282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » О. Палёк » » онлайн чтение - страница 4

Читать книгу "Общая версия"


  • Текст добавлен: 17 ноября 2026, 19:40

Автор книги: О. Палёк


Жанр: Триллеры, Боевики


Возрастные ограничения: 16+

сообщить о неприемлемом содержимом



Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Шрифт:
- 100% +

– Пусть шманают. – Бур не убрал нож, только положил его на колено. – Ничего они не найдут.

– А если найдут? – Лопата наклонился к нему, и от него пахнуло перегаром и соляркой. – Нас четверо, их девять, и мент среди них. Спалят – всем по новой срока намотают, а ты у них паровозом пойдешь. Мы не соскакиваем, ты не думай, досидим до конца, как подписались. Только расчет давай сейчас, пацанам спокойнее, когда бабки в кармане. И погода портится, Малой по рации слышал, на завтрашнюю ночь шторм обещают. В шторм на катере хоть знать, за что болтаешься.

Бур посмотрел на Сыча, который стоял у пульта, сунув руки в карманы, и молчал.

– А ты что скажешь? – спросил его Бур.

– Деньги в сумке, Бур, – ответил Сыч спокойно, без нажима. – Днем раньше, днем позже, тебе какая разница? А людям спокойнее. Спокойные люди глупостей не делают.

Бур думал недолго. Откажешь, и они все равно уйдут, только без денег и с обидой. А обиженный зэк хуже голодного. Заплатишь, и они повязаны словом. На зоне тот, кто платит в срок и не жмется, получает больше, чем тот, кто держит деньги до последнего. Доброты в этом не было никакой, одна выгода, и она всегда себя оправдывала. Он всю жизнь так делал и ни разу не прогадал. Был, правда, девяносто седьмой год, но там дело было не в деньгах.

Он встал, вытащил из-под матраса спортивную сумку и расстегнул молнию. Пачки долларов лежали в полиэтилене, перетянутые аптечными резинками. Бур отложил вторую половину, четыре равные доли, и разложил на пульте, рядом с тумблером «Клуб».

– Это за всех четверых, – сказал он. – Это вторая половина, больше не будет. Досидите до катера, как договаривались. Слово.

– Отвечаю, Бур, – сказал Лопата, сгребая пачки за пазуху.

Лопата взял за себя и за Малого, Сыч за себя и за Гвоздя. Свои пачки Сыч сунул в карман, не развязывая резинок. Он не смотрел на деньги. Он смотрел на пульт, на тумблеры, на рацию, на кабель, который уходил от генератора в стену. Бур заметил этот взгляд второй раз за два дня. И второй раз решил, что это у Сыча манера такая. Он, наверное, и на воле на все так смотрит.

Они ушли, лестница прогремела наверх, потом хлопнула дверь. Стало тихо, только стучал за стеной генератор. Бур застегнул сумку, сунул ее обратно под матрас и лег, не раздеваясь. Денег в сумке осталось больше, чем он отдал, и это его успокоило. Все шло по плану. «Еще два-три дня», – решил он, глядя в темный потолок. Пусть проголодаются, перегрызутся, пусть Ткач покричит, а мент побегает по периметру. Потом он сам поднимется к ним по теплотрассе, войдет в барак и сядет за стол. И тогда разговор пойдет уже не через динамик.

Глава 6 Опись


Склад оказался длинным кирпичным сараем без окон, с бетонным полом и полками вдоль стен. Тамара Павловна Кислицына стояла посередине с фонарем и светила на ящики по очереди. Фонарь Мох нашел в каптерке, вместе с запасной батарейкой. Мох снимал ящики с полок, ставил на пол, вскрывал верхний, показывал ей и ставил обратно. Она записывала. Писала она огрызком карандаша на обороте картонной обложки: другой бумаги не нашлось. Почерк у нее от холода выходил мелкий и угловатый.

