282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » О. Палёк » » онлайн чтение - страница 1

Читать книгу "Знала бы прикуп"


  • Текст добавлен: 22 ноября 2026, 10:20


Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Шрифт:
- 100% +

О. Палёк
Знала бы прикуп

Annotation

Вера никому не верит и никогда не рискует: она аудитор. Даже за курортным романом в Сочи она едет по плану, с таблицей, критериями и договором на две недели, который сама приносит самому рискованному мужчине курорта. Артем подписывает слишком легко. Вера не знает, что игрока с феноменальной памятью подослали к ней нарочно и что хозяину подпольных катранов нужна ее подпись. Каждый уверен, что ведет игру он, пока игра не становится любовью.


Олег Палек

Глава 1 Вера. Москва – Сочи. 25–26 сентября

Глава 2 Артем. Сочи. 26 сентября

Глава 3 Вера. Сочи. 27 сентября

Глава 4 Вера. Сочи. 28 сентября

Глава 5 Вера. Сочи. 29 сентября – 1 октября

Глава 6 Вера. Сочи. 2 октября

Глава 7 Вера. Сочи. 3 октября

Глава 8 Вера. Сочи. 4–5 октября

Глава 9 Артем. Сочи. 6 октября

Глава 10 Вера. Сочи. 7 октября

Глава 11 Вера. Сочи. 8 октября

Глава 12 Артем. Сочи. 9 октября

Глава 13 Вера. Сочи – Москва. 10 октября

Глава 14 Вера. Москва. 16–20 ноября

Глава 15 Вера. Красная Поляна. 26–27 декабря

Глава 16 Артем. Красная Поляна. 28 декабря

Глава 17 Вера. Красная Поляна. 29–31 декабря

Глава 18 Вера. Красная Поляна. 1–2 января

Глава 19 Вера. Красная Поляна. 4–6 января

Глава 20 Артем. Красная Поляна. 7 января

Глава 21 Вера. Красная Поляна. 7 января

Глава 22 Вера. Красная Поляна. 7–8 января

Глава 23 Вера. Красная Поляна. 8 января

Эпилог Вера. Сочи. 26 сентября


Олег Палек
Знала бы прикуп

Глава 1 Вера. Москва – Сочи. 25–26 сентября

Финансовый директор врал уже четвертую минуту, с цифрами наготове, только одна из этих цифр не сходилась с другой тремя страницами дальше. Во втором квартале пельмени всегда проседают, объяснял он, потому что летом люди едят окрошку. Говорил он так уверенно, что двое моих аудиторов у окна уже кивали в такт. Мой палец лежал на одиннадцатой странице, где выручка за квартал стояла одной суммой, а смотрела я на четырнадцатую, где ту же выручку расписали по регионам, и в сумме регионы давали на сорок миллионов больше.

Лицам я не верю вообще, ни честным, ни усталым, ни отечески заботливым, как у этого человека в хорошем костюме. Лицом люди управляют прекрасно, этому теперь учат на тренингах. Отчетностью они не управляют совсем, потому что таблиц в ней всегда больше одной и рисуют их разные люди в разные дни. Поэтому ложь я ловлю по цифрам, и они меня пока ни разу не подвели.

– Простите, что перебиваю, – сказала я, когда он набрал воздуха для следующего абзаца. – Давайте вернемся на одиннадцатую страницу, потом откроем четырнадцатую, и вы мне объясните, откуда взялись сорок миллионов.

– Вера Игоревна, ну это чисто техническое, – он развел руками над столом и улыбнулся так, как, наверное, улыбается налоговому инспектору. – На четырнадцатой мы считаем по дате договора, на одиннадцатой по дате оплаты, это все есть в примечаниях.

Я перелистнула к примечаниям, и он, заметив это, добавил уже не так бодро:

– Вы же Вера, в конце концов, ну поверьте мне хоть раз на слово.

– На слово я не верю даже себе, поэтому всегда проверяю, – сказала я и открыла семнадцатую страницу. – В примечаниях написано, что методика у вас одна, по дате отгрузки, и под этим стоит ваша подпись. Значит, одна из двух страниц нас обманывает, и до конца следующей недели я хотела бы понять, какая именно.

