила графиня.

– Я могу сказать об этом только графу, да и то шепотом, на ухо, – возразил маршал.

– Почему, герцог?

– Потому что иначе вы покраснеете до корней волос, графиня.

– Ах, я сгораю от любопытства, маршал! Скажите, я нарумянена, по мне ничего будет не видать.

– Ладно же! – сдался Ришелье, – подумал я вот о чем. Берегитесь, графиня, я пускаюсь во все тяжкие.

– Пускайтесь, герцог, пускайтесь, а я от вас не отстану.

– Боюсь, быть мне битым, если вы услышите то, что я скажу.

– Никому еще не удавалось вас побить, герцог, – сказал Бальзамо старому маршалу, которому этот комплимент пришелся по душе.

– Ну что ж, итак… – начал он, – хоть и боюсь не угодить этим графине и его величеству… Нет, язык не поворачивается!

– До чего же несносны медлительные люди! – возопила графиня.

– Итак, вы желаете, чтобы я говорил?

– Да.

– Вы настаиваете?

– Да, да, в сотый раз – да.

– Хорошо, я решился. Грустно говорить об этом, господин граф, но его величество уже не испытывает нужды в утехах. Это не мое выражение, графиня, оно принадлежит госпоже де Ментенон[21]21
  Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон (1635–1719) – последняя любовница, затем морганатическая супруга Людовика XIV.


[Закрыть].

– В этом нет ничего для меня обидного, – отозвалась г-жа Дюбарри.

– Тем лучше. Видит бог, это придает мне решимости. Итак, хорошо бы, чтобы граф, который располагает столь бесценным эликсиром…

– Нашел среди них такой, – подхватил Бальзамо, – который вернул бы королю способность радоваться утехам?

– Вот именно.

– Э, господин герцог, это детские забавы, азбука ремесла. Приворотное зелье найдется у любого шарлатана.

– А действие этого зелья будет отнесено за счет достоинств графини, – продолжал герцог.

– Герцог! – возопила графиня.

– Я так и знал, что вы разгневаетесь, но вы сами велели мне говорить.

– Герцог, – произнес Бальзамо, – вы были правы, графиня краснеет. Но, как мы только что говорили, речь сейчас идет не о ране и не о любви. Приворотное зелье не поможет вам избавить Францию от господина де Шуазеля. В самом деле, люби король графиню вдесятеро сильней, чем теперь, что само по себе невозможно, за господином де Шуазелем все равно сохранятся власть и влияние, коими он воздействует на ум короля точно так же, как графиня воздействует на его сердце.

– Верно, – согласился маршал. – Но это наше единственное средство.

– Вы полагаете?

– Еще бы! Попробуйте укажите другое.

– По-моему, нет ничего проще.

– Нет ничего проще? Вы слышите, графиня! Эти колдуны не ведают сомнений!

– Какие могут быть сомнения, когда вся задача состоит в том, чтобы просто-напросто доказать королю, что господин де Шуазель его предает – разумеется, с точки зрения короля, поскольку сам Шуазель не усматривает в своих действиях предательства.

– А каковы эти действия?

– Вы знаете о них не хуже меня, графиня: он поддерживает бунт парламентов против королевской власти.

– Разумеется, но надобно знать, каким образом он это делает.

– Через своих агентов, которые ободряют бунтовщиков, суля им безнаказанность.

– Кто эти агенты? Вот что следует выяснить.

– А вы полагаете, что госпожа де Граммон уехала не для того, чтобы подбадривать пылких и подогревать робких?

– Разумеется, только для того она и уехала, – воскликнула графиня.

– Да, но король видит в этом отъезде простое изгнание.

– Верно.

– Как ему доказать, что своим отъездом она преследует иную цель, чем та, которую ни от кого не таят?

– Предъявить госпоже де Граммон обвинение.

– Ах, если бы все дело было в обвинении, граф! – вздохнул маршал.

– К прискорбию, остановка за тем, чтобы доказать это обвинение, – подхватила графиня.

– А если обвинение будет доказано, убедительно доказано, как вы полагаете – останется господин де Шуазель министром?

– Конечно не останется! – воскликнула графиня.

