Читать книгу "Общая версия"
Автор книги: О. Палёк
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Глава 2 Пульт
Экран мигнул, пошел косыми полосами и снова собрался в картинку. Плац, калитка в сетке, угол барака и девять черных роб, которые разбегались по зоне в разные стороны. Камеру Лопата поставил на крыше администрации, и сверху они были похожи на этап, который выгрузили не на той станции. Бур смотрел на них с самого утра. Первые сутки все бегают, он это знал по зоне и не торопил их. Он сидел на табурете перед пультом, в бушлате и шапке. В подвале было немногим теплее, чем на улице. За стеной ровно стучал генератор, от его стука мелко дрожала вода в кружке на краю пульта.
Пульт был старый, еще советский, из серого крашеного железа. Тумблеры шли в два ряда, над каждым была привинчена эмалевая табличка: «Первый отряд», «Второй отряд», «Клуб», «Столовая», «ШИЗО», «Вахта». Половина табличек облупилась, но расположение Бур помнил наизусть. Он сам перебрал этот пульт и сам прозвонил провода, пока Лопата светил ему фонарем. Тогда же выяснилось, что громкоговоритель в клубе работает и как микрофон, если перекинуть тумблер вниз. Так здешнее начальство когда-то слушало, о чем говорят в отрядах. Теперь так собирался слушать он.
Банку тушенки Бур вскрыл ножом в два движения и ел холодную массу ложкой, которую носил за голенищем. Левую руку он держал вокруг банки, локтем к пульту, хотя отнимать еду здесь было некому. Десять лет приучили его есть быстро, не глядя в миску и ничего не оставляя на потом. Хлеб он отламывал понемногу, а крошки сметал в ладонь и отправлял в рот.
Людей на плацу он разглядывал так, как разглядывал новых соседей, когда в хату заходили с этапа. Фамилии были делом десятым. Важнее было, кто чего стоит и кто сломается первым. Белоусов сразу полез в смотрящие, кто бы сомневался. Он стоял под динамиком у двери барака, задрав голову, и кричал в решетку, а голос ему не отвечал. На воле такие командуют, на зоне через неделю моют полы, если за ними никто не стоит. Липкин ходил вдоль сетки у вахты и примерялся к колючке, там, где она шла пониже. Бур знал этот взгляд: так смотрят те, кто думает, что умнее проволоки. Через полчаса Липкин стоял у сетки на коленях и держал перед собой порезанные ладони. Гена Сазонов держался поближе к Белоусову. Он и в девяносто седьмом всегда держался поближе к тому, кто сильнее.
На Марину Бур старался не смотреть. Камера давала ее со спины, плечи под робой и волосы, которые она все поправляла. Этого ему хватало. Один раз она остановилась у калитки, повернулась к Гене и что-то сказала ему на ходу. Гена дернул щекой и не ответил. Бур поймал себя на том, что подался к экрану, и отодвинулся обратно. Марина вышла за Гену года через три после приговора. Об этом ему написал Илюха, коротко и аккуратно, как писал обо всем плохом. Сын теперь рос у Гены в доме, ел за его столом и, наверное, звал его как-то по-домашнему. Как именно, Бур не знал и спрашивать не хотел.
Зуба он отметил отдельно, еще утром, когда они выходили из барака. Мент единственный не бегал. Он постоял на крыльце, огляделся и стал раздавать остальным углы, как раздавал когда-то на обысках. Около полудня он послал Моха на водонапорную башню, и Мох долго торчал наверху, прижавшись к ржавым перилам. Что Мох оттуда увидит, Бур знал наперед: четыре бушлата на вышках и катер у дальнего причала. Пусть доложит. Потом Бур перевел взгляд на второй монитор, куда шла картинка с другой камеры, на углу администрации. Эта камера брала плац, крыльцо клуба и угол периметра с ближней вышкой. Зуб стоял на крыльце, подняв воротник, и смотрел на вышку.
