Текст книги "Тимофей: блокнот. Ирка: скетчбук"
![](/books_files/covers/thumbs_240/timofey-bloknot-irka-sketchbuk-188955.jpg)
Автор книги: Нина Дашевская
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Нина Дашевская
Тимофей: блокнот. Ирка: скетчбук
Косте и Тане
Тимофей: блокнот
Один человек жил на краю земли. Он жил совсем один в маленьком домике. Если выйти из домика – увидишь снежное поле, далеко-далеко, сколько хватает глаз. Из снега в некоторых местах торчат палки. Человек пытался выдернуть их – не получилось; видимо, они растут, держатся корнями далеко в глубине. Человек пытался раскопать снег до земли, но и этого не получилось: внизу снег оказался очень твёрдый.
Если же обойти домик – увидишь край земли. Человек иногда подходил к самому краю, где земля обрывается. Но там ничего не было. Он кидал снежные комки туда, в пустоту, и долго смотрел вниз. Ничего не происходило.
Тогда человек возвращался в свой домик пить чай. В доме было не очень тепло, но всё же лучше, чем на улице, и чаю сколько хочешь. Чай лежал в шкафу в чёрных брикетах, похожих на кирпичи. Не похоже, чтобы он когда-нибудь кончился. Человек не знал, кто положил его туда; не знал он, и кто построил дом, и почему он живёт здесь совершенно один.
Иногда он уходил в снежную равнину, подальше от края земли. Ему хотелось знать: есть там что-нибудь или нет. Но становилось невыносимо холодно, и он возвращался в свой дом.
«Надо бы сходить в город», – иногда думал он. Но что это за город, где он, и откуда вообще это слово у него в голове, он не знал.
* * *
Всё началось с того, что я остался совершенно один. Это случилось внезапно. Дело в том, что я никогда и нигде не был один: у нас дома одна комната с Захаром, и мой брат не умеет молчать. В школе – сами понимаете, индивидуальных классов не предусмотрено. Только по улице идёшь сам с собой.
А тут эта поездка.
Я хожу в секцию бадминтона, играю довольно средне. Но если кто заболеет, освобождается место, и меня берут на выездные соревнования. У меня там нет друга, с которым всегда жить в гостинице: нас селят то с Кириллом, то с Крюком. А в этот раз получилось со Степановым.
Степанов всегда молчит, никогда не знаешь, что у него в голове. И очень упрямый. Идёт к цели, как танк. Мне немного не по себе с ним жить – лучше раздолбай Кирилл, конечно, с ним не скучно. Но с Крюком хуже всего. Крюк стоит перед зеркалом и отрабатывает удары, будто он чемпион, а я – ничтожество. Поэтому Степанов так Степанов, нормально.
Мне кажется, настоящий спортсмен именно он, а не Крюк. Потому что Степанов никого не строит из себя, он на самом деле такой. Танк.
…И тут после тренировки он говорит:
– Я ночевать в гостинице не буду.
– Как не будешь?
– Так. У меня тут брат живёт, к нему пойду.
– Какой ещё брат? – как-то странно, что у человека брат живёт в другом городе.
– Единокровный, – коротко объяснил Степанов. И добавил:
– Повезло тебе, Тимофей. Один будешь.
Один. Один. Я даже не поверил сначала.
Зашёл в номер. Огромный! Две кровати, белые простыни. Ванная и туалет! Ванная, в которую никого не нужно будет пропускать! Личные!!!
Невозможное везение.
Дома у нас так: я стараюсь встать раньше всех. Тогда можно на кухне немного посидеть одному в тишине, послушать, как чайник закипает. Но Захар не умеет утром спать, он тут же вскакивает. Вот зачем?!. Ему в садик можно к девяти, спал бы и спал себе! Нет же, он просыпается и начинает топать ногами по полу – как слон, будто он тяжелее всех нас, вместе взятых. И ещё он сразу начинает говорить или петь. Тут уж, конечно, и мама встаёт или папа – как они договорятся, – и на кухне становится полно народу.
И потом уже надо будить Леську. Вот Леську пушками не добудишься! Десять минут её трясут, трясут, а потом ещё она ходит злая, что её так поздно разбудили и она опаздывает. И ещё она льёт воду в ванной! Стоит и спит там, а мне зубы только почистить, и всё!
