282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » О. Палёк » » онлайн чтение - страница 1

Читать книгу "Общая версия"


  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 19:40

Автор книги: О. Палёк


Жанр: Триллеры, Боевики


Возрастные ограничения: 16+

сообщить о неприемлемом содержимом



Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Шрифт:
- 100% +

О. Палёк
Общая версия

Annotation

Октябрь 2007 года. Девять человек просыпаются в черных робах на нарах закрытой колонии на острове в Белом море. Сенатор, генерал, судья, бывший банкир, адвокат, главбух, бизнесмен с женой и бывший водитель. Десять лет назад они отправили за решетку Виктора Бурова, хозяина нефтяного терминала, который отказался его продать. Голос из динамика ставит условие: одна общая версия того, как все было в девяносто седьмом, подписанная всеми девятерыми. Тогда придет катер.

В клубе лежат девять папок, и в каждой есть страница, которая не сходится. Склад пустеет, на вышках стоят чучела, а первый, кто отказался подписывать, уходит на плоте в шторм. Тот, кто все это устроил, оказывается рядом, и вскоре он уже не хозяин острова, а пленник своих пленников. Чем больше они узнают друг о друге, тем меньше им нужна правда, которой он добивается.

Что делать с правдой, если она никому не нужна, даже тому, кто ее требовал?


Олег Палек

Глава 1 Подъем

Глава 2 Пульт

Глава 3 Барак

Глава 4 Очная ставка

Глава 5 Илюха

Глава 6 Опись

Глава 7 Этап

Глава 8 Муляж

Глава 9 Плот

Глава 10 Свидание

Глава 11 Аккумулятор

Глава 12 Предупреждение

Глава 13 Путанка

Глава 14 ШИЗО

Глава 15 Суд над судьей

Глава 16 Сын

Глава 17 Двадцатое марта

Глава 18 Подпись

Глава 19 Бур

Глава 20 Конверт

Глава 21 Мидии

Глава 22 Обреченный

Глава 23 Тюрьма вместо могилы

Глава 24 Кипр

Глава 25 Авторитет

Глава 26 Вертолет

Глава 27 Общая версия

Глава 28 Протокол

Глава 29 Приговор

Глава 30 Ты сам этого хотел


Олег Палек


Общая версия


Глава 1 Подъем


Первым вернулся холод. Он пришел раньше мыслей и раньше света, поднялся от досок под спиной и устроился между лопатками. Николай Зубарев еще с закрытыми глазами понял, что лежит далеко от дома. Под ним было что-то жесткое и давно не топленное. Голова гудела ровно и тупо, как трансформаторная будка под нагрузкой. Во рту стоял железный привкус, язык казался распухшим и чужим. Этот набор Зуб узнал прежде, чем открыл глаза: так бывает, когда тебе что-то вкололи люди, знающие дозировку.

Он полежал еще с минуту, не шевелясь и не меняя дыхания. За двадцать с лишним лет службы Зуб усвоил простое правило: кто проснулся и не спешит это показывать, знает чуть больше остальных. Над ним, на расстоянии вытянутой руки, темнели доски второго яруса. На крайней кто-то вырезал ножом слово из трех букв, его потом пытались соскоблить, да так и бросили. Пахло сыростью, угольной пылью и кислым казенным духом, который въедается в стены годами. Где-то за стеной ровно, без передышки шумело море.

Зуб сел, и нары отозвались коротким скрипом. На нем была черная хлопчатобумажная роба, сидевшая мешком, на ногах – растоптанные ботинки без шнурков. На груди слева белела нашитая бирка, и он прочел ее, скосив глаза: «Зубарев Н.». Ни отряда, ни номера на бирке не значилось. Он провел ладонями по карманам, заранее зная, что там пусто. Ни телефона, ни бумажника, ни удостоверения в кожаной корочке, ни даже носового платка. Подбородок кололся двухдневной щетиной. Зуб отметил это спокойно, как отметил бы в протоколе время задержания.