Он посмотрел на помощницу, та посмотрела в ноутбук. В переговорной стало слышно, как гудит кондиционер. Секунд через двадцать он пообещал уточнить у бухгалтерии. Я записала в блокнот дату, к которой он уточнит, и подчеркнула ее два раза, не торопясь, чтобы он видел.

– Вера Игоревна, сорок миллионов в протокол ставим сейчас или ждем бухгалтерию? – спросил в лифте младший из моих аудиторов, встав на полшага дальше, чем встал бы рядом с кем-нибудь из своих.

– Ставим сейчас, с пометкой «ожидаем пояснений», – сказала я. – Если мы будем ждать, у бухгалтерии появится время придумать объяснение получше.

По отчеству меня зовут все в отделе, включая заместителя, который старше меня на восемь лет. Шутку про то, что с таким именем полагалось бы верить людям, я слышу от каждого второго финансового директора, обычно минуте на пятой, когда у него кончаются аргументы.


Вечером, когда собранный чемодан уже стоял в прихожей, я в последний раз открыла таблицу «Проект: эмоции» и проверила ее от начала до конца. Вкладок было пять: «цель», «критерии», «сроки», «бюджет» и «риски». В «сроках» стояли три недели начиная с двадцать шестого сентября. В «бюджете» была сумма, которую я откладывала с весны, разбитая по статьям вплоть до чаевых. А в «цели» стояло одно слово, «почувствовать». Три вечера подряд я его стирала и вписывала заново, потому что так и не смогла придумать, что поставить после него.

Город я выбирала взвешенной оценкой, как выбирают подрядчика на тендере. Критериев набралось семь, от погоды в конце сентября до цены перелета, и у каждого был свой вес. Сочи обошел Анапу на полбалла, а Светлогорск на два. Результатом я была довольна, пока не заметила, что у погоды вес двадцать пять процентов, хотя в черновике было двадцать. Пересчитывать я не стала. Объяснила себе, что в бархатный сезон погода и правда важнее цен, и закрыла вкладку, пока в голове не успела прозвучать мамина фраза. Я слышу ее с детства по любому поводу, от загара до упрямства: «Ты у нас сочинская».

Отель я выбирала тем же способом: свела в таблицу сорок вариантов по цене, отзывам и расстоянию до моря и отсекла все, где в отзывах дважды встречалось слово «шумно». После чего загнала этот список в чат с искусственным интеллектом. Он выдал лидера с погрешностью в пять процентов. По меркам аудита это был катастрофический провал, но из оставшихся вариантов этот был наименьшим из зол.

Кира позвонила по видеосвязи в начале одиннадцатого. Это она отправила меня за эмоциями, в августе, на своем дне рождения, после третьего бокала и при свидетелях. С тех пор она держалась как научный руководитель этого проекта.

– Покажи мне эту таблицу, я хочу увидеть это своими глазами, – потребовала она и придвинулась к камере так близко, что на экране остались нос и край бокала. – Я тебе в августе сказала одну простую вещь: тебе тридцать четыре, а ты живешь как сводная ведомость. Я не просила писать на это техническое задание.

– Ты просила меня поехать за эмоциями, и я еду, – отрезала я и развернула к ней ноутбук. – А как их получать без плана, я не знаю, и ты мне так и не объяснила, хотя я спрашивала дважды, причем один раз письменно.

Читала Кира долго и молча. Только раз она фыркнула, на вкладке «бюджет», где у меня отдельной статьей шли экскурсии, не больше двух.

– Тут нет главного, – сказала она наконец и постучала ногтем по экрану, прямо по вкладке «цель». – Ты едешь в Сочи в бархатный сезон, одна, с новым купальником, и у тебя в целях нет курортного романа. Вписывай отдельной строкой, прямо сейчас, пока я смотрю.

Спорить с Кирой после десяти вечера бесполезно, это я знаю по опыту. Я завела в «цели» новую строку «курортный роман». Под ней я сразу добавила критерии отбора кандидата, потому что цель без критериев у меня не принимают даже от подчиненных. Возраст от тридцати пяти до сорока пяти, высшее образование, профессия, связанная с цифрами. Не курит, читает что-нибудь, кроме новостей, приходит вовремя.