…Выходить я тоже пытаюсь раньше, потому что в этом утреннем дурдоме находиться невозможно. И потом, если раньше выйти – в морозную снежную ночь, или в унылую грязную кашу под ногами, или (это значительно реже) в мокрое весеннее утро, – то успеешь дойти до школы пешком. А так – девять остановок на автобусе. В него ещё надо впихнуться, в этот автобус! Там все стоят, как тетрис, плотно утрамбованные. Иногда лучше опоздать и промочить ноги, чем туда.
– Я в автобус не влез, – объясняю я в школе.
– Как всегда, Тимофей!
Но ругают не очень. Все сами знают, как у нас с транспортом. А физик ещё говорит: «Локтями надо работать, Горелов! В жизни пригодится!»
Так вот, школа. Потом бадминтон. А уже обратно я еду на автобусе – вечером пусто, и я спокойно сажусь и играю там в телефон, целых девять остановок никто меня не дёргает.
Так вот, я остался один. Я же только об этом и думал, это была… Ну, мечта. Как, скажем, поехать в Италию какую-нибудь. Такая, несбыточная. И вдруг на тебе, получи – огромный номер, и ты в нём один.
Я завалился на кровать, не раздеваясь. И тут же отрубился, как будто меня выключили: ну конечно, ночь в автобусе, потом тренировка, ещё экскурсия… Я даже ужин проспал.
Проснулся от бурления в животе. Громко так. За окном темнота. И я, как король, один в целом номере. И что?..
Сразу дёрнул телефон – не включается, села батарейка. Я попрыгал немного на кровати, а потом всё же встал, нашёл зарядник. Во-первых, можно играть, сколько влезет. Во-вторых, душ! Никто меня не выгонит из душа, никто не будет стоять и канючить под дверью: «У тебя совесть есть, ты же не один!»
Один, один!
В общем, я и правда залез в душ. В прошлой жизни я был водоплавающим – обожаю воду. Но не переношу хлорку в нашем бассейне, её там вёдрами сыплют. Летом на даче я живу в реке; а вот в городе бьюсь за каждую лишнюю минуту в душе.
Вода льётся по мне, стекает, смывает старое, я чувствую себя новым и совсем другим. Каким захочу!
Вышел и сразу к телефону – зарядился хоть чуть-чуть? Нет. Странно.
Мне вдруг стало не по себе. Ночь, зима, я совершенно один, и телефон не работает.
Я включил весь свет в номере, потом вытер голову вторым полотенцем. Тут есть фен, но мне кажется, это для девчонок. В общем, я всё же оделся и с мокрой головой пошёл в коридор. Там же есть люди? Или нет?
А вдруг я проспал несколько суток, все уехали и забыли про меня?!.
Тишина. Чего там наши, не могут же спать ещё? Я не спросил, кто в каком номере: у меня же нет друзей. Гостиница большая, девять этажей. Не найдёшь. Я прислушался к соседям – тихо.
Мне стало сильно не по себе. Сейчас вот кто-то выйдет и спросит: мальчик, что ты тут делаешь?!. Фу, ну я и трус.
Вдруг мне навстречу метнулась чья-то тень. А, да это зеркало! Своей тени испугался, псих!
Я вдруг увидел в конце коридора кулер с водой и обрадовался. Не то чтобы очень хотелось пить, но есть оправдание: я вышел за водой, у меня дело!
Перед кем оправдание? Тим, ты что?!.
Когда я вернулся со стаканчиком к своему номеру, дверь была заперта. Ну конечно, я же ключ не взял! Я пнул эту дверь и сел на пол, внезапно ослабели колени. Так. Я же не дурак, я знаю: надо спуститься вниз и попросить другой ключ. Сказать: вышел за водой и… Почему я так боюсь всегда разговаривать с незнакомыми людьми? С продавцами, с охранниками, с этими девушками, которые ключи выдают…
Обозвал себя тряпкой, залпом выпил воду и пошёл за ключом.
Оказался наконец в своём номере (как в убежище!) – бросился к телефону. Не работает. Вот чёрт!
Я выключил свет и стал смотреть в окно. Просто – смотреть в окно. А что ещё делать? Что мне делать, до завтрака ещё семь часов, сна ни в одном глазу.
За окном снег и огни, огни. Дороги, дома, крыши в снегу. Светофоры переключаются с зелёного на красный одновременно – такой танец огней, и редкие машины едут: жёлтые фары навстречу и удаляющиеся красные огоньки. Красиво вообще.