Тушенки было шесть ящиков, по двенадцать банок в каждом. Сухарей четыре мешка, на глаз килограммов по десять. Крупы, гречки и перловки, три мешка. Чай плиточный, сахар песком, соль, десять банок сгущенки, две коробки галет и ящик свечей. Тамара Павловна сложила цифры в уме и проверила их, сложив еще раз в обратном порядке. Выходило, что девятерых этот склад прокормит две недели, если есть досыта.

– Две недели, – сказала она Моху, хотя он не спрашивал. – Ровно столько, сколько надо, чтобы мы не умерли и не разжирели. Кто-то очень хорошо посчитал.

Мох пожал плечами и снял с полки следующий ящик. Он вообще говорил мало, и с ним Тамаре Павловне было спокойно. Мох работал, как работают люди, привыкшие таскать чужое: ровно, не торопясь и не задавая вопросов.

– Это вы вчера на башню лазили? – спросила она, не отрываясь от записей.

– Я, – ответил Мох и поставил ящик на пол. – Николай велел. Оттуда все видно, Тамара Павловна. Остров маленький, кругом вода, земли не видать. А у дальнего причала катер стоит, белый, с рубкой.

Она записала и это, на полях, отдельно от продуктов: «катер у причала, белый». Привычка записывать все, что может понадобиться потом, у нее была с первого места работы. Тогда это была овощная база, и начальник воровал так, что она завела вторую тетрадь.

Про норму она решила еще утром, пока все спорили над хроникой. Банка тушенки на двоих в день, сухарей по горсти утром и вечером. Каша раз в день, чай без ограничений, сахару по две ложки. Сгущенку не трогать: это запас на крайний случай. Свечи выдавать по одной на барак, на вечер. Норма выходила скудная, но честная. При такой норме склада хватало на шестнадцать дней, на два больше, чем рассчитал тот, кто его набивал. Тамара Павловна любила, когда запас превышал потребность, и не любила, когда кто-то решал за нее.

Белоусов пришел к складу после обеда, посмотрел на ее записи и сказал, что норма занижена. Взрослым мужчинам при такой температуре нужно больше, это физиология. Он говорил вежливо, но тоном, каким разговаривают с подчиненными, которые забыли, кто здесь главный.

– Больше будет, когда я буду знать, сколько мы здесь просидим, – ответила Тамара Павловна, не поднимая головы. – Пока я этого не знаю, норма такая. Хотите больше, Станислав Игоревич, – пишите заявку. Я рассмотрю.

Белоусов открыл рот, и в этот момент из-за угла склада вышел Зуб. Он молча встал рядом с Мохом и стал смотреть на Белоусова. Так смотрят люди, которые ждут конца чужой речи. Белоусов посмотрел на него, потом на Моха, потом снова на Тамару Павловну. Сказал, что вопрос, безусловно, можно обсудить позже, и ушел.

– Правильно делаете, – сказал Зуб, когда шаги Белоусова стихли. – Дверь на ночь проволокой замотайте, я посмотрю чем. Замок я сбил, другого нет.

Он ушел так же тихо, как появился. Тамара Павловна посмотрела ему вслед и подумала, что Зуб помогает ей не из уважения к цифрам. Склад был единственным на острове местом, где лежала власть. Мент хотел, чтобы эта власть лежала у того, кто не станет с ним за нее спорить. Ее это устраивало. Спорить с ним она и не собиралась.

Вечернюю норму она раздавала в клубе сама, из ведра, черпая тушенку с разогретой кашей алюминиевой кружкой. Очередь выстроилась без всякой команды, так, как выстраивались когда-то за зарплатой. Белоусов подошел первым и взял свою кружку молча, глядя поверх ее головы. Липкин протянул миску обеими руками, перебинтованными полосками от простыни. Марина встала рядом и без просьбы начала раскладывать сухари, по три штуки на человека, и Тамара Павловна ей не помешала. Судья взяла свою порцию и вернула половину сухарей обратно в мешок, сказав, что столько ей не съесть. Зуб подошел последним, как подходят офицеры в хорошей части, когда рядовые уже поели. Тамара Павловна отметила это и положила ему ровно столько, сколько всем.