– Вера, – простонала Кира и откинулась на спинку дивана, так что в кадре остался только потолок, – ты сейчас написала вакансию. На такие вакансии откликаются те, кто идеально заполняет анкеты, и с ними потом умираешь от скуки на второй день. Ну хоть курение вычеркни, вдруг он окажется красивый.

– Курение я не вычеркну, это вопрос здоровья, и красота тут ничего не меняет, – ответила я. – А скуку нельзя измерить, поэтому в критерии я ее не внесу, у меня все пункты должны проверяться.


Такси пришло в половине пятого утра. Москва за стеклом была черной и мокрой, водитель молчал. Я как раз успела подумать, что первый пункт проекта выполнен, раз я еду, и что командировочного у меня в сумке на этот раз нет, и тут позвонил отец. Звонит он, когда ему приходит в голову новая затея, а приходят они к нему в любое время суток. Если я не отвечу, он позвонит маме, а мама перезвонит мне и будет молча ждать, пока я сама пойму, зачем она звонит.

– Верочка, не спишь? Мама сказала, что ты летишь в Сочи, и я сразу понял, что это знак, – начал отец без всякого «здравствуй», и по голосу было слышно, что он улыбается и ходит по кухне.

– Пап, я в такси, и если это новое дело, пришли мне его, пожалуйста, сообщением, – сказала я, заранее зная, что сообщения не будет.

– Слушай, есть теплоход, прогулочный, шестидесятых годов, стоит у знакомого в затоне. Это же готовое дело: восстанавливаем, катаем туристов, на палубе ресторан. Мне нужен партнер с головой, а самая светлая голова в нашей семье у кого?

– Папа, сейчас половина пятого утра, я еду в аэропорт, и я не вкладываю деньги в теплоходы, которые стоят в затоне, – сказала я тем ровным голосом, каким отказывают в кредите. – Пришли мне смету, оценку корпуса и хотя бы один расчет окупаемости, и через неделю я подробно объясню тебе, почему нет.

– Вот за это я тебя и люблю! Ты у меня в двенадцать лет пулю писала аккуратнее меня, и висты в три столбика, – засмеялся он, и я против воли улыбнулась своему отражению в темном стекле. – Сметы не будет, смета – это скучно, я тебе лучше фотографию пришлю, ты только посмотри, какая там рубка.

Фотография пришла через минуту. Белый борт в рыжих потеках, флаг на корме и отец на палубе, загорелый, в той самой кепке. В этой кепке он лет двадцать пять назад объявил, что мы едем на море на целый месяц. На море мы тогда поехали, а осенью из гостиной увезли пианино. Из всего того дня я помню только маму. Она долго протирала паркет на месте, где стояло пианино, хотя паркет был чистый. Ни отцу, ни мне она не сказала ни слова, а тряпку потом сложила вчетверо и все держала в руках, не зная, куда ее положить.

Я написала отцу, что рубка красивая, а корпус, судя по потекам, придется варить целиком, и пожелала удачи. Отвечать ему так, чтобы он услышал одобрение, которого нет, я научилась еще в школе. Он прислал поднятый большой палец и сердечко, и такси свернуло на эстакаду к аэропорту.


Сочи начался прямо у трапа, с тепла, которое легло на плечи, как чужая куртка. К одиннадцати я уже стояла на пляже отеля с ноутбуком под мышкой и договором аренды шезлонга в руке. Договор я дочитала до последнего пункта. В восьмом пункте обещали штраф за несданное полотенце в размере его стоимости, но цена нигде указана не была. Девушка на выдаче посмотрела на меня, как смотрят на первого за сезон гостя, дочитавшего до восьмого пункта. Полотенца у них, сказала она, никто не считает.

Галька оказалась крупной и горячей, на каблуках по ней было не пройти. До шезлонга я дошла босиком, с босоножками в руке, чувствуя ступнями каждый камень. Крем я нанесла по инструкции и поставила таймер на два часа. Море в тот день было такого цвета, что его хотелось внести в таблицу, хотя бы для того, чтобы как-то назвать. Я посмотрела на него один раз и открыла ноутбук: по графику у меня стояла сверка бронирований.