Прямо посередине всего этого балета огней – большая зелёная вывеска, горят неоновые буквы: «ИЮЛЬ». Торговый центр. Тоже догадались назвать – не знали, что зима будет? Июль. А вокруг снег, снег и фонари, и чёрное небо. Нет, не чёрное, светло-фиолетовое – отражает свет города. Звёзд здесь не увидишь.
Так. Ну, посмотрел в окно. Можно, конечно, ещё в душ, можно даже ванну сделать, раз никого нет! Я дёрнул свой телефон в пятисотый раз и подумал – я такой зависимый, да? Раньше не знал. Что, мне одиночество нужно, чтобы играть в телефон? Только?!.
Даже книги бумажной не взял ни одной, только в телефоне есть…
«Обещаю, если он заработает – не буду играть, а только читать, только! Пожалуйста!» Чёрный экран, в нем отражается моё глупое лицо.
Я часто так обещаю неизвестно кому. Будто где-то сидит некий торговец и считает: если ты от чего-то откажешься сам, то он тебе выдаст что-то другое. Иногда работает, кстати. Но сейчас нет.
Я лёг на кровать и стал думать. Вот я, Тимофей. Получил одиночество в полном объёме. И не знаю, что с ним делать! Так-то играл бы в телефон… А без телефона я что? Кто?..
Загудели, заворчали водопроводные трубы. Я не сразу понял, что это, вздрогнул. Страшно как-то они гудят.
…А ведь ещё сегодня мы были на экскурсии в доме-музее писателя Мышевского, и нам рассказывали про его трудную жизнь. А я всё думал: четыре комнаты, и он в них один. Кухарка ему готовила. А он – вот, пожалуйста: вид на реку, пиши сколько хочешь, записывай, что у тебя в голове! Так бы и я смог, если бы не отвлекали, не дёргали каждую минуту!
Я резко сел на кровати. Смог бы? А кто сейчас мешает?
У меня нет телефона. Но у меня есть ручка, вот лежит, с логотипом отеля. Я поискал бумагу – не нашёл, только рекламные листовки. На туалетной писать? Нет, она мягкая и рвётся под ручкой. Но у меня есть блокнот с шерстяной обложкой, я его купил Леське в подарок. Она любит такое – пишет всё время то «философские мысли», то сочиняет истории «про девочку и пони».
Ладно, потом ей другой куплю. Мне нужнее сейчас.
Открыл первую страницу.
Что писать?
«Я странный человек», – написал я. Зачеркнул. Ничего во мне нет такого уж странного, не заслужил. «Я неинтересный человек». Ну, что теперь.
Не смог бы я, даже если бы у меня были четыре комнаты, вид на реку, и кухарка, и посуду не мыть. Я только и умею, что играть в телефон.
…Я лежал на кровати и смотрел в потолок. Сна не было. Города с кровати не видно, только небо отсвечивает. Кажется, вокруг только и есть, что снег, снег. И посреди снега – наша гостиница, совершенно пустая. В ней занят один номер, и в нём лежу я. Единственный во всём мире и довольно бесполезный человек на краю земли.
«Один человек жил на краю земли», – вдруг подумал я. И дальше: «Он жил совсем один в маленьком домике». А потом тихо-тихо, чтобы не спугнуть, включил свет и открыл блокнот.
* * *
«Надо бы сходить в город», – иногда думал он. Но что это за город, где он, и откуда вообще это слово у него в голове, он не знал.
Человек иногда думал: что там, внизу? Бесконечную снежную равнину никак не пройти, а край земли рядом. Только один способ узнать, что там, за краем. Но к этому способу человек пока не готов. Потому что ему почему-то кажется: там нет никакого чая в брикетах. И дома. И даже снега. Возможно, там вообще ничего нет. А человеку не хочется менять свой чай, дом и снег на ничего.
Непонятно, откуда взялся этот текст в моей голове. Я будто видел картинку: снег, край земли и этот человек. В словах иногда возникали сомнения: «далеко-далеко, сколько хватает глаз» – так можно сказать? Или получается, что это «далеко-далеко» выложено разноцветными глазами? «Сколько хватает взгляда»? Тоже по-дурацки, лучше оставлю «глаза», кажется, так говорят.