«Шнурки вынули, – подумал он, – значит, порядок здесь знают не понаслышке». Начальник областного управления исполнения наказаний проснулся на нарах, в робе и казенных ботинках. В другой раз Зуб, пожалуй, оценил бы шутку, если бы знал, кто ее придумал.

Чтобы понять, где он, Зубу хватило минуты, и даже вставать для этого не понадобилось. Длинное помещение с двумя рядами двухъярусных нар, проход посередине, у торцевой стены печь-голландка, облупленная до кирпича. Над тамбуром висел серый ящик громкоговорителя. Его решетку красили столько раз, что дырочки почти заплыли. Между окнами висел щит с выцветшим распорядком дня. Таких бараков Зуб видел сотни, а актов о них подписал столько, что и не упомнить. Но этот показался ему знакомым.

Он поднялся и бесшумно прошел к окну. Встал у стены сбоку, чтобы его не было видно снаружи. Сквозь мутное стекло и решетку открывался серый двор. За ним тянулся двойной ряд спирали Бруно, и между рядами лежала путанка. Дальше шли мокрые камни и низкое море, сливавшееся с таким же низким небом. Справа над крышей соседнего барака торчала ржавая водонапорная башня с проломленным баком. По этой башне Зуб окончательно понял, куда его привезли. Четыре года назад он приезжал сюда с комиссией; решали, что делать с закрытой колонией, и так ничего и не решили. ИК-17, остров Большая Луда: несколько часов на катере в хорошую погоду и сколько угодно в плохую.

Он начал неторопливо думать, как делал всегда, входя туда, где могли начаться неприятности. Выход из барака один, через тамбур. Окон по шесть на каждую сторону, решетки вварены на совесть, о них можно забыть. Проволока идет в два ряда, и через путанку между ними ночью не пройдет никто. Днем пройдет тот, кому не жалко ни робы, ни собственной кожи. Из окна были видны две вышки на углах периметра, обе с дощатыми будками наверху. Есть ли там кто-нибудь, разглядеть мешали грязное стекло и тусклый свет. Людей на нарах, кроме него, было восемь. Восемь неподвижных бугров под одинаковыми серыми одеялами, и один уже начинал шевелиться.


Первым сел Белоусов, и Зуб узнал его сразу. В робе сенатор выглядел как всякий, с кого сняли хороший костюм: старше, мельче, растеряннее. Растерянность, впрочем, продержалась на его лице недолго. Белоусов огляделся, увидел нары, решетки и Зуба у окна. Еще не вполне понимая, где находится, он заговорил тем голосом, каким привык открывать совещания.

– Так, – произнес он, обращаясь сразу ко всем и ни к кому в отдельности. – Кто здесь старший? Я хочу видеть ответственного, немедленно, пока эта самодеятельность не обернулась для кого-то серьезными последствиями.

С соседних нар тяжело поднялся крупный мужчина с седеющим ежиком. Он сразу шагнул к Белоусову и заслонил его от прохода, от окна и от Зуба. Привычка срабатывала у него раньше головы. Юрий Мохов, Мох, в девяносто седьмом возил Бурова и его деньги. Теперь, как знал Зуб, он охранял Белоусова. Вот и сейчас он встал между хозяином и миром, не проверив, есть ли в мире что-нибудь опасное.

– Здорово, Мох, – сказал Зуб негромко, тем будничным тоном, каким здороваются в коридоре управления. – Тебя-то каким ветром сюда занесло?

– На рыбалку ехали. – Мох потер затылок и глянул на Зуба исподлобья, как на тучу, которая ничего хорошего не обещает. – На катер сели, по рюмке выпили, а дальше как отрезало.

Зуб кивнул, не спуская с него глаз. Врать Мох не умел никогда. Это было единственное, в чем Зуб за все годы ни разу в нем не усомнился.