Бур усмехнулся, не переставая жевать. Чучело Лопата набил старыми ватниками и соломой из матрасов, а бушлат и шапку взял со склада. Издалека его было не отличить от часового, особенно в такую погоду. Бур с удовольствием смотрел, как мент высматривает караулы, которых нет. В девяносто седьмом Зуб был его крышей, а потом продал его холдингу легко, как продают надоевшую машину. Теперь пусть смотрит хоть до посинения.
Звук Бур пока не включал, и не потому, что жалел генератор: на зоне он научился сначала смотреть, а потом слушать. Слова человек выбирает, а руки, плечи и затылок выбирать не умеют. Сейчас ему хватало того, что показывал экран. Кто держится поближе к кому, кто от кого отходит, кто первым сдался и сел на крыльцо.
Бушлат на чучеле был новый, и ветер трепал его пустой рукав. Бур доел, вытер ложку о штанину и сунул ее обратно за голенище. Потом достал мятую пачку «Примы» и закурил, стряхивая пепел в пустую банку. На полке над пультом лежал блок дорогих сигарет, так и не распечатанный. Этот блок Илюха сунул ему в руки у ворот, в первую же минуту на воле.
Ворота открылись не сразу. Сначала его два часа продержали в дежурке. Потом выдали справку об освобождении и вещи, сданные десять лет назад. Костюм стал велик в плечах, в часах давно сдохла батарейка. Ботинки жали так, что хотелось обратно в казенные. В этом костюме Бур вышел за ворота, и ветер сразу прохватил его насквозь. На площадке перед колонией стояла одна машина, темный джип, рядом с ней ждал человек в длинном пальто.
Илья стоял, сунув руки в карманы, и не махал, не улыбался. Он просто ждал, как ждал на всех свиданиях. Там Бура приводили к стеклу и давали в руки телефонную трубку. За эти годы он почти не изменился, только поседел на висках и стал еще тише. Бур подошел, и они постояли друг против друга, не зная, обниматься или нет.
– Ну здравствуй, Витя, – сказал наконец Илья и протянул ему сигареты, точно продолжал разговор, начатый минуту назад. – Держи, а то ты там, поди, одну махорку курил. Садись в машину, там тепло, и куртка на заднем сиденье, я привез.
– Сигареты возьму, а куртку оставь себе. – Бур забрал блок и оглянулся на ворота, за которыми остались десять лет. – Мне в моем пока привычнее, Илюха, я к нему притерся.
Потом они долго ехали молча через мокрый лес, и Илья не задавал вопросов. За десять лет Илья ни разу не вспомнил ни одной старой обиды, хотя обид у него, Бур знал, хватало. Он писал раз в месяц, приезжал на свидания и присылал посылки. Платил он и адвокатам, которые ничего не смогли. Марина приехала только один раз, с сыном. Из остальных только Мох дважды приезжал на свидание, а прочие не появлялись вовсе.
– Квартиру я тебе снял, отоспишься, а потом поговорим, – сказал Илья, когда пошли первые дома. – Спешить тебе теперь некуда, Витя, ты свое оттарабанил.
– Спешить мне есть куда, – ответил Бур, глядя в окно. – Десять лет я ждал, Илюха. Теперь пусть они подождут, а я посмотрю, как им понравится.
Илья ничего не сказал на это, только кивнул, не отрывая глаз от дороги. Деньги, которые Бур когда-то вывел через Кипр, Илья сохранил до копейки, хотя мог бы забрать их все. Об этих деньгах они толком поговорили позже, в ресторане. А в машине Бур смотрел на мокрые дома и думал, что от прежней жизни у него остался единственный человек, который его не бросил.
Широкая кровать в снятой квартире проваливалась под ним, тишина давила на уши без чужого дыхания, кашля и шагов дежурного. Под утро Бур стащил одеяло на пол и проспал часа три у батареи, головой к двери.
Сигарета догорела до пальцев. Бур бросил окурок в банку и посмотрел на нераспечатанный блок. Дорогие сигареты казались ему слабыми и сладкими, к ним надо было заново привыкать. А привыкать к чему-то заново он пока не хотел.