Потом я вдруг очень устал и заснул крепко-крепко, без снов.
На следующий день всё хотелось открыть блокнот – правда ли, что я начал что-то такое, не приснилось? Но было совершенно некогда, я таскал его в кармане и открыть при других стеснялся.
Начались соревнования. Сам я играл хуже некуда, сразу вылетел. А в паре меня поставили со Степановым. Он единственный из всех, кто в паре не орёт на меня. Просто старается играть за двоих, молча.
А тут, когда мы проиграли первый сет на моих подачах, он подошёл ко мне близко-близко, зрачки у него сузились до точки, и сказал тихим шёпотом:
– Тимофей! Ты можешь сосредоточиться на игре? Только на игре! Ты же нормально играешь!
Никто мне раньше не говорил, что я играю нормально; я знаю, что слабый спортсмен. Но тут я и правда постарался ни о чём больше не думать, только о воланчике. Как он не должен коснуться пола.
И мы неожиданно выиграли. Конечно, просто потому, что Степанов играл, как терминатор.
В общем, я думал, в первый же день вылечу с соревнований. Но мы со Степановым в итоге вышли в полуфинал и заняли почётное четвёртое место. «Вот гадство», – сказал он и в раздевалке треснул кулаком о скамейку.
– Это из-за меня. Если бы ты с Крюком в паре играл или ещё с кем – был бы в призах, – сказал я.
– Нет. Я играл с тобой, и мы заняли четвёртое место. Я и ты поровну. И никаких если.
Он уже ночевал со мной в гостинице, и я даже немного пожалел: при нём блокнот не откроешь. А я, кажется, знал, что дальше. Потому что на улице, у самого входа в гостиницу, стояла большая картонная коробка, оклеенная скотчем. Её заносило снегом. Потом, наверное, кто-то забрал её. Я пропустил этот момент: отвернулся, а её уже нет. Довольно большая коробка.
В автобусе я сел со Степановым и думал: можно сказать, что он мой друг? Наверное, нет. Хорош друг: сказал не больше десятка слов, пока мы жили вместе. Но обычно с ним никто никогда не сидит. А тут мы рядом.
* * *
Вообще-то у меня есть друг. Хотя иногда мне кажется – я его выдумал. То есть это настоящий человек, он мог бы быть мне другом. А остальное я сочинил, да.
Однажды, ещё в первом классе, я заблудился в школе. Смотрел на одинаковые двери кабинетов и не знал, из какой я вышел. И так боялся попасть в чужой класс, что не мог заглянуть ни в одну дверь. Вот я зайду… А там чужие. И что я скажу?!.
Так стоял и стоял, прямо не знал, что делать.
И тут появился высокий третьеклассник. То есть я потом узнал, что он на два года старше: тогда показалось, лет на десять.
– Потерялся? – спросил он.
И я сразу понял: не смеётся, а подошёл помочь. И помог.
Я потом часто встречал его, узнал имя: Захар. И он всегда мне кивал, как знакомому. Мне, младшему!
Я почему-то никак не решался с ним заговорить, даже сказать «привет». Просто иногда искал его глазами на перемене. И находил. И он мне улыбался и кивал, как знакомому.
Позже я понял: Захар не имя, а фамилия, он на самом деле Саша Захаров. И я с удовольствием находил эту фамилию в списках олимпиад: второе место по математике, третье по литературе.
У меня есть такое странное хобби: я читаю списки фамилий, все подряд. Мне нравятся чужие имена, особенно редкие. У нас в школе есть Вальтер и Луиза, Насыр и Калкаман. И фамилии: например, есть Заец (через «е»), Ангел, Ракита и Лермонтов. И так я через два года наткнулся на фамилию Захаров, в секции бадминтона. Брали туда с пятого класса.
И я, как только перешёл в пятый, записался тоже. Думал – вот мы наконец подружимся! Ведь седьмой и пятый – не такая разница, как первый и третий. Но Захара там не оказалось: он исчез. Перешёл в другую школу, наверное.
А когда я ещё был в третьем, у меня родился брат. Я так хотел, чтобы брат! И я ему придумал имя, и оно неожиданно всем понравилось. Хотя сейчас иногда думаю: родись он девочкой, жил бы с Леськой в комнате, а я один.
Сашу Захарова я больше не встречал и уже привык, что Захар – это мой брат, а не Саша. Но мне почему-то до сих пор кажется: тому Захару, например, я мог бы показать свой блокнот. А больше никому.