Дальше люди просыпались один за другим. Зуб отмечал каждого, как лица на опознании. У дальней стены почти одновременно сели мужчина и женщина. Они увидели друг друга и замерли с одинаковым выражением. Зуб встречал его десятки раз и мог бы описать в рапорте одним словом. Геннадий Сазонов, депутат областного собрания, располнел, но на мягком лице даже теперь читалась готовность договориться. На жену он смотрел так, словно никак не ожидал встретить ее здесь.

– Марина? – Сазонов привстал, запутался в одеяле и сел обратно. – А ты что здесь делаешь? Ты же к матери поехала, ты мне сама во вторник сказала, что едешь к матери...

– А ты на переговорах в Москве, – ответила Марина ровно, без вопроса в голосе, и стала зачем-то поправлять волосы. – Ты мне во вторник тоже кое-что сказал, Гена.

«Значит, ехали врозь, – подумал Зуб, – и каждый соврал другому о своем». Марину он помнил по девяносто седьмому другой, моложе и злее. Тогда она еще звалась Буровой и приходила в дорогой шубе давать показания против мужа. Теперь ей было, по его прикидке, под сорок. Держалась она куда лучше нынешнего мужа, который все не мог выпутаться из одеяла.

Тамара Павловна Кислицына, бывший главбух Бурова, а ныне финансовый директор в холдинге, проснулась тихо. Первым делом она задала вопрос, который Зуб уже успел задать себе сам.

– Какое сегодня число, кто-нибудь знает? Я выехала семнадцатого, вечерним поездом, а сколько прошло с тех пор, понять не могу, и мне это, знаете ли, не нравится.

– Девятнадцатое, – ответил Зуб, проведя ладонью по щеке. – Плюс-минус сутки, если меня тут никто не догадался побрить.

Тамара Павловна поблагодарила его старомодным кивком и беззвучно зашевелила губами, что-то про себя прикидывая.

Эдуард Липкин, в девяносто седьмом следователь по делу Бурова, а теперь адвокат, бравший за час больше тогдашнего месячного жалованья, сел, оглядел всех по очереди и, кажется, раньше других понял, что их объединяет.

– Коллеги, давайте прежде всего зафиксируем ситуацию, – сказал он почти уверенно. – Все мы удерживаемся здесь незаконно, без каких-либо процессуальных оснований, и это само по себе дает нам...

– Похищение человека, совершенное группой лиц по предварительному сговору в отношении двух или более лиц, – сухо перебила его пожилая женщина, сидевшая очень прямо, закутавшись в одеяло до подбородка. – Сто двадцать шестая, часть вторая. Это вы, Липкин, и без меня прекрасно знаете.

Лицо Людмилы Аркадьевны Решетниковой, давшей Бурову в девяносто седьмом десять лет, максимум по его статье, постарело почти до неузнаваемости, и судью выдала только манера выносить формулировку даже о погоде.

Последним проснулся Ткач. Он долго лежал, глядя в доски над собой, потом сел. Зуб не сразу узнал в опухшем человеке с желтоватыми белками Аркадия Ткача. Руки у Ткача мелко дрожали, и он прятал их под одеяло, а на висках у него, несмотря на холод, блестел пот. В девяносто седьмом у его банка брала кредиты половина области. Через год он разорился так основательно, что о нем перестали вспоминать даже как о покойнике.

– Ну надо же, – сказал Ткач хрипло, обведя барак мутным взглядом и задержав его на Белоусове. – Вся честная компания в сборе. А я, грешным делом, думал, что это за мной одним наконец пришли, и даже немного обрадовался.