На железной лестнице загремели шаги, и в подвал, пригибаясь под низкой притолокой, спустились двое. Первым шел Лопата, здоровый, краснолицый, в ватнике поверх свитера, с термосом под мышкой. За ним бесшумно спустился Сыч, маленький, сухой, седой, в очках с толстыми стеклами. С Сычом Бур отсидел в одном отряде последние три года. Он знал его как человека, который много видит и мало говорит. Лопату он знал меньше. Тот был силен, исполнителен и лишних вопросов не задавал. Двое других, Малой и Гвоздь, сидели на катере у причала и в зону не поднимались вовсе.
– Бур, ну холод же собачий, – начал Лопата с порога, ставя термос на пульт. – На катере вода в трюме по щиколотку, Малой с Гвоздем всю ночь не спали, качает так, что кишки наружу. Пацаны спрашивают, сколько еще тут куковать.
– Сколько надо, столько и будете. – Бур налил себе из термоса, не спрашивая, и обхватил кружку ладонями. – Жратву на склад перетаскали, как я сказал?
– Все перетаскали, на девять рыл на две недели, с запасом, хавки там хоть залейся. И вертухаев на все четыре вышки посадил, как ты велел, бушлаты к проволоке прикрутил, чтоб ветром не сдуло, издалека вылитая вохра. – Лопата шмыгнул носом и оглянулся на Сыча, ища поддержки. – Ты скажи лучше, Бур, когда расчет? Половину ты на берегу отслюнявил, тут базара нет. А вторую когда?
Бур отхлебнул чаю и ответил не сразу. На зоне он усвоил, что пауза работает лучше крика. Человек, которому не отвечают, начинает договаривать за тебя сам. Обычно он договаривается до того, что ему же хуже. Лопата переминался с ноги на ногу и смотрел то на него, то на экраны.
– Вторую половину получите, когда катер заберет всех, – сказал Бур наконец спокойно, не повышая голоса. – Как договаривались, так и будет, я слово не меняю. Кому не нравится, тот может плыть хоть сейчас, вода рядом.
Лопата хмыкнул и отвел глаза. Сыч все это время молчал и смотрел на пульт. Смотрел он внимательно и цепко, переводя взгляд с одного тумблера на другой. Бур заметил, что дольше всего этот взгляд задерживается на эмалевых табличках.
– А клуб у тебя который? – спросил Сыч негромко, не поворачивая головы. – Этот вот, третий? И слышно через него тоже, если вниз перекинуть, или только говорить можно?
– Тебе-то зачем? – Бур поставил кружку на пульт, прямо под тумблер с табличкой «Клуб».
– Так, интересно стало. – Сыч пожал плечами и наконец посмотрел ему в лицо, спокойно и без улыбки. – Техника старая, а работает. Я такую на третьей ходке видел, у кума в кабинете. Мужики, Бур, нервничают, ты не обижайся. Остров, вода кругом, на материке менты, а денег пока половина.
– Нервничать будете, когда я скажу. – Бур поднялся с табурета, и в низком подвале это вышло само собой, без нажима. – Идите грейтесь. Вечером Лопата пусть проверит генератор и солярку, а ты, Сыч, сиди на рации и чтобы я тебя слышал.
Они ушли, и лестница прогремела в обратную сторону. Бур постоял, глядя в пустой проем, и снова сел. Взгляд Сыча на пульте ему не понравился. Но Сыч на все так смотрел, это было у него вместо разговора. А чужое любопытство на зоне не повод для разборки. Бур отложил это в сторону, как откладывают на потом мелкий долг.
Через несколько минут на пульте зашипела рация, и голос Сыча доложил, что он на связи и сидит в дежурке на втором этаже. Говорил он ровно, по-деловому, без лишних слов. Бур ответил одним словом и выключил звук. Рации у них было три: одна у него, одна у Сыча, одна на катере. Больше на острове связи не было ни у кого, и это Бур тоже ставил себе в заслугу.
Консервы стояли на полке под блоком сигарет, в два ряда. Бур проверил их, хотя и так знал, что банок двадцать. Если есть по-лагерному, раз в день и без жалости к себе, этого хватало на неделю с лишним. Больше он брать не стал нарочно. Человек с полным запасом может сидеть в подвале годами, а сидеть годами Бур не собирался. Через несколько дней, когда они перегрызутся над папками и проголодаются, он сам поднимется наверх. Войдет в барак, сядет за их стол и будет есть из их котла, десятый среди девятерых. И тогда посмотрит им в глаза, каждому по очереди.