* * *
Однажды человек вышел из дома и увидел на снегу коробку. Это была обыкновенная картонная коробка, обмотанная скотчем. Совершенно непонятно, откуда она взялась. Вокруг нет никаких следов. Человек попробовал поднять коробку – тяжёлая, неудобно. Тогда он стал толкать её в сторону дома.
Он давно не был занят никакой физической работой и очень устал. Еле хватило сил, чтобы затащить коробку в дом.
«Что там?» – думал человек. И ещё думал: «Откуда она взялась?»
Он взял нож, чтобы вскрыть коробку, но потом отложил его.
Пока он не открыл коробку – там может быть всё, что угодно. А когда откроет – там только то, что есть, и ничего больше.
Он отряхнул снег с одежды и с коробки.
И подумал: «Вот, теперь нас двое. Коробка и я».
* * *
Когда вернулся домой после соревнований – тоже всё думал: где мне писать, когда? Хотелось писать дальше, я будто видел эту снежную картинку и боялся, что она исчезнет. Дома никак. В школе тоже никак. Ну, как я при всех открою свой девчоночий блокнот в шерстяной обложке? Леське, кстати, купил такой же, еле успел – из-за того, что нам в паре со Степановым надо было играть чуть не до конца соревнований, а я на это никак не рассчитывал! Леська, кстати, была довольна, как слон. Угодил, значит. Не перепутать бы теперь наши блокноты, я свой никому не показываю, храню в кармане или в рюкзаке.
Однажды опоздал на биологию. Вот на неё опаздывать нельзя: биологичка у нас заставляет опоздавших стоять у доски весь урок. Как-то раз полкласса опоздало, была авария и дорогу перекрыли. Ну, и ей что – девять человек выставила к доске стоять! Тогда мой сосед Андрей не выдержал и сел на свой рюкзак. И она ему говорит:
– Корольков, дома не насиделся?
Андрей вообще смелый и часто учителям отвечает. Но тут просто встал с рюкзака и всё, дальше так и стоял.
А потом говорит мне:
– Когда полкласса у доски стоит, глупо выглядит она, а не мы.
Я думаю, он прав. Но она этого не понимает.
В общем, когда я опоздал на биологию, в класс не пошёл. Лучше совсем прогулять.
Где бы тут спрятаться со своим блокнотом? Пошёл в туалет. Нет, невозможно. Как тут думать о человеке и коробке? Сначала я в сотый раз прочитал, что тут кто про кого на какой стене пишет. Потом взял и сам написал имя биологички. И обвёл в сердечко. Интересно, какие будут реакции?..
Вышел в коридор, сел на подоконник. Только открыл блокнот – шаги. Я испугался, дёрнулся. Ну да, скажут – почему не на уроке?
Ушёл в началку, там чужие учителя. Если спросят – скажу, освобождён от физкультуры.
За окном тихо падает снег. Я открыл блокнот.
Снег, снег. Что там, в коробке?
Зажужжал телефон. Починился на мою голову. Не буду смотреть. Не буду. Нет, ну как? А вдруг важное?
«Уважаемый абонент!..» Тьфу, чёрт. Только настроение сбили. Я не хотел, но автоматически нажал «играть». И протупил в свою игрушку до звонка.
Потом весь день злился на себя. Никакой силы воли! Ведь было время, было!
* * *
– Тимофей, ты чего такой кислый? – спросила мама.
– Я нормальный, – говорю.
– Он страдает. От несчастной любви! – ляпнула Леська. Вот же поросёнок!
– Ни от какой любви я не страдаю, – сказал я и сразу понял, как это глупо выглядит.
Мама сочувственно посмотрела на меня.
– Да ну вас, – обиделся я.
И ушёл к Захару. И ещё дверью хлопнул. Вот тоже, точно теперь будут думать, что я страдаю. Захар один из всех нормальный человек, не смотрит сочувственно. Ему и дела до меня нет, он весь в своих самолётах!
А, нет. Всё-таки есть.
– Тимтим, расскажи, расскажи, – начал канючить он.
И я сел с ним на пол, взял его самолёты и стал рассказывать сказку, как всегда.