Зуб еще раз прошелся по ним взглядом, теперь уже по фамилиям, и все сошлось. Девять человек, и все девять в девяносто седьмом стояли вокруг одного дела. Вернее, вокруг одного человека, которого среди них не было. Кто-то его сдал, кто-то сажал, кто-то судил. У каждого с тех пор была своя версия того, как все случилось. Зуб не сомневался, что каждый давно выучил ее наизусть и успел в нее поверить. Про Бурова он подумал раньше, чем про всех остальных, и так же сразу отложил эту мысль. Бур вышел в этом году, отсидев свое от звонка до звонка. По долгу службы Зуб узнавал о таких вещах раньше родственников. Ему доложили, что сразу после освобождения Бур улетел за границу и возвращаться не собирался. Да и не потянул бы человек, только что вышедший с зоны, такую операцию. Тут нужны были катер, уколы, люди и целый остров в придачу.


Громкоговоритель над дверью ожил без предупреждения. Сначала в нем щелкнуло, потом пошел сухой треск. Сквозь треск, далеко и глухо, прорезался мужской голос. Барак замолчал разом, даже Белоусов, собиравшийся что-то сказать Липкину. Все повернули головы к серому ящику над дверью. «Точно так же, – подумал Зуб, – поворачивали их здешние сидельцы, по многу раз на дню».

– Граждане осужденные, подъем. – Голос утонул в шорохе и вернулся, уже разборчивее. – Вы находитесь в исправительной колонии номер семнадцать, на острове, и сколько вы здесь пробудете, зависит теперь только от вас.

Белоусов открыл было рот, но голос не делал пауз для ответа.

– В клубе на столе лежат папки, по одной на каждого. Там весь девяносто седьмой год, с бумагами и подписями, вашими тоже... – Треск съел несколько слов, и голос вернулся на середине фразы: – ...одну общую версию на всех девятерых, как оно было на самом деле, и каждый под ней распишется. Совпадет ваша версия с тем, что в папках, – придет катер и заберет всех. Не совпадет – будете писать дальше.

Динамик захрипел и замолчал на несколько секунд, потом голос вернулся.

– Вода в кране есть, уголь в котельной есть, все остальное, граждане осужденные, придется заработать. Отбой в двадцать два ноль-ноль.

– С кем я говорю? – Белоусов шагнул к двери и поднял лицо к ящику, как к трибуне, с которой кто-то позволил себе лишнее. – Вы отдаете себе отчет, кого вы здесь держите? Назовитесь!

Селектор щелкнул и умолк, и в тишине снова стало слышно море. Зуб стоял неподвижно и перебирал услышанное, как когда-то показания, по словечку и по паузе. Голос был мужской, немолодой, хриплый. Аппаратура перемалывала его так, что Зуб не поручился бы ни за тембр, ни за возраст. Он не поручился бы даже за то, что говорил живой человек, а не магнитофон. Зато словарь выдавал говорившего с головой. «Граждане осужденные», «подъем», «отбой в двадцать два ноль-ноль» – так говорят те, кто знает зону изнутри. С той стороны решетки или с этой, но уж точно не по кино.

«Сидел или сажал, – подумал Зуб. – Третьего здесь не бывает, и это уже кое-что».

– Давайте без паники, все мы взрослые люди, – заговорил Сазонов, торопливо и слишком громко, перебегая взглядом с лица на лицо. – Это обыкновенный шантаж, а с шантажистами всегда можно договориться, нужно только конструктивно понять, чего они хотят.

– Они тебе только что сказали, чего хотят, Гена, – заметил Ткач, не поднимаясь с нар. – Правды они хотят. А это, боюсь, обойдется дороже, чем ты привык платить.

Договориться попробовали тут же. Липкин встал под серым ящиком и предложил обсудить условия и гарантии, Сазонов попросил назвать сумму, Белоусов требовал назваться. Динамик помолчал, потом щелкнул, и голос повторил слово в слово: одна общая версия на всех девятерых, и каждый под ней распишется. Больше он не ответил никому. Белоусов до обеда возвращался к двери и кричал в решетку, пока не охрип.