На соседнем шезлонге мужчина читал с планшета аналитику. Я видела заголовок про ключевую ставку и облигации федерального займа.

– Простите, что отвлекаю, но вы, кажется, единственный на этом пляже, кто читает что-то серьезнее меню, – сказал он и повернулся ко мне вместе с планшетом. – Я Стас, живу в этом же отеле, работаю финансовым аналитиком, и мне уже второй день не с кем обсудить ставку Центробанка.

– Меня зовут Вера, я аудитор, и ставку Центробанка обсуждать не буду, потому что у меня отпуск, – сказала я, но ноутбук закрывать не стала. – Хотя послушать могу, если коротко и без графиков.

За полчаса я узнала о нем больше, чем узнаю о кандидате на собеседовании. Тридцать восемь лет, экономический факультет, инвестиционная компания. Не курит, причем сказал об этом сам, когда мимо прошел человек с сигаретой, и поморщился ему вслед. Пункты закрывались один за другим, быстрее, чем я успевала их отмечать.

– Я понимаю, что это быстро, – сказал он и посмотрел на часы, хотя спешить нам обоим было некуда, – но в здешнем ресторане хорошая рыба, а у меня столик на половину восьмого. Я был бы рад поужинать с человеком, который не спрашивает, чем облигации лучше акций.

Я сказала, что свободна, и мысленно поставила галочку. Проект шел по графику, причем с опережением на один день.

Когда прозвенел таймер и я перевернулась, мне на глаза попался мужчина за стойкой пляжного бара. Он сидел с чашкой кофе лицом к морю и за все время ни разу не взял в руки телефон. На пляже в сентябре это заметнее, чем если бы он стоял на голове. Я отметила его, как отмечаю в чужом отчете строку, которая ни с чем не спорит, но выглядит слишком аккуратно. Потом вернулась к Стасу и облигациям.

Второй раз я увидела его вечером в лобби. Я спустилась в двадцать пять минут восьмого, в платье, купленном для проекта по статье «одежда». Он сидел в кресле у колонны с газетой, которую не читал, и поднял глаза ровно в ту секунду, когда я проходила мимо, с паузой, выверенной заранее, как у докладчика. Только у дверей ресторана я поняла, что запомнила цвет его рубашки, хотя совсем не собиралась.

Стас пришел на пять минут раньше и уже стоял у столика, когда я вошла. Рыба действительно оказалась хорошей. Вино он заказал, спросив моего мнения, и ни разу меня не перебил.

– На вкладе сейчас можно получить больше, чем дает половина фондов, которые я анализирую, – сказал он, когда принесли рыбу, и поправил нож, лежавший не совсем параллельно тарелке. – ПИФы дерут непомерный процент за управление. Клиентам я так не говорю, а вам скажу, вы все равно проверите.

– Проверю, но не сегодня, – сказала я. – Сегодня у меня по плану ужин, а не сверка доходностей.

Нож он за вечер поправлял еще дважды, оба раза так незаметно, что я обратила внимание. Ужин был безупречен, как отчет, подготовленный к проверке: придраться не к чему, и перечитывать не хочется.

– Спасибо за прекрасный вечер, Вера, – сказал он у лифта и нажал для меня кнопку вызова. – Завтра я на пляже с девяти, и если захочется продолжить разговор, вы знаете, где меня искать, а если не захочется, я тоже пойму.

Двери лифта закрылись в половине десятого, минута в минуту. Пока кабина ехала на мой этаж, я честно попыталась понять, что чувствую, и нашла только легкую скуку. Ее я тут же переименовала в предсказуемость и записала в плюсы. Предсказуемости в мужчинах мне не хватало всю жизнь, начиная с того, кто учил меня писать пулю.

В номере меня ждало сообщение от Киры:

Ну что, как первый день? Только не говори, что ты уже кого-то оценила по критериям.

Я ответила, что кандидат найден, соответствует почти всем пунктам и проводил меня до лифта в половине десятого. Кира прислала строку восклицательных знаков, а следом еще одно сообщение:

В половине десятого, Вера. Это не свидание, это продленка.