Ход наверх у него был свой, и не один. В углу подвала, за ржавым щитом, начинался лаз в теплотрассу. Бур прошел ее еще в первый день, на четвереньках, с фонарем в зубах. Трасса тянулась под плацем к котельной, оттуда уходила ветка к баракам жилой зоны. Проволоку она проходила снизу, под землей, и никакая путанка там не мешала. В трубах давно не было воды, только сухая ржавчина и мышиный помет. Про этот ход не знали ни Лопата, ни Сыч, и Бур не собирался им рассказывать.
Голоса своего он не боялся. Перед тем как включить утром селектор, он выкурил подряд три сигареты. Десять лет «Примы» сделали остальное. Текст был записан на тетрадном листке, и тот до сих пор лежал на пульте, исчерканный, с поправками поверх поправок. Хрипа хватало и без помех. А помех старый динамик давал столько, что не узнала бы и родная мать. Марина, может быть, и могла бы что-то заподозрить: она всегда слышала больше, чем ему хотелось. Но бывшая думала, что он за границей, раз так говорил Илюха. А человек слышит то, что ожидает услышать.
Он взял листок и снова пробежал его глазами. Общая версия, подписанная всеми, совпадающая с папками. Папки он собирал полгода, вместе с Илюхой и его людьми. Каждую бумагу в них он прочел много раз. Там была правда, с датами, подписями и печатями. Значит, им оставалось одно: сказать то же самое своими словами и поставить подпись. Ничего больше Бур от них не хотел. Ровно того же, что они в девяносто седьмом сделали с ним, только наоборот. Тогда они тоже подписывали, все девятеро, каждый свое. Протоколы допросов, акты передачи, отказ от доли, отзыв лицензий. Третьего апреля за ним пришли в шесть утра, и к этому часу почти каждый из них уже поставил свою подпись. Бур узнавал об этих бумагах по одной, на следствии и в суде. Каждый раз ему казалось, что это последняя, и каждый раз находилась еще одна. Теперь они подпишут еще раз, и эта подпись будет последней.
Ближе к вечеру, когда идти им стало больше некуда, они дошли до клуба. Бур переключил монитор на камеру над сценой, которую Лопата повесил под самым потолком, в углу. Девять человек стояли вокруг стола, на котором лежали папки, и каждый открыл свою на первой странице.
Тамара Павловна открыла свою папку с конца, как открывала когда-то квартальные отчеты: сначала итог, потом все остальное. Судья сидела отдельно, прямая, точно в мантии, и папку так и не открыла. Ткача Бур помнил в кабинете с дубовыми панелями, где тот наливал коньяк и называл его Витенькой. Теперь Ткач даже на мутном экране выглядел больным.
Один раз Тамара Павловна оторвалась от бумаг и подняла голову. Она посмотрела прямо в угол над сценой, туда, где висела камера, и смотрела так несколько секунд. Бур замер с сигаретой у рта. Главбух всегда находила то, что от нее прятали, будь то лишний ноль или пропавшая накладная. Потом она поморщилась, потерла глаза без очков и снова опустила глаза в папку. Бур перевел дух и выругал себя за то, что испугался бухгалтерши с нарукавниками в голове.
Дольше всех над первой страницей стоял Мох. Бур видел, как он придавил фотографию пальцами и шевелит губами над одной и той же строчкой. Мох с Петровичем, бывало, рыбачили по выходным, и Бур решил, что Мох его жалеет. Старик был единственным честным человеком во всем порту. Он утонул в девяносто седьмом, пьяный, у собственного причала, и на похоронах плакало полпорта. Петровича Бур поставил первым сам, хотя Илюха предлагал начать с терминала и цифр. Бур уперся, потому что с Петровича все и посыпалось. Пока старик держал порт, терминал работал. Когда его не стало, за два месяца рухнуло все остальное.