Ткач пришел под вечер, когда она уже заматывала дверь проволокой. Он стоял поодаль, обхватив себя руками, и его заметно трясло. На нем были роба и два одеяла поверх. Лицо у него было серое и мокрое, несмотря на холод. Днем он сжег свою папку в печке клуба и кричал, что ничего не подпишет. Потом Белоусов и Липкин долго говорили с ним у печи. Объясняли, что без девяти подписей не уедет никто. Ткач послал обоих так, что даже Мох поднял голову.

– Тамара Павловна, – сказал Ткач сипло. – У вас сахар есть. Дайте горсть. Я верну, когда выберемся, честное банкирское.

Она знала, отчего его трясет. В девяносто восьмом, после банкротства, он полгода приходил в их контору занимать деньги. Уже тогда от него пахло так, как пахнет сейчас. Тамара Павловна размотала проволоку, вошла на склад и отсыпала ему в кружку сахару, вдвое против нормы. Записала в опись отдельной строкой: «Ткачу, сверх нормы, по состоянию здоровья».

– Спасибо, – сказал Ткач и посмотрел на кружку так, будто в ней было что-то другое. – Вы одна тут нормальная, Тамара Павловна. Вы хоть знаете, сколько всего у нас осталось.

Последним, уже в темноте, к складу подошел Сазонов. Он долго мялся, переступая с ноги на ногу, потом поблагодарил ее за утреннее. Сказал, что она его, можно сказать, спасла и что он этого не забудет.

– Я не вас спасала, Геннадий Сергеевич, – ответила Тамара Павловна, затягивая проволоку плоскогубцами. – Я дату спасала. Дата была неправильная. Если в вашей папке найдется правильная, я и про нее скажу.

Сазонов кивнул и ушел, и она по спине видела, что он понял.

На полях описи, рядом с катером, Тамара Павловна вывела еще одну строчку, мелко, для себя: «Ткач, банк». Платежи, по которым шел ее процент, проходили через банк Ткача. Других дорог тогда не было: вся наличка области шла через него. Если кто и мог сохранить выписки, которые сгорели вместе с банком, так это его бывший хозяин. Ткач кричал сегодня громче всех, что ему наплевать. Тамара Павловна давно знала, что громче всех кричат те, кому есть что прятать.


Свою папку она прочла еще в первую ночь. Сегодня вечером она перечитала ее при свече, пока Марина спала, а Сазонов ворочался. Читала она не хронику, а последние страницы, где начиналась ее фамилия. Читала так, как читала когда-то чужие балансы: сначала итог, потом движение средств, потом основания.

Итог был простой. С осени девяносто пятого по март девяносто седьмого года с наличных потоков фирмы Бурова уходил процент. Небольшой, полтора с каждой обналички, через третий банк, на счет, открытый на имя ее брата. Выписки были настоящие. Тамара Павловна узнала их сразу, по бледно-лиловой печати и номеру счета. На полях стояли ее собственные пометки карандашом. Этих выписок не должно было существовать. Брат умер в двухтысячном, счет закрыли, банк исчез вместе со своими архивами. И все-таки выписки лежали перед ней, все до одной, с ее карандашом на полях.

Фальшивок в ее разделе не было. Она проверила каждую дату, каждую сумму, каждый номер. Все сходилось до копейки, и это пугало ее больше любой подделки. Кто-то нашел то, что найти было нельзя. И положил это на стол рядом с бумагами, которые врали про Сазонова. Значит, этот кто-то знал, где у кого правда, а где ложь. И знал, кому что подложить.

Было и еще одно, о чем в папке не говорилось ни слова. Весной девяносто седьмого Тамара Павловна сожгла в бухгалтерии у себя на столе в пепельнице несколько листов. Сожгла сама, собственными руками, ночью, когда в конторе уже никого не было. Что это были за листы, она помнила до последней строчки, но думать об этом здесь не собиралась. Папка о них молчала. Тамара Павловна закрыла ее, задула свечу и легла, сложив руки поверх одеяла.