Спать в такое детское время я не умею даже в Москве. Я взяла телефон и спустилась в бар, чтобы посидеть полчаса с бокалом белого и разобрать день, пока он свежий. Бар был полупустой: пара у стойки, компания у окна, решавшая, ехать ли завтра в горы. Я села за угловой столик, откуда виден весь зал: привычка от переговорных, где важно видеть и дверь, и лица.

Он сидел у стойки. Пляж, лобби, бар – третий раз за день. И каждый раз он выглядел так, словно его только что поставили на это место и поправили свет. Рубашка была правильная, белая, рукава закатаны как раз настолько, чтобы это выглядело небрежно. Улыбка, которой он ответил бармену, тоже была правильная, той самой ширины, при которой она кажется искренней, и только пальцы в эту картину не укладывались: подставку под стаканом он, не глядя, перевернул раз пять. Правило у меня простое, выведенное годами работы: одно совпадение – случайность, два – повод присмотреться, три – это уже система. Все это складывалось в такую же гладкую картину, какую мне вчера показывал производитель пельменей, только у того она развалилась на четырнадцатой странице.

Я открыла в телефоне таблицу и нашла в «целях» вчерашнюю строку «курортный роман», под которой уже стоял Стас с одними плюсами. Ниже я завела еще одну строку. Подумала, как ее назвать, и написала слово, которым на проверках называю все, что не укладывается в модель: «аномалия». В соседней ячейке я начала перечислять, где его видела, и успела напечатать «пляж, лобби». Тут он поставил стакан на стойку, сказал что-то бармену и встал.

Мимо выхода и мимо компании у окна он шел через весь зал прямо к моему столику, не торопясь. Палец у меня так и остался на недописанной ячейке, курсор мигал после слова «лобби». Убирать телефон было поздно, экран он видел. Я взяла бокал, вспомнила, что допила его еще до того, как начала печатать, и все равно поставила его ровно на прежний мокрый круг на столе.

Глава 2 Артем. Сочи. 26 сентября

Аркадий Семенович вызвал меня в девять утра, и уже по времени я понял, что разговор будет о деньгах. О картах он говорит вечером, о людях за полночь, а утро у него отведено для бухгалтерии, в которой он, по собственному признанию, не понимает ничего. Кабинет у него на последнем этаже гостиничного комплекса, окна выходят на море и на парковку, и парковку он, по-моему, любит больше: на ней видно, кто к нему приехал. Когда я вошел, он сидел за столом над таблицей вероятностей, расчерченной от руки: сколько шансов, что придет нужная карта на флопе, на терне и на ривере, столбцы мелких карандашных цифр, выведенных много лет назад, когда он изучал покер. Так он думает. Кто-то ходит по кабинету, кто-то курит, а Профессор водит карандашом по цифрам, которые знает наизусть, и пересчитывает их в уме, словно проверяет, не изменилось ли что-нибудь в колоде за ночь.

– Садись, Артем, и не делай такое лицо, я тебя не ругать позвал, – сказал он, не поднимая глаз от листа. – У меня для тебя работа, причем такая, какой у тебя еще не было, и, если все сложится, последняя.

Последнюю работу мне предлагали раз пять, и каждый раз она оказывалась предпоследней. Неделю назад я в очередной раз пообещал себе уйти из игры. Обещание было твердое, я даже выбросил колоду, которую таскал в кармане куртки с весны, и купил новую только позавчера. Поэтому я сел, закинул ногу на ногу и стал ждать, чем он будет меня покупать.

В долги я влез сам, и винить тут некого. Профессор приводил ко мне игроков, я их раздевал, а потом проигравшему оставлял на такси, недобирал последний банк, иногда отпускал человека на середине вечера, потому что видел по рукам, что он играет на деньги, отложенные на что-то важное. Профессор свою долю получал с каждого банка, который я не взял, а значит, платил ее за меня я сам. За три года набежало столько, что я перестал считать. Вернее, считать я не перестал, память не позволяет, я просто перестал об этом думать. Платил я Профессору всегда в срок, даже в те месяцы, когда ненавидел его, потому что игрок, который тянет с долгом, за столом уже не игрок, а должник, и садятся с ним не играть, а получать.