Дверь барака, к общему удивлению, оказалась не заперта. Снаружи ударил ветер с моря, мокрый и злой, и сразу пробил тонкие робы насквозь. Дорожка, обнесенная сеткой, вела от барака к приземистому клубу с облезлой надписью над входом. Калитка в сетке стояла открытой. Все остальные калитки были закрыты на навесные замки, новые, без ржавчины. Кто бы ни готовил остров, он заранее решил, где им ходить. Зуб решил проверить, насколько далеко.

В клуб он не пошел и другим сказал не ходить: бумаги подождут, сначала надо понять, где они. Обыск он устроил, как когда-то на выезде, раздав каждому по углу. К полудню картина сложилась, и ни одна ее часть Зубу не понравилась. Телефонов не было нигде, даже в дежурке у вахты, куда удалось заглянуть через разбитое окно. В административном корпусе провода из щита были срезаны под корень, аккуратно, кусачками. Двери в админзону стояли железные и запертые. За первым рядом проволоки шел второй, а между ними путанка.

Липкин сунулся к сетке у вахты, где колючка шла пониже, и решил, что пролезет. Зуб услышал его крик с другого конца двора. Липкин стоял на коленях и держал перед собой разрезанные ладони, и кровь капала с них на мокрый бетон. Тамара Павловна оторвала полосу от подола робы и молча перевязала ему руки. Весь остальной день Липкин держал их на весу, как хирург перед операцией.

Около полудня Зуб послал Моха на водонапорную башню. Сам не полез: того, кто стоит на башне, видно со всего острова, а ему пока лучше было смотреть, чем показываться. Мох лез долго, наверху прижался к перилам и не шевелился. Спустился он бледный и доложил, как докладывал всегда, коротко и не совсем о том. Катер есть, у дальнего причала, за мысом, большой. На вышках стоят по одному, в бушлатах, и не шевелятся. На вопрос, сколько вышек, Мох сказал, что четыре, а людей видел на двух, дальше туман. Какой катер, он толком не разглядел: белый, а может, серый. Зуб запомнил это так, как запоминают показания свидетеля, которому не очень веришь, но других нет.

Потом нашли воду. Кран в умывальнике при бане долго хрипел и пустил тонкую ржавую струйку с привкусом железа. Тамара Павловна сказала, что пить ее можно. Склад нашелся у котельной, кирпичный сарай без окон, с новым смазанным амбарным замком на двери. В котельной уголь лежал горой, а котел стоял мертвый. Сазонов сунулся в топку и вылез черный до локтя и ни с чем.


В клуб пришли последними, когда идти стало больше некуда. Клуб оказался длинным холодным залом с рядами скамеек. Над сценой висел выцветший кумач без единой буквы, у сцены стоял стол, а на столе лежали девять серых картонных папок с завязками и фамилиями. Свою Зуб нашел третьей слева и, прежде чем открыть, взвесил на ладони. Его папка оказалась потоньше прочих, а самая пухлая лежала под фамилией Кислицыной.

Первая страница у всех была одинаковой. Зуб понял это по тишине, разом упавшей на зал. С листа смотрела черно-белая фотография крепкого пожилого мужчины в форменной фуражке. Его сняли на фоне портовых кранов: он щурился на солнце и чему-то усмехался в усы. Под фотографией стояла подпись, отпечатанная на машинке: «Гуляев Василий Петрович, начальник морского порта». Больше на странице не было ничего, ни дат, ни обстоятельств. Ни слова о том, что случилось с Петровичем в девяносто седьмом. От этой пустоты подпись читалась страшнее любого протокола. Зуб смотрел на фотографию ровно столько, сколько нужно, чтобы ее запомнить. Петровича он знал, как в те годы знал всякого, кто хоть что-то значил в порту. Помнил, как того вылавливали из воды у причала. Помнил и заключение, где все было изложено правильными словами. Дальше думать он не стал. Эту мысль он обходил давно и привычно, как обходят на знакомой улице открытый люк.