– Далеко-далеко, за горами, за лесами, за далёкими морями жили-были два самолёта. Один Серебристый, другой Красный. Мама говорила им: «Не улетайте далеко от аэродрома!» Серебристый Самолёт был послушный, летал недалеко, невысоко. Вот та-ак. А Красный Самолёт…
– Был непослушный!
– Точно. И всегда улетал то вот сюда, за высокие горы (то есть за диван), то на неприступные скалы (на стол), а однажды… Однажды он улетел в далёкую страну, где снега и льды. (На кровать, под покрывало.) И там! Там у него кончился керосин. И стоял он там, совершенно один… И его заметало снегом. Только ветер кругом, только снега и льды… Что же делать? Так можно совсем заржаветь!
– И вот! – подсказывает Захар.
– И вот наш Серебристый Самолёт подумал: «А где же мой брат? Его нет так долго, у него мог кончиться керосин! Но как же мне его найти? Ведь мама не разрешила мне улетать далеко от аэродрома!» Серебристый Самолёт сделал круг над родным аэродромом, другой… А потом полетел на заправку, взял ведро с керосином и полетел искать своего брата. Искал его в высоких горах, в неприступных скалах… Нигде нету Красного Самолёта! Наконец прилетел Серебристый в далёкую страну. И видит: что это краснеется там, в снегу! А, так это крыло моего брата Красного Самолёта торчит из-под снега! Напоил Серебристый Самолёт своего брата керосином, очистил ему второе крыло, и они вместе полетели домой.
Потом Захар играл в свои самолёты дальше, а я делал уроки. То есть открыл учебник и думал, какая Леська вредная. Придумала мне несчастную любовь. О чём только они думают в своём пятом классе! Писала бы дальше про девочек и пони, а меня не трогала.
Конечно, никакой такой любви у меня нет. Хотя в нашем классе есть некоторые очень даже. Очень.
Например, Агриппина. Вот имя досталось человеку, не позавидуешь! Её дразнят «антигриппин», это Андрей придумал, и все повторяют. И я тоже сначала повторял, а теперь надоело… А сокращённо вообще – Груша. Не знаю, что и хуже, вот мученье человеку. А она как раз красивая. У неё светлые вьющиеся волосы, как у меня. Только я выглядел славным лет до пяти, все умилялись, какой ангелочек. А теперь глупо быть взрослым парнем с этими кудрями, я бы состриг под ноль, но тогда совсем дурацкое лицо получается и голова маленькая. А ей с такими вьющимися волосами красиво, Агриппине. И у неё тёмные-тёмные глаза, тоже как у меня. То есть мы вообще немного близнецы. В общем, я люблю на неё смотреть, особенно когда она ручку грызёт.
А ещё есть Кира Кислицына. Так, может, ничего особенного – мама у неё татарка, поэтому достался необычный разрез глаз, да и всё. Но ещё у неё родинка под глазом – капелькой, как у Пьеро. От этого у Киры всегда грустное выражение, даже когда смеётся. И иногда я тоже не могу перестать на неё смотреть.
А на физкультуре, кстати, всё меняется. Там я Агриппину стараюсь не видеть – ей жутко не идёт спортивная форма, она в ней толстая какая-то. А вот Ильицкая! Это да. Она гимнастикой занимается и легко прямую ногу может выше головы поднять. Я однажды бежал и засмотрелся на неё и даже немного сбился с курса. Влетел в скамейку. Ниже колена, очень больно.
– Что с тобой? – испугался физрук.
Я ему не стал про Ильицкую, конечно, и говорю:
– Голова закружилась, и в глазах потемнело вдруг.
Он меня отправил в медпункт, с Андреем. И я захватил в раздевалке кофту физкультурную, потому что холодно вдруг стало, прямо трясёт. Медсестра померила температуру – нормальная; и ещё стала мне давление проверять, как у старушки. И я думал: сейчас окажется, что у меня всё в порядке и я наврал! А нет, оказалось, очень низкое давление – я не запомнил цифры. Но медсестра мне зато велела на физкультуру сегодня не идти, и на следующий урок (биология! ха-ха!) тоже, и ещё чаю налила с сахаром. Андрей хотел остаться, «присмотреть за больным товарищем».
– Иди-иди, – сказала она ему. – Нечего тут.
А потом медсестра и сама вышла: «Я ненадолго». И я остался в её кабинете один. А в кармане у меня… Как я догадался сунуть этот блокнот в карман? Зачем?!.