Он протянул мне распечатку списка гостей с одной строкой, обведенной зеленым маркером. Москвичка, тридцать четыре года, заезд сегодня, выезд семнадцатого октября. Начальник отдела аудита в той самой консалтинговой фирме, которая перед большой сделкой проверяет гостиничный бизнес Профессора. Заключение по проверке в феврале, и подписывать его будет она.

– Бронь я увидел почти месяц назад и сначала решил, что мне показалось, – Профессор отложил листок и снял очки. – Потом навел справки. Мне от нее нужны не деньги, Артем, деньги у меня есть. Мне нужна ее подпись под чистым заключением, иначе банк не даст кредит, а без кредита сделки не будет.

– Так купите подпись, – сказал я, потому что это первое, что приходит в голову любому нормальному человеку. – Вы же всегда говорите, что у каждого есть цена, просто не все знают свою.

– У нее нет цены, я проверил, – он подвинул ко мне тонкую папку. – Долгов нет, ипотеку погасила досрочно, в казино не была ни разу в жизни, даже лотереи не покупает.

– Так не бывает, – сказал я, – у всех что-нибудь есть, хотя бы абонемент в фитнес, который человек оплатил и ни разу не сходил.

– Бывает, если человек всю жизнь проверяет других, – Профессор постучал пальцем по папке. – Я полвека смотрю на людей за столом и такого чистого досье не видел. Остается одно: она должна мне задолжать. А за стол она сама не сядет никогда, значит, нужен человек, который умеет усаживать за стол тех, кто не играет. Хорошего клиента случаю не доверяют, Артем, его делают.

Я открыл папку. Сверху лежала фотография с какого-то делового форума. Женщина в темном костюме у трибуны, волосы собраны так гладко, что ни одна прядь не посмела выбиться, взгляд в зал поверх очков. Ниже – ее отдел, ее должность, зарплата, примерная, но правдоподобная. Я листал и думал, что это самый скучный человек, которого мне когда-либо предлагали обыграть. Обычно Профессор приводил ко мне людей с азартом в глазах, с лишними деньгами и самоуверенностью. Таких видно с порога, и раздевать их почти не стыдно, потому что они сами за этим пришли. Здесь не было ни азарта, ни лишнего, одна ровная линия, как кардиограмма спящего. Легенду я выбрал там же, не выходя из кабинета: трейдер. Человек, который живет на цифрах, меньше всего похож на того, кто живет картами, и аудитору, подумал я, такая легенда должна понравиться больше остальных.

Тут Профессор назвал условие, и думать про скуку я перестал. Долг висел на мне с прошлой зимы, и честным путем я не отдал бы его и за десять лет. Этот долг он предлагал простить целиком, без всякой рассрочки. За одну подпись, которую поставлю даже не я.

– Как именно, решишь по ходу, – сказал он, пока я молчал. – Схему я тебе потом объясню, по частям, тебе целиком ни к чему.

– А если я не уложусь? – спросил я. – Три недели – это не так много, когда человек даже в лотерею не играет.

– Значит, уложишься в ее отпуск, другого срока у тебя нет, – сказал он спокойно, тем тоном, каким напоминают о сроке сдачи белья в прачечную. – Номер тебе дадут здесь же, в отеле, за мой счет, а то из твоего Дагомыса каждый день не наездишься, и она должна видеть тебя чаще, чем видит море.

На столе у него стояла фотография в старой деревянной рамке, повернутая к хозяину. Я видел ее только краем: море, кусок набережной, женщина в светлом платье, по прическе – начало девяностых. Сколько я хожу в этот кабинет, столько она там стоит, и ни разу я не видел ее лицом.

– Везет в картах тому, кому не везет в любви, – сказал Профессор, когда я согласился, и засмеялся собственной шутке. – Тебе, Артем, пока везет и там и там, вот ты и в долгах. Я не граблю. Я выигрываю. Учти, мне нужна подпись, которую я выиграю, а не украду, это разные вещи.