Потом Белоусов закрыл свою папку и что-то сказал, и остальные закрыли тоже. Читать они не стали. Бур поморщился: он ждал, что они сядут за бумаги сразу. Потом подумал, что так даже лучше. Ночью, в бараке, когда станет холодно и страшно, они прочтут все сами, от бессилия, до последней строчки.
На втором мониторе темнело. В октябре здесь смеркалось рано, и к четырем часам плац уже тонул в сером. Из клуба потянулись к бараку темные фигуры, по одной и по двое. Первым шел Белоусов, за ним, на шаг позади, Мох. Последним вышел Зуб и, прежде чем шагнуть с крыльца, еще раз оглядел вышку и угол периметра.
Свет в жилую зону шел от того же генератора, по одной лампочке на барак. В двадцать два ноль-ноль Бур сам отключит его тумблером, как отключали когда-то ему. За стеной стучал генератор, на экране белел пустой стол клуба. Впервые за десять лет никто не говорил ему, когда вставать, когда есть и когда ложиться. Подъем сегодня объявлял он, и отбой тоже объявит он. Все шло так, как он задумал, до последней мелочи. Он перекинул вниз тумблер с табличкой «Первый отряд». Сквозь шипение из динамика проступил голос Липкина, предлагавшего что-то зафиксировать. Потом кто-то закашлялся, загремели нары, и совсем близко, почти над ухом, Марина спросила, нет ли у кого лишнего одеяла. Бур не шевельнулся, только рука на пульте так и осталась лежать рядом с тумблером. Никто ей не ответил, и через минуту снова заговорил Липкин. Бур подложил под себя ватник и откинулся спиной к стылой стене. Слушал он так, как когда-то слушал через стену соседнюю хату, не перебивая и запоминая, кто что сказал.
Глава 3 Барак
Лишнего одеяла ни у кого не нашлось, и Марина не стала спрашивать второй раз. Она села на нары и поджала ноги. Свое одеяло, тонкое и колючее, пахнущее хлоркой и чужим потом, она натянула на колени. Под потолком горела единственная лампочка, голая, на скрученном проводе, и свет от нее был желтый и скупой. Мужчины говорили все разом, и громче всех Липкин, который предлагал что-то зафиксировать. Марина его не слушала. Она смотрела, как изо рта идет пар, и пыталась вспомнить, сколько часов прошло с тех пор, как она последний раз ела.
Через несколько минут кто-то тяжело прошел по проходу и положил ей на колени сложенное одеяло. Это был Мох. Он молча кивнул и вернулся к своим нарам рядом с Белоусовым. Когда-то Мох возил ее с Артемом в поликлинику. Потом в суде он рассказывал, сколько денег возил ее муж. Марина развернула одеяло и укрылась, не думая о том, кто под ним спал раньше.
– Предлагаю распределиться, – сказал Белоусов, перекрывая остальных. – В бараке рядом такие же нары и тоже есть свет. Разумнее разделиться: мужчины здесь, дамы там, так всем будет спокойнее и, простите, удобнее.
– А Геннадий у нас куда? – спросил Ткач со своих нар, не поднимая головы. – К мужчинам или к своей даме? Мы же тут люди деликатные, нам знать надо, чтобы не перепутать.
Стало тихо, и Марина почувствовала, как все повернулись к Гене, а потом к ней, и на ней взгляды задержались дольше. Здесь все знали, чья она жена, и помнили, чьей женой она была десять лет назад. Гена покраснел пятнами, как краснел всегда, когда его ловили на слове.
– Я буду с женой, – сказал он слишком громко. – Это, по-моему, естественно, и обсуждать тут нечего. Все мы взрослые люди.
Марина могла бы сказать, что пойдет с женщинами, а он пусть остается где хочет. Она уже открыла рот и закрыла его. Сказать это сейчас значило устроить сцену при Белоусове, при Зубе, при Ткаче, который только этого и ждал. Сцен она не устраивала никогда, ни при первом муже, ни при втором. Она встала, взяла оба одеяла и пошла к выходу, и Гена заторопился следом.
Вслед ей кто-то хмыкнул, а Белоусов сказал вполголоса: «Ну, это их дело». Зуб промолчал, но его взгляд Марина чувствовала затылком до самой двери, как в девяносто седьмом, в коридоре следственного управления, куда приходила подписывать показания.