– Итак, все дело в том, чтобы обнаружить предательство господина де Шуазеля, – убежденно продолжал Бальзамо, – и представить его величеству зримые, ощутимые бесспорные улики.

Маршал откинулся на спинку кресла и разразился хохотом.

– Он неподражаем! – воскликнул он. – Нет, он действительно не ведает сомнений! Взять господина де Шуазеля с поличным – вот и все, не более того!

Бальзамо бесстрастно ждал, когда иссякнет вспышка веселья, обуявшего маршала. Затем он сказал:

– Теперь давайте поговорим серьезно и подведем итоги.

– Пожалуй.

– Разве господина де Шуазеля не подозревают в том, что он поддерживает мятежные парламенты?

– Подозревают, но где доказательства?

– Разве нельзя предположить, что господин де Шуазель плетет интриги, чтобы развязать с англичанами войну, которая поможет ему остаться незаменимым?

– Такие толки идут, но где доказательства?

– Наконец, разве господин де Шуазель не показал себя отъявленным врагом присутствующей здесь графини? Разве не пытается он всеми силами свергнуть ее с трона, который я ей предрек?

– Ах, что верно, то верно, – вздохнула графиня, – но и это надобно еще доказать… Ах, если бы я могла!

– Что для этого нужно? Сущий пустяк.

Маршал принялся дуть себе на ногти.

– О да, сущий пустяк, – иронически бросил он.

– Например, конфиденциальное письмо, – сказал Бальзамо.

– Только и всего… Какая, право, мелочь!

– Скажем, письмо от госпожи де Граммон, не так ли, господин маршал? – продолжал граф.

– Колдун, милый мой колдун, найдите такое письмо! – вскричала г-жа Дюбарри. – Пять лет я пытаюсь его добыть, издержала на это сто тысяч ливров за один год, и все напрасно.

– А все потому, что не обратились ко мне, сударыня, – отвечал Бальзамо.

– Как так? – изумилась графиня.

– Разумеется, ведь если бы вы обратились ко мне…

– Что было бы?

– Я разрешил бы ваши затруднения.

– Вы?

– Да, я.

– Граф, а теперь уже поздно?

Граф улыбнулся:

– Ни в коей мере.

– О, любезный граф… – взмолилась графиня, сложив на груди руки.

– Итак, вам нужно письмо?

– Да.

– От госпожи де Граммон?

– Если это возможно.

– Которое бросало бы тень на господина де Шуазеля в отношении тех трех дел, о коих я упомянул…

– Да я… я собственный глаз отдам за такое письмо.

– Ну, графиня, это вышло бы слишком дорого, тем более что это письмо…

– Это письмо?

– Я отдам вам даром.

И Бальзамо извлек из кармана сложенный вчетверо листок.

– Что это? – спросила графиня, пожирая листок глазами.

– Письмо, о котором вы мечтали.

И в наступившей глубокой тишине граф прочел обоим восхищенным слушателям послание, уже знакомое нашим читателям.

Покуда он читал, графиня все шире открывала глаза и едва справлялась со своими чувствами.

– Это клевета, черт возьми, с этим надо быть осторожнее! – пробормотал Ришелье, едва Бальзамо кончил чтение.

– Это, господин герцог, самое простое, точное и буквальное воспроизведение письма герцогини де Граммон, которое гонец, посланный сегодня утром из Руана, везет сейчас герцогу де Шуазелю в Версаль.

– Боже правый! – вскричал маршал. – Неужто это правда, господин Бальзамо?

– Я всегда говорю правду, господин маршал.

– Герцогиня написала такое письмо?

– Да, господин маршал.

– Она поступила столь неосторожно?

– Не спорю, в это трудно поверить; тем не менее это так.

Старый герцог взглянул на графиню, которая утратила дар речи.

– Вот что, – произнесла она наконец, – мне, как и герцогу, трудно поверить – уж простите, господин граф! – чтобы госпожа де Граммон, умнейшая женщина, поставила под удар репутацию свою и брата, написав письмо, представляющее такую опасность… К тому же… Чтобы знать содержание такого письма, надобно его прочесть.

– И потом, – поспешил добавить маршал, – если бы граф прочел это письмо, он оставил бы его у себя: это бесценное сокровище.