На пляже я сел в баре с чашкой кофе лицом к морю, а телефон оставил в кармане. Человек с телефоном выглядит занятым, а без него выглядит так, словно он кого-то ждет. Женщины замечают это раньше, чем ты сам успеваешь на них посмотреть. Это из той части ремесла, которую я учил долго и которую терпеть не могу, но работает она без осечек. За столом я давно слушаю то, что стоит за словами: как человек медлит перед ставкой, о какой карте молчит и о какой говорит слишком охотно. Через несколько лет так начинаешь слушать всех: официантов, соседей по лифту, себя самого, и уже не веришь, что кто-то может говорить просто то, что говорит.

Она пришла в одиннадцать. Москвичку видно издалека, даже если она в купальнике: по тому, как она несет сумку, по шагу, рассчитанному на асфальт. Эта несла ноутбук и договор аренды шезлонга, который читала на ходу. У выдачи полотенец она задала девушке какой-то вопрос. Девушка посмотрела на нее с таким изумлением, что я чуть не рассмеялся в кофе. Потом она сняла босоножки и пошла по гальке босиком. На третьем шаге она поморщилась так честно, что я перестал смеяться и начал смотреть.

Память у меня работает сама, я ее не включаю и не могу выключить. Она пила минеральную воду без газа, два стакана за два часа, лед не брала. Крем нанесла по таймеру, а когда таймер прозвенел, перевернулась, хотя загорать ей явно не хотелось. В ноутбуке у нее был открыт какой-то файл, и одну вкладку она открыла четыре раза, каждый раз что-то исправляла и закрывала. На море за два часа она посмотрела один раз. Я сидел и думал, что это либо очень несчастный человек, либо очень смешной, и склонялся ко второму. Пока что меня это устраивало.

Потом с соседнего шезлонга к ней повернулся мужчина с планшетом, и все стало сложнее. Подтянутый, лет под сорок, с часами, которые стоят точно столько, сколько положено стоить часам финансиста, и ни рублем больше. Через пять минут она закрыла крышку ноутбука наполовину, через десять – слушала. Я видел, как она кивает, и мне не нужно было слышать разговор, чтобы понять, что происходит. Она сверяла его по какому-то списку, и он проходил по всем пунктам. Такие, как он, проходят по всем пунктам, это их единственный талант. Он ни разу не посмотрел на море, только в планшет и на нее, и смеялся всегда на полсекунды позже, чем она заканчивала фразу. Так смеются люди, которые сначала проверяют, была ли это шутка.

За столом это называется просто: у противника пришла карта. Хорошая, скучная карта, с которой не выигрывают крупно, но и не проигрывают. Я заказал второй кофе и стал думать, как играть против человека, который ничем не рискует. Обычно за столом я знаю, чего человек боится: проиграть, показаться жадным, уйти первым. Чего боится она, я не понимал. Похоже было, что она боится вообще всего, и поэтому заранее все посчитала.

В лобби я ждал ее с газетой. Газету я не читал, я смотрел на шаги: от лифта до колонны ей нужно было двенадцать, и на девятом я поднял глаза. Это тоже ремесло, пауза перед взглядом, отмеренная так, чтобы тот казался нечаянным. Она прошла мимо в синем платье, не замедлив шага, но у дверей ресторана один раз оглянулась, и я записал себе очко.


Из ресторана она вышла в половине десятого, и финансист проводил ее до лифта, как провожают до такси коллегу после корпоратива. Я подождал, сидя у стойки, и через двадцать минут она спустилась одна, с телефоном в руке. Села за угловой столик, откуда виден весь зал, и сразу уткнулась в телефон. Тогда я поставил стакан, сказал бармену, чтобы он сделал ей бокал того же белого, и пошел.

– Простите, что нарушаю ваше уединение, – сказал я, остановившись у ее столика с той улыбкой, которая обычно открывает мне двери, а иногда и кошельки. – Мы сегодня, кажется, весь день ходим одними маршрутами, и я подумал, что было бы невежливо и дальше делать вид, что мы друг друга не замечаем.