На улице уже стемнело, и до второго барака было шагов тридцать по скользким доскам. Ветер с моря бил в лицо мокрой крупой. Марина шла не оглядываясь, прижимая одеяла к груди, и слышала позади, как Гена оскальзывается и чертыхается вполголоса.
Второй барак оказался копией первого, только печь в нем была цела и не облуплена. Угля возле печи не было, уголь лежал в котельной, у мертвого котла. Гена сунулся в топку, пошарил там, выругался вполголоса и выпрямился с черными пальцами, а потом взял у двери ведро и ушел через темный двор в котельную. Тамара Павловна и судья пришли следом и заняли нары у противоположной стены, подальше от Сазоновых. Тамара Павловна первым делом пересчитала одеяла. Их оказалось по одному на человека, плюс то, что Марина принесла с собой.
– Склад они так и не открыли, – сообщила Тамара Павловна, ни к кому особенно не обращаясь. – Замок висит амбарный, Николай обещал завтра с утра посмотреть. Столовая пустая, я заглядывала, там даже соли нет. Так что ужина, Марина, не ждите, а завтрака тем более, пока замок на месте.
Она сказала это сухо, как зачитывают остаток на счете, и снова уткнулась в папку. Марина подумала, что Кислицына, наверное, уже прикинула, сколько дней можно прожить без еды при такой температуре.
– Супруги, проживающие совместно, – сказала судья, укладывая на нары папку. – Не возбраняется, хотя место, на мой взгляд, выбрано неудачно.
Гена сделал вид, что не услышал. Он сел рядом с Мариной, совсем близко, и она отодвинулась на ширину ладони. Он заметил и тоже отодвинулся, обиженно, как отодвигался дома, когда хотел, чтобы его спросили, в чем дело. Марина не спросила.
– Ты могла бы мне сказать, – начал он шепотом, глядя в пол. – Я не прошу объяснений, Марина, я просто думаю, что мы могли бы хотя бы...
– Ты тоже мог бы, – ответила она так же тихо. – Москва, переговоры, вернусь в пятницу. Давай не здесь, Гена. Потом поговорим, когда выберемся.
Он кивнул и уткнулся в свою папку, а она взяла свою. Днем никто не сел читать, днем искали выход. Теперь выхода не было, и папки остались единственным делом до отбоя, и читали их от бессилия, чтобы не думать о еде и о холоде. Марина листала и думала не столько о девяносто седьмом, сколько о том, кто знал, что девять человек прочтут это в одну ночь, на соседних нарах. Тот, кто собрал эти бумаги, знал их всех. Найти его можно было только здесь, между строк.
– У тебя там что? – не выдержал он через минуту, не поднимая глаз от страницы. – Про меня что-нибудь есть?
– Про всех есть, – ответила Марина. – Читай свое, Гена. Свое у каждого тут интереснее.
Папки они не показывали друг другу. Марина это отметила, и Гена, конечно, тоже. За годы брака они научились многому, и прежде всего тому, о чем не спрашивать.
Судья повернула голову и посмотрела на Марину через проход, долго и изучающе, поверх сложенных на груди рук.
– Я вас помню, – сказала она. – Вы давали показания на втором заседании, в синем костюме. Показания были последовательные и подробные, суд принял их без оговорок.
– Вы мне тоже запомнились, Людмила Аркадьевна, – ответила Марина ровно. – Особенно одной цифрой в самом конце.
Судья ничего не сказала. Она отвернулась к стене и поправила на себе одеяло, аккуратно, как поправляют мантию перед оглашением. Марина подумала, что в этих десяти годах есть и ее строчка, и далеко не последняя. Думать об этом здесь было бессмысленно, и она запретила себе думать.
Первые страницы она уже видела в клубе. Петрович на фоне кранов, потом схемы, справки, копии протоколов, все про терминал и про девяносто седьмой год. Дальше первой страницы тогда никто не пошел, и Марина больше следила за лицами. Теперь Марина листала дальше, туда, где начинались страницы с ее фамилией. Фамилий там было две, нынешняя и прежняя, через дробь.
