Читать книгу "Знала бы прикуп"
Автор книги: О. Палёк
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Глава 5 Вера. Сочи. 29 сентября – 1 октября
Второе свидание я готовила три дня, если считать ночь перед договором. Столик в рыбном ресторане на набережной был заказан на половину восьмого, у окна, с видом на закат. По прогнозу закат начинался в девятнадцать пятьдесят две, и я проверила прогноз дважды, утром и в обед. Темы я расписала заново, с учетом прошлых ошибок: путешествия, книги, детство без олимпиад. Платье я надела шелковое, светлое, купленное в Москве по статье «одежда» специально для этого вечера. План я отправила ему в обед, как и в прошлый раз.
Он пришел вовремя, сел, поздоровался и протянул руку ладонью вверх.
– Покажите мне план, пожалуйста, только целиком, с приложениями, – сказал он тем деловым тоном, каким, наверное, я сама прошу у клиента первичку. – Я его вчера читал на телефоне, и мне показалось, что там есть нарушения, но на маленьком экране я мог ошибиться, а обвинять вас в нарушениях без документов я не хочу.
Я дала ему распечатку, потому что все еще думала, что он шутит. Он достал ручку и начал читать, по пунктам, и на полях появились пометки.
– Пункт первый, ресторан, – он постучал ручкой по строке. – Нарушение: в этом ресторане рыбу привозят замороженную, я знаю повара.
– Вы знаете повара в каждом ресторане Сочи или только в тех, которые выбрала я? – спросила я.
– Только в хороших, а этот слывет хорошим, – сказал он и перешел к следующей строке. – Пункт второй, закат: по прогнозу он в девятнадцать пятьдесят две, но из этого окна его не видно, его закрывает пирс, вы проверяли? Пункт третий, темы для разговора. Нарушение существенное: в списке нет ни одной темы, на которую вам самой было бы интересно говорить, я это вижу по тому, как они сформулированы. Предлагаю устранить. Тут в двух кварталах есть место, где пекут хачапури, и закат оттуда видно с пляжа целиком. Пойдемте, пока он не начался без нас.
Вот тут я и взорвалась. Не громко, я вообще не умею громко, но так, что официант, шедший к нашему столику с меню, развернулся и ушел обратно.
– Я три дня строила этот вечер, – сказала я так холодно, что сама себя не узнала. – Я выбирала ресторан по отзывам, я смотрела время заката, я писала темы, чтобы нам не пришлось молчать, потому что в прошлый раз мы молчали, и я потом полночи думала, хорошо это или плохо. Вы взяли мой план и за четыре минуты сделали из него посмешище, и при этом вы, видимо, уверены, что оказали мне услугу.
– Оказал, – сказал он, и смеха в нем не было совсем. – Вы и этот вечер сейчас проверяете, Вера, сидите и ищете, где у него не сходится, и, кажется, уже нашли: это я.
– Я проверяю то, что сама подготовила, и в моей профессии это называется ответственностью, а в вашей, видимо...
– А он и не сойдется, – перебил он и положил ручку поверх распечатки, – потому что он общий, в нем есть еще я, а меня в ваших таблицах нет и не будет, сколько бы строк вы под меня ни завели.
Мы смотрели друг на друга через стол, и я впервые увидела, что он злится. Злился он не так, как злюсь я, холодея и перечисляя, а так, как горит сухая трава: сразу и весь. Мне захотелось уйти, и я даже взялась за сумку. А потом подумала, что если уйду, то он окажется прав, и я буду знать это всю ночь.
– Хорошо, – сказала я, вставая. – Ведите меня к вашим хачапури, но если закат с пляжа не видно, я этот вечер вам не засчитываю.
Закат с пляжа было видно целиком. Хачапури нам отдали в бумаге, горячими, и есть их пришлось на гальке, руками, потому что вилок там не давали в принципе. Есть руками красиво я не умею. Я поняла это на первом же куске, когда масло потекло по запястью, а сыр потянулся нитью от губ до самого подола. Шелковое платье было светлое. Он ел рядом совершенно спокойно, разламывал лодочку, макал корку в желток, и ему было все равно, как он выглядит. А мне не было все равно, и это открытие испугало меня сильнее, чем пятно на шелке. Мне было важно, как я выгляжу в его глазах.
Он протянул мне салфетку, ничего не сказав. Салфетку я взяла, тоже молча, и минут пять мы ели и смотрели, как солнце садится в воду, ровно туда, куда оно садится на всех открытках.
– Платье жалко, – сказал он наконец, глядя на море, а не на меня. – Оно красивое, и вам в нем хорошо, я это еще в ресторане хотел сказать, но вы тогда были заняты тем, что меня ненавидели. Пятно отстирается, если сразу засыпать солью, я серьезно, я однажды так спас рубашку после вина.