Бальзамо тихонько покачал головой.

– Ах, сударь, – возразил он, – такое средство годится для тех, кто распечатывает письма, чтобы узнать их содержание, а не для тех, кто, подобно мне, читает сквозь конверты… Нет, это не по мне!.. К тому же чего ради мне губить господина де Шуазеля и госпожу де Граммон? Вы пришли ко мне за советом, по-дружески, как я полагаю, – и я отвечаю вам тем же. Вы просите, чтобы я оказал вам услугу, – я оказываю вам ее. Не собираетесь же вы, надеюсь, предлагать мне плату за совет, как прорицателю с набережной Ферай?

– О, граф! – простонала г-жа Дюбарри.

– Что ж! Я даю вам совет, но вы, по-моему, не понимаете меня. Вы сказали, что хотите свалить господина де Шуазеля и ищете к тому средство; я предлагаю вам такое средство, вы подтверждаете, что оно вполне вам подходит, я даю его вам в руки, а вы не верите!

– Да, но… Да, но… Граф, помилуйте…

– Я же говорю вам: письмо существует, поскольку я располагаю его копией.

– Но скажите хотя бы, кто вас уведомил, господин граф? – вскричал Ришелье.

– А, вот оно что. Кто меня уведомил? Вы в одну минуту желаете узнать столько же, сколько я, труженик, ученый, прикосновенный к тайнам, проживший на свете три тысячи семьсот лет.

– О-о! – разочарованно протянул Ришелье. – Вы портите, граф, то доброе мнение, которое я себе о вас составил.

– Я не прошу вас мне верить, герцог; в конце концов, это не я разыскивал вас во время королевской охоты.

– Герцог, он прав, – промолвила графиня. – Господин Бальзамо, умоляю вас, не теряйте терпения.

– Тот, у кого есть время, никогда не теряет терпения, сударыня.

– Будьте так добры, добавьте эту милость ко всем прочим, которые вы нам уже оказали, и ответьте нам, каким образом вы проникаете в подобные тайны?

– Я сделаю это без колебаний, – медленно, словно подбирая каждое слово, отвечал Бальзамо. – В эти тайны меня посвящает голос.

– Голос! – одновременно воскликнули герцог и графиня. – Есть такой голос, который все вам сообщает?

– Да, все, что я хочу знать.

– И этот голос сказал вам, что именно написала брату госпожа де Граммон?

– Уверяю вас, графиня, что так оно и было.

– Но это чудо!

– А вы не верите в чудеса?

– Ну, знаете, граф, – заметил герцог, – да разве в подобные вещи можно поверить?

– А поверите вы, если я скажу вам, что делает сию минуту гонец, который везет письмо господину де Шуазелю?

– Еще бы! – воскликнула графиня.

– А я, – возразил герцог, – я поверю, если услышу голос… Но видеть и слышать сверхъестественные силы – эту привилегию присвоили себе господа некроманты и чародеи.

Бальзамо поднял глаза на г-на де Ришелье, и на лице у него появилось столь странное выражение, что по телу графини пробежала дрожь, а равнодушный скептик, именовавшийся герцогом де Ришелье, почувствовал в затылке и в сердце какой-то холодок.

– Да, – сказал Бальзамо после долгого молчания, – сверхъестественное вижу и слышу я один; но, когда ко мне приходят особы вашего ранга и ума, герцог, и вашей красоты, графиня, я открываю свою сокровищницу и делюсь… Вы в самом деле были бы рады услышать таинственный голос, извещающий меня обо всем?

– Да, – отвечал герцог, сжимая кулаки, чтобы справиться с дрожью.

– Да, – трепеща, прошептала графиня.

– Ну что ж, господин герцог, что ж, графиня, вы услышите этот голос. Какой язык вы предпочитаете? Он владеет любым.

– По-французски, прошу вас, – сказала графиня. – Я других языков не знаю, мне будет слишком страшно, если он заговорит на другом языке.

– А вы, герцог?

– Я, как графиня, предпочту французский. Мне очень хотелось бы усвоить все, что скажет дьявол, и узнать, хорошо ли он воспитан и правильно ли говорит на языке моего друга господина де Вольтера.