«Это ничем не кончится. Так ничего и не будет происходить, если я не открою коробку», – подумал человек. Он взял нож и попытался аккуратно отодрать скотч, но потом вдруг потерял терпение и решительно распорол коробку посередине.
Сверху лежал большой круглый предмет, завёрнутый в бумагу. Человек развернул шелестящий лист и увидел хлеб. «Хлеб», – подумал он и сам удивился: откуда ему известно это слово? И запах?
Хлеб успел зачерстветь. Человек взял его в руки и понюхал. Какой тяжёлый. И как пахнет! Голова закружилась, человеку пришлось сесть на табурет. Он попытался отломить кусок – не вышло. Тогда он взял нож и ударил им сверху по хлебу. Отлетело несколько кусков, будто ёлочная игрушка разбилась. Человек поднял с пола самую маленькую крошку, взял на палец и отправил в рот.
Необыкновенно.
Потом он ползал по полу и собирал всё, всё, чтобы не пропало. Пол всегда чистый – пыли тут неоткуда взяться. Только снеговая лужица натекла с коробки. «Хлеб, – думал человек, – теперь у меня есть хлеб! По крайней мере, некоторое время».
Коробка по-прежнему была почти полна. Сверху лежала бумага из-под хлеба; человек решил пока не смотреть, что там под ней. «Сегодня у меня есть хлеб. А там посмотрим».
* * *
Между прочим, Леська потеряла телефон. Она всегда всё теряет!
– Знаешь, что, – сказал ей папа. – Возьми вот эту «нокию» старую и ходи с ней. Пока не поумнеешь.
– Теряют не от глупости, – сказал я.
Потому что это несправедливо: Леська, конечно, вредная и вообще не подарок. Но моя сестра умная, это совершенно точно.
– А от чего теряют, по-твоему? – спросил он.
– От невнимательности, – объяснил я.
Леська вон и так сидит вся в слезах, зачем её ещё ругать? И тут я придумал вот что:
– Бери пока мой.
– Чего? – у неё даже слёзы высохли.
– Это что за аттракцион невиданной щедрости? – удивился папа тоже.
– Ничего. А я с «нокией» похожу. Это не щедрость, это… эксперимент.
– Какой эксперимент?
– Ну, – замялся я, – кажется, телефон меня иногда отвлекает.
– От чего? – заинтересовалась Леська.
– Вообще, – доступно объяснил я.
– Ясно, – усмехнулся папа. – Новая мода. Кнопочный телефон, пост и воздержание. А ты молодец, Тимофей. Я бы так, наверное, не смог.
Понятное дело – у него в телефоне какие-то банки, платежи, парковки, навигатор и ещё «полжизни». А у меня пока всего этого нет – попробую пожить так.
* * *
На следующий день Андрей вдруг попросил:
– Тимоха, друг ты мне или не друг – дай физику посмотреть.
Я не знаю, что со мной случилось, но я ответил:
– Не сделал. Сам не успел.
Почему я так сказал?!. Что мне, жалко ему физики? А «друг или не друг» – это же просто оборот речи! И потом, в медпункт меня вчера отвёл. И сидим мы вместе. Почему не друг?
Всё-таки нет. Вот Захар мог бы быть моим другом. А Андрей – просто сосед по парте.
Так глупо вышло, на физике меня спросили. Пришлось соврать, что я не сделал домашку. «Пару» схлопотал ни за что ни про что.
Зато потом на литературе был номер. Лидия Сергеевна нам говорит: дети, вы вообще стихи знаете наизусть какие-нибудь? Или у вас одни телефоны в голове?
Ну, Андрей, конечно, руку поднял.
– Я знаю. Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу…
И косится на Мишку Толмачёва, у него палец сломан как раз. Вот же Андрей, скажет – ничего такого, а весь класс под партами хихикает.
– А посерьёзнее ты не знаешь стихов? – спросила Лидия Сергеевна.
– Знаю. Буря мглою небо кроет…
Кстати, Андрей хорошо читал. И когда в конце сказал: «Выпьем с горя; где же кружка?» – тоже все начали смеяться. Уж такой он человек.
А самые лучшие стихи рассказала Кира. Вот я не ожидал от неё.
Просыпаюсь в полумраке.
В занесённое окно
Смуглым золотом Исакий
Смотрит дивно и темно.
Утро сумрачное снежно,
Крест ушёл в густую мглу.