– Одними маршрутами ходили вы, а я ходила своими, – сказала она, не убирая телефона и глядя на меня так, как, наверное, смотрит на сомнительную проводку. – С одиннадцати до часу вы сидели в пляжном баре и за два часа ни разу не взяли в руки телефон.

– Я в отпуске, а в отпуске телефон, между прочим, вреден для зрения, – начал я, но она продолжала тем же ровным голосом, даже не сделав паузы:

– В двадцать пять минут восьмого вы читали газету в лобби и за все время не перевернули ни одной страницы. А теперь вы здесь, и, я уверена, только что заказали мне вино.

Бармен как раз поставил перед ней бокал. Она подвинула его на край стола, к салфетке, двумя пальцами, за ножку. Я уже открыл рот, чтобы назвать ее по имени-отчеству, которое знал из папки, и вовремя прикусил язык. Это была бы последняя ошибка за вечер, после которой она вызвала бы охрану, и была бы права.

– Хорошо, вы меня поймали, вы мне понравились еще на пляже, – я развел руками и сел напротив, раз уж меня не прогнали. – Вы единственный человек на этом курорте, который читает договор аренды шезлонга до конца, а такие люди попадаются раз в жизни.

– Тогда вы знаете про восьмой пункт и полотенце, – сказала она. – А чем вы занимаетесь, когда не следите за людьми, которые читают договоры?

– Отдыхаю, как все здесь, работа у меня такая, что от нее нужно иногда отдыхать.

– Какая именно работа? Вы сказали «такая», и это пока единственное слово, которое ничего не объясняет. Вы живете в этом отеле или приходите в этот бар из другого?

– Я консультант, если вам нужно слово для протокола, – сказал я, потому что это слово ничего не значит и годится на все случаи.

– По каким вопросам?

– По разным, в основном по тем, в которых люди не хотят разбираться сами, а юристу платить жалко.

– Тогда кто ваши клиенты, если вопросы у них разные? Частные лица, компании, гостиницы? – она чуть наклонила голову. – Вы выставляете счета или берете наличными, и если наличными, то кто у вас ведет учет?

На каждый мой уклончивый ответ у нее находился следующий вопрос, и каждый следующий рос из того, что я не договорил в предыдущем. Она не повышала голоса и ни разу не улыбнулась. Так налоговая разбирает декларацию, в которой не сходится одна строка, и я впервые в жизни почувствовал себя этой строкой. Длилось это две минуты, не больше. Потом она положила телефон экраном вниз и посмотрела на меня в упор.

– Пляж, лобби, бар, – сказала она. – Три совпадения у меня называются системой. Вы мне что-то продаете? Если таймшер, то сразу скажу, что я не покупаю недвижимость, которой владею две недели в году, а если криптовалюту, то тем более, этим у меня занимается другой отдел.

Я засмеялся, потому что больше ничего не оставалось. Сказал, что продаю только хорошее настроение и что оно сегодня, похоже, не в ее вкусе. Она вежливо со мной согласилась. Бокал так и стоял на краю стола нетронутый, когда я уходил.

Проигрывать я умею, это первое, чему учит стол. Но в этом проигрыше было что-то давно знакомое, неприятно детское, и узнал я это уже в коридоре. Пока ты выигрываешь, на тебя смотрят во все глаза. Стоит проиграть, и смотреть перестают, сразу, будто выключили свет. Она смотрела мне в спину, я это чувствовал, но так, как смотрят на закрытую папку.


Профессор не спит до двух, и в половине двенадцатого я застал его на террасе с чаем и все тем же листком. Я рассказал как было, ничего не приукрашивая. Приукрашивать перед ним бесполезно: ложь он видит так же, как крапленую карту, по крошечной неровности на краю.

– Две минуты, – повторил он и засмеялся, сначала тихо, потом в голос, так что официант в дверях оглянулся. – Тебя, Артем, раздели за две минуты, и ты еще жалуешься. Да я бы за такое зрелище сам заплатил. Ты подошел к ней со словами, а она живет цифрами. Такие не ведутся на слова. Такие ведутся на расчет.


Страницы книги >> 1 2 3 | Следующая
  • 0 Оценок: 0


Популярные книги за неделю


Рекомендации