Низко опустив голову, Бальзамо подошел к двери в малую гостиную, за которой, как мы помним, располагалась лестница.

– С вашего разрешения, я замкну вас, – сказал он, – дабы вы не подвергались излишней опасности.

Графиня побледнела; приблизившись к герцогу, она взяла его за руку.

Бальзамо, почти касаясь двери, ведущей на лестницу, повернулся в направлении той комнаты, где находилась Лоренца, и звонко произнес по-арабски несколько слов, которые мы приведем здесь на общеизвестном языке.

– Друг мой! Вы меня слышите?.. Если вы меня услышали, потяните шнурок колокольчика и позвоните два раза.

Бальзамо ждал, какое действие возымеют его слова, а сам пристально следил за герцогом и графиней, которые навострили глаза и уши, тем более что речь графа была им непонятна.

Колокольчик явственно прозвонил два раза.

Графиня подскочила на софе, герцог утер лоб платком.

– Если вы меня слышите, – на том же наречии продолжал Бальзамо, – нажмите мраморную кнопку, которая вделана в правый глаз льва на изваянии, украшающем камин, и доска отодвинется; пройдите в образовавшееся отверстие, пересеките комнату, спуститесь по лестнице и войдите в комнату, примыкающую к той, где я сейчас нахожусь.

Секунду спустя шорох, который был, казалось, тише легчайшего дуновения, воздушнее полета призрака, подтвердил хозяину дома, что приказы его понятны и исполнены.

– На каком языке вы говорите? – с наигранным спокойствием спросил Ришелье. – На каббалистическом?

– Да, господин герцог, заклинание духов всегда производится на этом наречии.

– Но вы говорили, что мы все поймем?

– Все, что скажет голос, но не я.

– А дьявол уже явился?

– Кто вам сказал, что это дьявол, господин герцог?

– Но мне казалось, что подобным образом призывают именно дьявола.

– Призвать можно всякое проявление высшего разума и сверхъестественных сил.

– Значит, и высший разум… и сверхъестественные силы…

Бальзамо простер руку по направлению к шторе, которой была занавешена дверь в соседнюю комнату.

– Находятся в непосредственных сношениях со мной, сударь, – докончил он.

– Мне страшно, – сказала графиня, – а вам, герцог?

– Право слово, графиня, признаться, я, пожалуй, предпочел бы сейчас перенестись под Маон или под Филипсбург.

– Графиня и вы, герцог, извольте слушать, если желаете что-либо услышать, – сурово произнес Бальзамо.

С этими словами он повернулся к двери.

85. Голос

На мгновение воцарилась торжественная тишина. Затем Бальзамо спросил по-французски:

– Вы здесь?

– Я здесь, – откликнулся чистый и мелодичный голос, который, пройдя сквозь драпировки и портьеры, зазвенел в ушах у присутствующих, напоминая скорее металлический колокольчик, нежели человеческий голос.

– Гром и молния! Вот это уже любопытно! – изрек герцог. – И никаких тебе факелов, никакой ворожбы, никаких бенгальских огней.

– Это наводит страх, – шепнула графиня.

– Внимательно слушайте мои вопросы, – продолжал Бальзамо.

– Слушаю изо всех сил.

– Сперва скажите мне, сколько человек в комнате, кроме меня.

– Двое.

– Мужчины или женщины?

– Мужчина и женщина.

– Прочтите в моих мыслях имя мужчины.

– Герцог де Ришелье.

– Теперь женщины.

– Графиня Дюбарри.

– О! – прошептал герцог. – В самом деле недурно.

– Да я в жизни не видывала ничего подобного, – прошептала графиня, которую била дрожь.

– Хорошо, – продолжал Бальзамо, – а теперь прочтите первую фразу письма, которое у меня в руках.

Голос повиновался.

Графиня и герцог переглянулись с удивлением, переходящим в восторг.

– Где теперь то письмо, которое я записал под вашу диктовку?

– Оно мчится.

– В какую сторону?

– На запад.

– Оно далеко?

– О да, очень далеко, очень далеко.

– Кто его везет?

– Мужчина в зеленой куртке, в кожаном колпаке и в ботфортах.

– Он идет пешком или скачет на лошади?

– Скачет на лошади.