За окном уютно, нежно
Жмутся голуби к стеклу.
Всё мне радостно и ново:
Запах кофе, люстры свет,
Мех ковра, уют алькова
И сырой мороз газет.
Это Бунин оказался. А я думал, он только рассказы писал, не знал про стихи.
Вот Кира! Не зря у неё такая родинка. Я не ожидал, что она может такие стихи читать, вот так, при всех.
И после неё многие перестали стесняться. Удивительно, что люди знают наизусть столько.
– Тимофей, а ты?
– Я нет. Не знаю.
– Мне показалось, ты хотел…
Я помотал головой. Ещё я буду при всех!
– Знаешь, если не хочешь читать – можешь написать. Я потом прочту, – сказала вдруг Лидия Сергеевна. Вообще она меня иногда выделяет как «серьёзного человека», мне от этого жутко неловко. Она меня переоценивает. Я молчу не от серьёзности – просто мне часто нечего сказать.
– Можно, я тоже напишу? – вскочил Андрей.
– Можно, Корольков, можно.
Я решил и правда написать. А чего такого? Мы с Захаром вчера читали книжку, старую, ещё папину. И там есть стихи, по-моему, совсем не детские. То есть детские, но я как-то над ними застыл. Такие. Автор – Уолтер де ла Мэр. И я их записал, как помню.
Я читал тогда Захару всё подряд и не вникал особо, перелистывал страницы, и всё. А тут прямо остановился. Ведь я тоже так! Смотрю на всех, будто из окна. А когда уйду – никто не заметит… Никто. Ну, мама с папой. Но у них ещё двое детей есть. Мне иногда кажется, я им вообще только чтобы посуду мыть, ходить за картошкой и с Захаром сидеть.
В общем, недетские стихи.
А потом заглянул к Андрею. И прочёл, что он пишет.
Таракан сидит в стакане,
Лапку рыжую сосёт.
Он попался. Он в капкане.
И теперь он казни ждёт.
Он печальными глазами
На диван бросает взгляд,
Где с ножами, топорами
Вивисекторы сидят.
Вот Андрюха! Интересно: что Лидия скажет?
Мне она сказала:
– Спасибо, Горелов. Очень хорошие стихи выбрал. И ты, Андрюша, тоже хорошие, я Олейникова очень люблю. Ты вообще гораздо тоньше и умнее человек, чем хочешь казаться.
И Андрей покраснел страшно. Он терпеть не может, когда его Андрюшей зовут.
И ещё Лидия добавила:
– Я всегда говорила, что вы у меня любимый класс. И не ошиблась.
И я подумал: странно. Как класс может быть любимым? Все двадцать восемь человек?
И – да, быть таким классом приятно. Поднимает самооценку.
Хотя ты всего двадцать восьмая часть этого любимого.
* * *
Потом в столовой ко мне подошли Кира и Агриппина. Я один сидел, и они вдруг сели со мной.
– Тимофей, у тебя всё нормально? – это Кира спросила.
– Да.
– Задумчивый стал какой-то.
– У меня несчастная любовь, – сказал я серьёзно, глядя прямо на её родинку-капельку. Но выдержал не больше секунды – фыркнул.
– А, – ответила она. – Заешь шоколадкой. Очень помогает.
– Скажи, а почему Бунин? – спросил я её.
– Так вышло. Мы с мамой деньги искали…
– Какие деньги?
– Ну, она иногда прячет в книгах, сама от себя. И мы искали, искали, перелистывали книжки. И нашли; а на той странице были эти стихи. И тут мама их прочитала и говорит: «Надо поехать в Питер». Я думала, это она так – денег же нет. И представь, на выходных мы и правда сели и поехали! Ну, я и запомнила стихи, конечно. Красивые?
– Очень. И вообще, хорошая история, – говорю я.
Даже немного завидую: у меня ведь такой нет. И мы молчим. И Агриппина молчит, ей, наверное, тоже нечего рассказать.
И вдруг она на меня посмотрела. Я даже жевать перестал. Буквально секунду. На меня ещё никто никогда так не смотрел.
– А ты что написал? – спросила Кира.
Надо же, она не заметила, как Агриппина на меня посмотрела. А казалось, все видят.
– Д… детское, – сказал я. У меня как-то горло сдавило и голос не сразу прорезался. – Брату вчера читал.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?