– Я вас не ненавидела, я была возмущена нарушением договоренностей, это разные вещи, – ответила я и вытерла пальцы. – И не надо меня утешать, я прекрасно знаю, как я сейчас выгляжу, у меня сыр на подбородке, и вы на него смотрите уже минуту.
Он засмеялся и стер сыр пальцем, так быстро, что я не успела отстраниться. Потом мы шли обратно по набережной, и я молчала и злилась. Злилась на его фонтан, который нельзя заткнуть: он вспыхивает от ерунды, говорит все, что думает, и через пять минут уже смеется, как будто ничего не было. Так жить нельзя, думала я. Так жить нельзя, а он живет, и, судя по всему, ему хорошо. Пятно я дома засыпала солью. Оно отстиралось.
Про хачапури я Стасу ничего не рассказала, а он пригласил меня в дендрарий на следующий день, к десяти утра, и пришел без пяти десять. Все было по графику: южная часть парка до обеда, северная после, фуникулер между ними. Стас был пунктуален и внимателен, носил за мной бутылку воды и знал латинские названия трех деревьев, которые прочитал на табличках раньше меня. На скамейке у пруда он открыл планшет.
– Хотите, покажу вам свой портфель? – спросил он с той интонацией, с какой другие мужчины предлагают показать фотографии из армии. – Я его никому не показываю, но вы аудитор, вам можно, и мне, честно говоря, интересно мнение профессионала.
– Только если вы не обидитесь на замечания, я их пишу даже друзьям, – сказала я.
– На замечания профессионала не обижаются, на них зарабатывают, – сказал он и развернул ко мне экран. – Диверсификация по трем осям, три года работы, максимальная просадка от пика к дну по закрытию дня – четыре и восемь десятых процента. Не «пять», а четыре и восемь десятых. Разница кажется вам незначительной ровно до того момента, когда она перестает ею быть.
Он показал мне портфель целиком, со всеми позициями. Пока я смотрела, он пошутил про биржу, и я засмеялась из вежливости, а он засмеялся следом, на полсекунды позже меня. Я заметила это еще за ужином и тогда не придала значения. Теперь поняла: он сначала проверяет, была ли это шутка, и только потом смеется, как сверяют подпись с образцом. Портфель был аккуратный, без перекосов, и я сразу заметила одну позицию, которая с весны потеряла почти треть. Об этой позиции он говорить не стал, пролистнул ее быстро, с тем лицом, с каким перелистывают неудачную фотографию.
Где-то между южной частью и северной я проверила телефон, а потом еще раз, у фуникулера. Потом в кафе, где Стас рассказывал о дивидендах, я положила телефон на стол экраном вверх и увидела, что Стас это заметил. К обеду я поняла, что весь этот безупречный день жду сообщения от другого человека. Сообщение не пришло. Я написала Кире, что дендрарий прекрасен, а Стас внимателен, и через минуту получила ответ:
У тебя хедж интереснее основного актива. Признай уже.
Я не признала. Я написала, что хедж для того и существует, чтобы держать его в стороне, и убрала телефон в сумку, на самое дно. Стас тем временем увидел у выхода из парка Артема, который покупал мороженое у ларька, и кивнул ему через всю аллею. Кивок был безупречно вежливый, из тех, какими встречают в лифте курьера. Так держатся с человеком, в котором не видят угрозы.
– Ваш знакомый из автобуса, – сказал Стас, когда мы вышли за ворота, и в голосе у него было сочувствие, которое ему очень шло. – Я таких видел на работе: много обаяния, много разговоров, а что за этим стоит, обычно выясняется позже, чем хотелось бы. Вы, конечно, сами разберетесь, вы профессионал, просто будьте осторожны.
Я поблагодарила за заботу. Подумала, что Стас ошибается, а потом подумала, почему я так подумала, и думать на эту тему перестала до самого вечера.
В тот же вечер, в одиннадцатом часу, Артем написал:
Вы когда-нибудь купались ночью?
Я ответила, что нет и не собираюсь. Через двадцать минут я стояла на пустом пляже в купальнике под платьем и перечисляла ему причины, по которым в ночное море заходить нельзя.
– Течения, которых не видно, – загибала я пальцы, стоя у самой кромки, куда доходила пена. – Медузы, которых тоже не видно. Темнота, в которой не понять, куда плыть, если тебя развернуло. И переохлаждение, потому что в конце сентября вода ночью на несколько градусов холоднее, чем днем, я смотрела. Мне продолжать или этого достаточно?
– Достаточно, вы меня убедили, плавать мы не будем, – сказал он серьезно и снял футболку. – Предлагаю компромисс. До колена. Течений там нет, медузы у берега не живут, темноту видно, а колено от переохлаждения еще никто не умирал, я узнавал.
Я зашла по колено. Вода была теплее воздуха, черная, с белой пеной у ног, и камни под ступнями были гладкие и скользкие.