Перед тем как уснуть, она подумала о том, кто все это устроил. Склад собирал человек, который знает толк в цифрах. Две недели на девятерых, тютелька в тютельку, свечи по числу вечеров, соль, о которой забывают все, кроме бухгалтеров. Буров так не умел никогда. Буров давил, кричал, ломал, а цифры оставлял ей, и при нем на складах вечно чего-то не хватало. Говорили, что он вышел в этом году и уехал за границу. «Если это и он, – подумала Тамара Павловна, – то считал за него кто-то другой».


Позвонили ей на работу, в четверг, ровно в девять утра, когда она только вошла в кабинет. Мужской голос, молодой и очень вежливый, попросил Тамару Павловну Кислицыну. Убедившись, что это она, голос сказал, что у него есть бумаги с ее подписью. Платежные поручения за девяносто шестой и девяносто седьмой годы, оригиналы, всего сорок два листа. Он готов передать их ей лично, в одни руки, без копий. Цену он назовет при встрече.

Тамара Павловна спросила, откуда у него эти бумаги. Голос ответил, что это не имеет значения. Значение имеет другое: срок давности по таким делам истекает весной. До весны эти бумаги могут оказаться в прокуратуре. А могут не оказаться. Это зависит от нее.

Она положила трубку и долго сидела, глядя на календарь на стене. Каждый год, в первых числах апреля, она обводила на новом календаре одну дату и ставила рядом маленькую цифру. В этом году цифра была девять. В следующем должна была быть десять, и тогда все кончилось бы само собой. Сорок два листа. Она помнила эти поручения, каждое. Она сама их подписывала, по одному в неделю, полтора года. И каждый раз говорила себе, что делает это в последний раз. Десять лет почти прошли, и вот, когда до конца оставалось несколько месяцев, ей позвонили.

Голос перезвонил в пятницу и назначил место: Архангельск, вокзал, зал ожидания, вечер семнадцатого. Тамара Павловна взяла отгул, купила билет на вечерний поезд и никому не сказала ни слова. Мужу она давно ничего не говорила, а на работе никто не спрашивал. В зале ожидания к ней подсел молодой человек в хорошем пальто и положил на скамейку конверт. В конверте лежал один лист, первое поручение, с ее подписью и бледно-лиловой печатью. «Остальное, – сказал молодой человек, – в машине, на площади». Она пошла за ним, потому что сорок один лист не оставляют в чужой машине. Молодой человек открыл ей заднюю дверь, как открывают начальству, и сам сел вперед. На заднем сиденье лежала серая картонная папка с завязками. Тамара Павловна потянулась к ней раньше, чем успела подумать. Дальше было тепло, запах лекарства и темнота. Такую же папку, серую, с завязками, она увидела потом на столе в клубе, со своей фамилией на обложке.


Утром третьего дня ее разбудила тишина. Тамара Павловна не сразу поняла, что именно не так. Она лежала и слушала. Потом поняла: селектор не объявил подъем. Два утра подряд голос объявлял его ровно в семь, минута в минуту, она сверялась. А сегодня за окном уже серело, и никто ничего не объявлял. И еще одно: стих далекий стук из-за второго забора. Все эти дни он шел оттуда, ровный, как часы. Она так привыкла к нему, что перестала замечать. Теперь его не было.

Ночью ей чудился мотор, около двух, далеко, со стороны моря. Тамара Павловна тогда решила, что это тот самый стук, только громче из-за ветра. Теперь она поняла, что ошиблась.

Она встала, накинула одеяло на плечи и вышла. Было очень холодно, у крыльца лежала тонкая корка льда. До склада она дошла быстро, почти бегом, хотя бегать не любила и не умела. Проволока на двери была перекушена и висела двумя концами. Дверь стояла открытой. Тамара Павловна посветила внутрь фонарем, который держала под подушкой, и долго стояла на пороге.