– Какая у него лошадь?

– Пегая.

– Где вы его видите?

Голос медлил с ответом.

– Посмотрите! – повелительно произнес Бальзамо.

– На большой дороге, по обе стороны ее растут деревья.

– Но какая это дорога?

– Не знаю, все дороги похожи одна на другую.

– Как! Ничто не указывает вам, что это за дорога – никакой столб, никакая надпись, ничего?

– Погодите, погодите, мимо этого человека на коне едет повозка; она минует его и катит прямо на меня.

– Что за повозка?

– Тяжелый экипаж, полный аббатов и военных.

– Дилижанс, – прошептал Ришелье.

– На этом экипаже ничего не написано? – спросил Бальзамо.

– Нет, написано, – отвечал голос.

– Прочтите.

– На повозке я вижу желтые, полустертые буквы: Версаль.

– Оставьте повозку и следуйте далее за гонцом.

– Я его не вижу.

– Почему вы потеряли его из виду?

– Потому что дорога поворачивает.

– Поверните и вы и догоните его.

– О! Он скачет во весь опор, он глядит на часы.

– Что вы видите впереди, там, куда он скачет?

– Длинный проспект, роскошные здания, большой город.

– Следуйте за ним дальше.

– Следую.

– И что же?

– Гонец все нахлестывает лошадь с удвоенной силой; животное все в мыле, его копыта так громыхают по мостовой, что все прохожие оглядываются. А! Вот гонец въезжает на длинную улицу, которая идет под гору. Сворачивает направо. Придерживает лошадь. Останавливается у дверей большого особняка.

– Здесь следите за ним особенно внимательно, слышите?

В ответ послышался вздох.

– Вы устали, понимаю.

– Да, я в изнеможении.

– Пусть ваша усталость исчезнет, я так хочу.

– Ах!

– Ну что?

– Благодарю.

– Вы по-прежнему чувствуете усталость?

– Нет.

– Вы видите гонца?

– Погодите… Да, да, он поднимается по большой каменной лестнице. Перед ним идет лакей, на нем синяя с золотом ливрея. Идут через просторную гостиную, полную позолоты. Гонец входит в освещенный кабинет. Лакей отворяет ему дверь и удаляется.

– Что вы видите?

– Гонец кланяется.

– Кому он кланяется?

– Погодите. Он кланяется мужчине, сидящему за столом спиной к двери.

– Как одет этот мужчина?

– Разряжен, словно для бала.

– Есть ли на нем знаки отличия?

– Широкая голубая лента через плечо.

– Его лицо?

– Не вижу… А!

– Что?

– Он оборачивается.

– Какое у него лицо?

– Живой взгляд, неправильные черты, превосходные зубы.

– Какого он возраста?

– От пятидесяти до пятидесяти восьми лет.

– Герцог! – шепнула графиня на ухо маршалу. – Это герцог.

Маршал кивнул головой, что должно было означать: да, это он, но давайте слушать.

– Далее? – повелительно произнес Бальзамо.

– Гонец передает человеку с голубой лентой…

– Называйте его герцогом, это герцог.

– Гонец, – откликнулся послушный голос, – передает герцогу письмо, которое он достал из кожаного мешка, что висит у него за спиной. Герцог распечатывает письмо и внимательно его читает.

– Затем?

– Берет перо, лист бумаги и пишет.

– Пишет! – пробормотал Ришелье. – Ах, черт возьми! Знать бы, что он пишет – вот это было бы прекрасно!

– Скажите мне, что он пишет, – приказал Бальзамо.

– Не могу.

– Вы слишком далеко. Войдите в кабинет. Вошли?

– Да.

– Гляньте через его плечо.

– Да.

– Теперь разбираете?

– У него плохой почерк: мелкий, неровный.

– Читайте, я так хочу.

Графиня и Ришелье затаили дыхание.

– Читайте, – повторил Бальзамо еще более повелительно.

– «Сестра моя», – произнес дрожащий неуверенный голос.

– Это ответ, – вместе выдохнули герцог де Ришелье и графиня.