Остальные справлялись кто как мог. Белоусов закрыл папку и положил ее лицом вниз. Липкин держал свою папку забинтованными ладонями и дальше первой страницы не листал. Тамара Павловна, оставшаяся без очков, держала страницу на вытянутой руке и щурилась. Марина смотрела поверх папки на мужа. Мох читал медленно, шевеля губами, и никак не мог расстаться с первой страницей. Глядя на его крупные пальцы, придавившие край фотографии, Зуб вспомнил звонок.


Звонок раздался в понедельник, ближе к вечеру, когда Зуб уже собирался уезжать из управления. Звонили на личный мобильный, номер которого знали человек двадцать, не больше. Номер звонившего не определился. Спокойный мужской голос без всякого выражения сообщил, что Юрий Мохов собирается дать показания по делу Гуляева. Подробности обещали при встрече в Архангельске, в среду вечером, в кафе при морском вокзале. Зуб спросил, с кем имеет честь, но в трубке уже шли короткие гудки.

Он не стал спрашивать себя, что именно Мох может рассказать о Петровиче. Он спросил о другом: кому понадобилось, чтобы Мох заговорил сейчас, через десять лет? И почему с этим позвонили ему, минуя прокурора? Ответа он не нашел ни в тот вечер, ни на следующий день. Позвонить Моху напрямую он не мог: такой звонок сам по себе был бы показанием. А спросить кого-то еще значило признать, что ему есть чего опасаться.

В среду он пришел в кафе один, без водителя и охраны. Заместителю сказал, что берет пару дней отгулов, хочет порыбачить – первое, что пришло в голову. Только здесь, в промерзшем клубе, он сообразил, что соврал теми же словами, какими обманули Белоусова с Мохом. Час он просидел над остывшим чаем, глядя на дверь, но никто так и не подошел. Когда он вышел к машине, оставленной в темном углу стоянки, сзади хлопнула дверца соседнего фургона. Последним он запомнил сладковатый химический запах. И еще чью-то руку, умело прижавшую его голову к мокрому капоту.


Когда Зуб снова поднял глаза, Мох все еще стоял над своей папкой и так и не перевернул страницу. Белоусов, державший папку лицом вниз, первым сказал, что читать они сейчас ничего не будут. Человека его положения уже ищут, к вечеру или завтра здесь будут люди, и все это станет делом прокуратуры. Зуб сказал от двери, что сначала вода и тепло, а бумаги не убегут. С ним согласились сразу и с облегчением: читать что-то в нынешнем положении не хотелось никому.


К сумеркам все снова сидели в клубе на скамейках, близко друг к другу, не снимая роб. С утра никто ничего не ел. Ткача трясло так, что стучали зубы. Тамара Павловна сказала вслух то, о чем молчали все: если склад завтра не открыть, через несколько дней здесь начнут умирать. Ей никто не возразил. Папки лежали стопкой на краю стола, и к ним никто не прикасался.

Зуб вышел на крыльцо. Ветер швырнул ему в лицо ледяную морось. Он поднял бесполезный воротник робы и встал так, чтобы видеть ближнюю вышку над проволокой. В дощатой будке у самого края стояла неподвижная фигура в бушлате с поднятым воротником. Зуб смотрел на нее, пока от ветра не заслезились глаза, и фигура ни разу не шелохнулась. Впрочем, часовые на северных вышках в октябре и не шевелятся, если они не дураки.

Значит, Мох не ошибся: часовой есть. А раз есть часовой, есть и смена, и караулка, и кто-то, кто эту смену назначает и кормит. Где есть караул, там есть люди, которых можно узнать в лицо, а потом купить или сломать. Это была первая за весь день новость, которая Зубу понравилась. Над морем темнело, и фигуру на вышке уже было не различить.


Страницы книги >> 1 2 3 4 5 | Следующая
  • 0 Оценок: 0


Популярные книги за неделю


Рекомендации