Полки были пусты. Все до одной, сверху донизу. Ни ящиков, ни мешков, ни коробок. Только на бетонном полу белела рассыпанная крупа, и в углу валялась раздавленная пачка чая. От двери через двор тянулась широкая полоса волока, там, где тащили мешки. Вела она к калитке во втором заборе. Калитка, которая все эти дни была заперта на цепь с замком, теперь стояла настежь. Цепь висела на столбе, перекушенная, как и ее проволока.

Шесть ящиков тушенки, четыре мешка сухарей, три мешка крупы. Все, что она вчера проверила и записала, исчезло за одну ночь. Опись, над которой она просидела полдня, превратилась в список того, чего больше нет. Тамара Павловна стояла на пороге и чувствовала, как у нее мелко дрожат пальцы, державшие фонарь. Она сжала фонарь крепче, и дрожь прошла.

Она подняла с пола раздавленную пачку чая и сунула ее в карман. Потом вернулась в барак и разбудила всех.

Через час Зуб с Мохом вернулись из-за второго забора. Они прошли через открытую калитку, через пустой административный двор, мимо караулки, до самого причала. Зуб рассказывал коротко и без выражения, как рассказывают рапорт. На причале никого, катера нет. На воде у причала радужная пленка от солярки. На берегу следы сапог, человек пять, может, больше, и две пустые канистры. Дверь административного корпуса заперта, стучали, никто не ответил. Окна на первом этаже забраны решетками, на втором темно. На вышке ближе к причалу по-прежнему стоит часовой в бушлате, и на крики он даже не повернулся.

– Ушли, – закончил Зуб. – Охрана или кто там был. Ушли ночью на катере и забрали наше. Насовсем или нет, не знаю.

– Давайте зафиксируем, – начал было Липкин, и Зуб посмотрел на него так, что Липкин замолчал на полуслове.

– Значит, нас бросили, – сказал Белоусов, и голос у него был чужой, высокий. – Нас просто бросили здесь.

– Или наказали, – сказала Марина тихо. – За то, что вчера было в клубе.

Все посмотрели на Ткача. Ткач сидел на нарах, завернувшись в одеяла, и его трясло так, что стучали зубы. Он даже не поднял головы.

– Оставление в опасности, – сказала судья, глядя перед собой. – Статья сто двадцать пятая. Заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни состоянии.

Ей никто не ответил. Тамара Павловна посмотрела на часового на дальней вышке, которого было видно в окно, и подумала, что концы с концами не сходятся. Охрана ушла, а часовой остался. Она записала это на полях, рядом с катером, и поставила вопросительный знак. Дальше она слушать не стала. Она достала из-под нар свой картонный лист с описью и разложила на коленях. Потом выложила на одеяло все, что осталось после вчерашней раздачи. Она всегда выдавала норму на сутки вперед, такая у нее была привычка еще с советской бухгалтерии. Две банки тушенки, неполный кулек сухарей, полкулька сахару и раздавленная пачка чая с пола. Это было все. Она сложила картонку пополам и убрала во внутренний карман робы, к раздавленной пачке чая.

Глава 7 Этап


Разбудил его холод, а еще раньше тишина. Бур открыл глаза под бушлатом и долго лежал, не понимая, что изменилось. В подвале было темно, хотя под потолком всегда горела дежурная лампочка от генератора. За стеной ничего не стучало. Десять лет он засыпал и просыпался под чужие звуки, под храп, кашель и лязг замков. Тишина пугала его сильнее любого шума. На зоне тишина бывает только перед шмоном или перед бедой.

Он нашарил фонарь, включил и посмотрел на часы. Было начало девятого. Подъем он проспал, впервые с тех пор, как сам стал его объявлять. Мониторы над пультом стояли черные, мертвые, в них отражался луч фонаря. Бур щелкнул тумблером камеры, потом другим. Ничего не произошло.