– «Сестра моя, – повторил голос, – успокойтесь: в самом деле, мы пережили кризис; в самом деле, он был весьма опасен, но все уже позади. С нетерпением жду завтрашнего дня, потому что завтра в свой черед намереваюсь перейти в наступление, и все предвещает мне решительный успех. Руанский парламент – это прекрасно, милорд X. – прекрасно, петарды – прекрасно.

Завтра буду работать с королем, затем добавлю к этому письму постскриптум и пошлю его Вам с тем же гонцом».

Бальзамо простер левую руку к дверям и, казалось, с мучительным трудом вырывал у голоса каждое новое слово, правою же тем временем поспешно записывал строчки, которые выходили из-под пера г-на де Шуазеля.

– Это все? – спросил Бальзамо.

– Это все.

– Что теперь делает герцог?

– Складывает вдвое лист, на котором писал, потом еще раз вдвое, и прячет его в маленький красный бумажник, который достал из левого кармана.

– Вы слышали? – обратился Бальзамо к графине, остолбеневшей от изумления. – А теперь?

– Теперь он что-то говорит гонцу и отпускает его.

– Что он ему говорит?

– Мне был слышен только конец фразы.

– Что именно?

– «В час у решетки Трианона». Гонец кланяется и уходит.

– Так и есть, – заметил Ришелье, – он назначил гонцу встречу после конца работы, как было сказано в письме.

Движением руки Бальзамо призвал его к молчанию.

– А что теперь делает герцог? – спросил он.

– Встает. В руке у него письмо, которое ему привезли. Идет прямо к постели, заходит в альков, нажимает пружину, открывает железный ларец. Бросает письмо в ларец и запирает его.

– О! – хором вскричали герцог и графиня, у которых в лице не осталось ни кровинки. – О! Воистину, это чародейство!

– Вы узнали все, что хотели, сударыня? – осведомился Бальзамо.

– Господин граф, – с ужасом приблизившись к нему, произнесла графиня, – вы оказали мне услугу, за которую я с радостью расплатилась бы десятью годами жизни, а вернее, за которую я никогда не смогу расплатиться. Просите у меня, чего хотите.

– Ах, сударыня, вы же знаете, это входит в наш с вами счет.

– Скажите же, скажите, чего вы желаете.

– Еще не время.

– Что ж! Когда время придет, просите хоть миллион…

Бальзамо улыбнулся.

– Эх, графиня, – вскричал маршал, – с бо́льшим успехом вы сами могли бы попросить миллион у графа. Не кажется ли вам, что человек, знающий то, что знает граф, а главное, видящий то, что он видит, прозревает золото и алмазы в чреве земли с тою же легкостью, с какой читает в людских сердцах?

– В таком случае, граф, – промолвила графиня, – я простираюсь перед вами в бессилии.

– Нет, графиня, придет день, когда вы сможете мне воздать. Я предоставлю вам такую возможность.

– Граф, – обратился к Бальзамо герцог, – я покорен, побежден, раздавлен! Я уверовал.

– Как уверовал святой Фома, не правда ли, герцог? Это не называется уверовать, это называется увидеть.

– Называйте, как вам будет угодно; что до меня, я приношу повинную, и отныне, если со мной заговорят о колдунах, я знаю, что скажу в ответ.

Бальзамо улыбнулся.

– Теперь, сударыня, – обратился он к графине, – я хотел бы кое-что сделать, если на то будет ваше соизволение.

– Говорите!

– Мой дух устал. Позвольте мне отпустить его на свободу с помощью магического заклинания.

– Извольте, сударь.

– Лоренца, – по-арабски произнес Бальзамо, – благодарю тебя; я тебя люблю; вернись к себе в комнату тем же путем, каким пришла сюда, и жди меня. Иди, любимая моя.

– Я очень устала, – отвечал голос по-итальянски, еще нежнее, чем прежде, – приходи скорее, Ашарат.

– Я скоро приду.

Послышался шелест удалявшихся шагов.

Выждав несколько минут, чтобы убедиться, что Лоренца ушла, Бальзамо отвесил обоим посетителям глубокий, но величественный и полный достоинства поклон; затем герцог и графиня, оба во власти смятения, поглощенные смутным потоком одолевавших их мыслей, вернулись в фиакр; со стороны их можно было принять скорее за пьяных, чем за разумных людей.