Первой лежала копия ее собственных показаний, отпечатанных на машинке, с ее подписью на каждом листе. Она прочла их от начала до конца. Все там было правдой, ее словами, только сухими, следовательскими. Как муж приносил домой наличные в спортивной сумке. Как говорил по телефону про Кипр, не стесняясь ее и сына. Как кричал кому-то в трубку, что никому ничего не отдаст, хоть режьте. Эту фразу она помнила дословно. Тогда она услышала в ней только его обычное упрямство. Марина отложила лист и поняла, что смотрит на подпись так, будто видит ее впервые.
Договор купли-продажи лежал третьим. Квартира на набережной, четыре комнаты, вид на реку. Покупатель, цена, подписи сторон, печать нотариуса. Внизу стояла ее подпись, похожая на настоящую так, что она сама засомневалась бы, если бы не помнила. Дата была проставлена от руки: двенадцатое марта девяносто седьмого года. За три недели до ареста.
Марина еще раз взглянула на дату и медленно закрыла папку. Квартиру она продала, это правда. Только продала она ее зимой девяносто восьмого, после приговора, по доверенности, которую Виктор подписал в следственном изоляторе. До ареста продать ее она не могла бы, даже если бы захотела: квартира была оформлена на Виктора, как и все остальное, до последней ложки. Эту бумагу кто-то написал так, чтобы выходило, что она готовилась заранее, собирала вещи и считала деньги, пока он еще ездил на работу.
Доказать здесь она не могла ничего. Настоящий договор лежал дома, в шкафу, в синей папке с документами Артема. Нотариус, который его заверял, давно умер. А здесь, под желтой лампочкой, была только эта бумага, и любой, кто прочтет ее, поверит бумаге. Марина подумала, что сама на их месте тоже поверила бы.
Она посмотрела через проход на Тамару Павловну. Главбух знала, на кого была оформлена квартира: она сама когда-то оплачивала за нее налоги со счетов фирмы. Одно ее слово стоило бы здесь больше любой печати. Но просить Кислицыну о чем-то при всех, да еще при судье, Марина не стала бы ни за что. Она слишком хорошо помнила, как в девяносто седьмом они сидели в одном коридоре на соседних стульях и ни разу не посмотрели друг на друга.
«Он ведь и правда мог уйти», – подумала она, глядя на закрытую папку. Тогда, в девяносто шестом, это висело в доме, как запах чужих духов на его пиджаках. Она не устраивала сцен и не проверяла карманы. Ей хватало того, что приносил в дом он сам. Помаду на воротнике, телефонные звонки, после которых на том конце молчали, счет из гостиницы, забытый в бардачке машины. Он возвращался под утро, ложился, не раздеваясь, на диван в гостиной и спал там до обеда. Однажды Артем, ему было тогда четыре, проснулся от хлопнувшей двери и вышел в коридор босиком. Он долго смотрел на отца, спящего в ботинках, а потом спросил у нее шепотом, можно ли ему тоже спать в ботинках. Утром она кормила Артема завтраком и говорила, что папа много работает.
Самым страшным были не женщины. Женщины приходили и уходили, ни одна не задерживалась дольше сезона. Страшно было другое: она ясно понимала, что ничего ей здесь не принадлежит. Квартира, машина, дача, счета, даже шуба, в которой она ходила по городу. Все было записано на него или на фирму. В феврале девяносто седьмого она нашла в кармане его пальто ключи от чужой квартиры, на брелоке с пластмассовым сердечком. Ключи она положила обратно и ничего не сказала. Через неделю их в кармане уже не было. Если бы он ушел, она ушла бы с Артемом и с одним чемоданом, а он даже не заметил бы, во что ей это обошлось.