Генератор стоял в соседней каморке, за железной дверью. Бур открыл ее и сразу почувствовал запах: остывший металл, соляра и что-то еще, кислое, горелое. Генератор был холодный. Он открутил крышку бака и посветил внутрь. На дне блеснула тонкая пленка, и больше ничего. Канистры, которые вчера стояли у стены в два ряда, исчезли все до одной. На бетоне остались только темные круги, там, где они протекали. Каморка была в трех шагах от его матраса. Значит, ночью они возвращались, ходили мимо него, спящего, носили канистры, и он не проснулся. Он, который на зоне просыпался от шороха чужой руки у тумбочки. Бур посветил на щиток у стены и увидел еще одно. Толстый кабель, который шел от генератора к пульту, был перерезан у самого щитка, аккуратно, кусачками, и концы разведены в стороны, чтобы не замкнуло. Даже если бы в баке оставалась солярка, до пульта не дошло бы ни вольта. Кто-то позаботился об этом отдельно, без спешки, зная, где резать.

Бур постоял над пустым баком. Потом закрыл крышку, аккуратно, до щелчка, как будто от этого что-то зависело.

Рация лежала на пульте, там, где он ее оставил. Он взял ее, нажал тангенту и позвал Сыча. Рация ответила шипением. Он позвал Лопату, потом катер, потом снова Сыча, уже громче. Шипение не менялось. Бур положил рацию и заставил себя не трогать ее больше. Если человек зовет третий раз, значит, он уже знает ответ и просто не хочет его слышать.

Оставался селектор. Старый пульт, который он перебирал своими руками, питался не только от генератора. В углу подвала стоял ящик с аккумуляторами, Бур сам подключил их на всякий случай. Стрелка вольтметра на ящике стояла чуть выше середины. На громкую связь этого хватит на день, может, на два, если говорить коротко. Если болтать, не хватит и на день.

Он решил пока не говорить ничего.


По железной лестнице он поднялся в административный корпус, стараясь ступать бесшумно, хотя знал, что шуметь некому. Коридор первого этажа был пуст. Дверь в дежурку стояла открытой. На полу посреди дежурки лежала рация Сыча, вернее, то, что от нее осталось. Корпус был расколот, антенна вывернута, плата растоптана каблуком в зеленое крошево. Рядом валялся окурок «Примы», затоптанный тем же каблуком. Бур присел на корточки и долго смотрел на этот окурок.

Наружная дверь корпуса была приоткрыта, и в щель тянуло морем. Бур подошел к ней сбоку, как учили на зоне подходить к любой двери, и выглянул. Двор администрации был пуст. Калитка в жилую зону стояла настежь, цепь висела на столбе. От склада через весь двор тянулась широкая полоса, где волокли мешки. Упиралась она в пустой причал. Катера не было. На серой воде у причала переливалось радужное пятно солярки.

Он закрыл дверь и задвинул засов. Сделал это раньше, чем успел подумать, так же, как когда-то на воле запирал за собой дверь кабинета. Потом поднялся на второй этаж и встал у окна, сбоку, за рамой.

Через несколько минут через открытую калитку в административный двор вошли двое. Первым шел мент, за ним Мох. Мент шел не торопясь, глядя под ноги, на полосу волока, и время от времени останавливался. У причала он постоял, потом присел и потрогал воду рукой. Потом пошел вдоль берега, разглядывая песок. Мох шел за ним на два шага позади, как ходил когда-то за Буром.

Потом они повернули к корпусу.

Бур отступил от окна в глубину комнаты. Внизу хлопнула о засов дверь, раз, другой. Мент стучал кулаком, тяжело, редко, с паузами. Так стучат в двери, за которыми кто-то есть и знает, что это стучат к нему.

– Эй, – сказал мент негромко, почти не повышая голоса. – Есть кто живой? Открывай, разговор есть.

Он подождал и постучал снова, так же редко и тяжело.

– Если кто есть, лучше открой сейчас, – сказал он все так же негромко. – Сейчас поговорим по-хорошему. Потом будет по-другому, я тебе обещаю.