Она помнила, как сказала ему о беременности. Это было летом девяносто первого, в съемной однокомнатной квартире с газовой колонкой, которая хлопала при каждом включении. Виктор отошел к форточке, закурил и смотрел во двор, пока сигарета не догорела. Потом сказал, что рано, что на ноги еще не встали. Сначала надо поднять дело, а дети никуда не денутся. Сказал спокойно, как говорил о поставках, о ценах на солярку и о сроках. Марина тогда впервые поняла, что спорить с ним бесполезно, и впервые все-таки поспорила. Артем родился в девяносто втором. Из роддома Виктор забрал их на чужой машине, взятой на час у партнера. Этим партнером был Гена. Он тогда принес ей огромные белые хризантемы, неловко сунул их в руки и долго стоял в прихожей. Разуваться или нет, он так и не решил. Виктор цветов не принес. Он и потом никогда о них не помнил, ни в день рождения, ни на Восьмое марта. Помнил Гена, каждый год. Марина ставила его цветы в вазу и ничего об этом не думала. Или думала, но не позволяла себе додумать.
Теперь Гена сидел рядом с ней на казенных нарах и читал свою папку, шевеля бровями. С таким лицом находят в отчете чужую ошибку и боятся сказать о ней вслух. Марина подумала, что и у него, наверное, там лежит что-нибудь вроде ее договора. Подумала без злорадства и даже без особого интереса.
Письмо пришло две недели назад, на адрес ее матери. Конверт был плотный, белый, с напечатанным адресом и без марки. Его, видимо, опустили в ящик рукой. Внутри лежал лист на бланке адвокатской конторы, фамилия была незнакомая, подпись размашистая. Адвокат сообщал, что представляет интересы Виктора Бурова, находящегося за границей. Его доверитель желает передать денежную сумму на имя сына, Артема Викторовича Бурова. Сумма в письме не называлась. Для оформления требовалась личная встреча, свидетельство о рождении сына и, по возможности, конфиденциальность.
Над словом «конфиденциальность» Марина просидела у матери на кухне целый вечер. Слово было адвокатское, гладкое, но за ним она слышала Виктора. Он никогда ничего не объяснял и никогда никому не доверял до конца. Значит, и ей предлагал сделать то же самое: никому ничего не говорить. А сказать было кому. Гена ревновал к Виктору так, как ревнуют к покойнику, молча и без надежды на победу. Узнай он про письмо, начались бы разговоры о том, кто будет распоряжаться деньгами. А потом о том, зачем Виктору понадобилось через столько лет вспомнить о сыне.
Деньги нужны были Артему, а не Гене и не ей самой. Через два года он заканчивал школу. Учился сын неровно: по алгебре тройки, по истории пятерки, которые никак не помогали с алгеброй. Ел одни макароны с кетчупом и мог съесть кастрюлю за вечер. Недавно за ужином он ни с того ни с сего спросил, оставил ли ему отец хоть что-нибудь, кроме фамилии. Марина ответила, что не знает, и это была правда.
Поэтому она взяла свидетельство о рождении и сказала Гене, что едет к матери. Матери она сказала, что едет по делам, и мать не стала расспрашивать. Мать вообще перестала расспрашивать ее о чем-либо с девяносто седьмого года. В поезде Марина не спала, смотрела в темное окно и пыталась представить, каким стал Виктор за границей. Представлялся почему-то только тот, прежний, у форточки, с сигаретой. Адвокат ждал ее в холле гостиницы, молодой, вежливый, в хорошем пальто. Он предложил подняться в номер и посмотреть бумаги. Она пошла, потому что бумаги в холле не смотрят. Дальше она помнила только, как за спиной закрылась дверь. Потом чья-то ладонь легла ей на лицо, мокрая и холодная.
Лампочка под потолком мигнула, и Марина подняла голову. Тамара Павловна сидела на своих нарах с папкой на коленях и что-то прикидывала, загибая пальцы. Судья лежала на спине, сложив руки на груди, с открытыми глазами. Гена дремал сидя, привалившись плечом к стойке нар, и папка сползала у него с колен. Над дверью, в сером ящике громкоговорителя, щелкнуло, и все, кроме Гены, разом подняли глаза.
– Граждане осужденные, отбой, – сказал хриплый голос, далекий и прерывистый, как по междугородней связи. – Свет выключается. Подъем в семь ноль-ноль. До подъема из бараков не выходить, на территории темно, а проволока под ногами. Кто выйдет, пусть пеняет на... себя.