Бур стоял не дыша. Сердце у него било в горло, и он чувствовал, как под бушлатом по спине течет пот. Десять лет он не боялся ни конвоя, ни кума, ни ножа в промзоне. А сейчас стоял за запертой дверью собственного корпуса и боялся, что мент услышит, как он дышит.

Этот стук он знал: так стучали опера в девяносто седьмом, в шесть утра, в дверь его квартиры. Он тогда открыл сам, потому что не привык прятаться. Сейчас он прятался, и от этого было хуже, чем от страха.

Мент постучал еще раз, потом обошел корпус, подергал решетки на окнах первого этажа и вернулся к Моху. Они постояли, что-то сказали друг другу, Бур не разобрал что. Мох поднял голову и посмотрел прямо на окно второго этажа, и Бур замер. Мох смотрел долго, щурясь от ветра, потом отвернулся. Мох, который возил его десять лет назад, который знал его походку, его кашель и его привычку стоять у окон сбоку. Мох, который первым дал против него показания. Бур подумал, что если кто наверху и узнает его по тени в окне, то именно Мох. Они ушли обратно через калитку. Бур выждал в глубине комнаты, прежде чем снова подойти к окну.

В подвале он сел на табурет перед мертвыми мониторами и первым делом, по зоновской привычке, проверил полку: на зоне дольше держится тот, кто знает, сколько у него осталось, а не тот, кто надеется. Банок стояло восемь, хотя вчера их было восемнадцать, это он знал точно, потому что из двадцати съел две и каждую отметил. Блока дорогих сигарет, подарка Илюхи, тоже не было.

Он вспомнил Сыча у пульта, ночью, руки в карманах, тот самый взгляд на тумблеры и на кабель, уходивший в стену. Теперь Бур знал, куда смотрел Сыч. Вспомнил и холщовую сумку у Сыча на плече, которую Бур тогда видел и на которую не обратил внимания. Пока Лопата говорил о деньгах и шторме, Сыч стоял у полки. Пока Бур раскладывал доллары, Сыч стоял у полки. Бур сидел к нему спиной.

Сыча он выбрал сам. Тот подошел к нему в курилке, без подсказки, без просьб, и Буру это понравилось. Значит, и ошибся он сам, винить тут было некого. Бур повторил это про себя дважды, как повторяют приговор, чтобы запомнить. Мысль о том, что Сыча мог кто-то к нему подвести, пришла и ушла. Подвести к Буру человека на зоне было некому: там он сам решал, кого к себе подпускать.

Сумка с деньгами лежала под матрасом, где он ее оставил. Он вытащил ее и расстегнул. Денег было столько же, сколько вечером, ни пачкой меньше. Бур посмотрел на доллары, перетянутые аптечными резинками, и засмеялся. Смех вышел хриплый и короткий. Денег у него было больше, чем у всех девятерых наверху, вместе взятых. На эти деньги на острове нельзя было купить ни банки тушенки, ни литра солярки. Ни одного слова по рации. Странно было другое. Сумку, где денег оставалось больше, чем он отдал, не тронули, а склад вынесли подчистую, до последнего мешка сухарей, хотя на материке за эту тушенку никто не дал бы и бутылки. Бур решил, что сумку не взяли, потому что она лежала под ним, а склад вынесли по-лагерному, из жадности: что плохо лежит, то твое. Другого объяснения он искать не стал.

Потом смех кончился, и пришло другое. Сначала стало тяжело дышать. Воздух в подвале сделался густым, его приходилось проталкивать в грудь силой. Потом заколотилось сердце, часто и неровно, и вспотели ладони. Стены подвала подались к нему, низкий потолок опустился, и Бур почувствовал то, чего не чувствовал десять лет. Он почувствовал, что его заперли. Не конвой, не суд, не кум, а он сам, своими руками. На острове, откуда за все время никто не ушел.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 | Следующая
  • 0 Оценок: 0


Популярные книги за неделю


Рекомендации