– Теперь до пояса, – сказал он из темноты, стоя уже глубже. – Это не я придумал, это у меня вопрос дня, по договору, вы обязаны ответить честно и полностью. Вопрос такой: вам сейчас страшно или хорошо?
Я хотела сказать «страшно», потому что это было бы честно. А потом поняла, что честно было бы сказать «хорошо», и шагнула вперед, до пояса, и дальше, и вода сомкнулась над плечами, и я засмеялась. Засмеялась громко, некрасиво, во весь голос, так, как не смеялась, наверное, со школы. Звук был такой незнакомый, что я сама его испугалась и закрыла рот ладонью, мокрой и соленой. Артем стоял в воде рядом и смотрел на меня так, словно я сделала что-то очень важное, о чем он давно знал.
Он подошел совсем близко. Я видела в темноте его лицо, мокрые ресницы и каплю на подбородке, и чувствовала, что он сейчас меня поцелует, и не знала, что сделаю. А он остановился. Постоял, отвел с моей щеки мокрую прядь и отступил на шаг. Ни слова не сказал, просто повернулся и поплыл к берегу.
Мы долго сидели на гальке, пока у меня не застучали зубы, и говорили о неважном, о медузах и о том, что соль на губах держится до утра. Потом у него зазвонил телефон, который он оставил на футболке. Экран светился в темноте, и я, выходя из воды, прочитала две буквы с точками: «А. С.». Он посмотрел на экран и сбросил вызов. На одно мгновение лицо у него стало чужим, жестким, как у человека, которому напомнили о счете, о котором он хотел забыть. Потом он улыбнулся, протянул мне полотенце и спросил, засчитываю ли я вечер. Я засчитала, и он, кажется, обрадовался этому больше, чем закату.
Кира позвонила, когда я поднималась в номер, мокрая, с песком в босоножках. Я ответила, потому что, если не ответить Кире после полуночи, она решит, что меня похитили. Тогда она позвонит в полицию, маме и в отель, именно в таком порядке.
– Ты где? У тебя голос странный, – сказала она и сразу перешла на шепот, хотя шептать ей было не от кого. – Подожди, ты смеешься? Вера, ты смеешься, я слышу, не отпирайся, ты смеялась перед тем, как взять трубку, я тебя двадцать лет знаю, ты так не смеешься, ты так вообще не умеешь.
Я сказала, что купалась в море и что это было по договору. Кира долго молчала, а потом сказала, что ей надо выпить, и отключилась. В номере я открыла таблицу и в графе «аномалия» дописала: «А. С. – ?» Больше я ничего не написала, потому что не знала, что писать, и это было для меня так же непривычно, как собственный смех.
Игру он объявил на следующее утро, за завтраком, при Стасе. Подошел к нашему столику на террасе, поздоровался со Стасом за руку и сказал, что обещал мне партию в преферанс и хотел бы сдержать слово. Про договор не прозвучало ни слова, пункт о конфиденциальности он соблюдал строже меня.
– Для преферанса нужен третий, – сказал он и посмотрел на Стаса с тем простодушием, за которым у него, как я уже знала, всегда что-то пряталось. – Вы, случайно, не играете? Я спрашиваю, потому что на этом курорте найти человека, который знает, что такое вист, сложнее, чем свободный шезлонг в августе.
– Играю, – сказал Стас и отложил вилку. – Я в университете обыгрывал всех, у нас на курсе была целая лига, и я ее всю учебу держал, а до диплома из той лиги, между прочим, дотянул я один, остальные вылетели кто за прогулы, кто за преферанс.
Я согласилась сразу, раньше, чем успела подумать. Преферанс – это мое поле, пулю я пишу с двенадцати лет. В институте я играла по пятницам в общежитии и выигрывала у мальчиков с мехмата, которые были уверены, что девочки не умеют считать расклады. На этом поле мне не нужно было ничего бояться. Стас принял вызов с плохо скрытым удовольствием. Я видела, как у него разгладилось лицо: для него это был шанс выиграть меня у соперника на моих же глазах, честно, по правилам, которые он знает. Он сам предложил поднять ставку за вист, «чтобы было интересно», и назвал сумму. Артем пожал плечами и согласился так легко, как соглашаются оставить мелочь на чай.
Договорились на завтра, на семь вечера, на террасе. Я пила кофе и смотрела на обоих своих активов за одним столом. Один сидел прямо, с салфеткой на коленях, второй развалился на стуле и крутил в пальцах чайную ложку, причем так, что она ни разу не звякнула о блюдце. И я с досадой заметила, что хочу, чтобы завтра выиграл не тот, кто подходит мне по критериям.
Стас достал телефон, записал в календарь «преферанс, 19:00, терраса» и поставил напоминание за час.
– Я никогда не проигрывал, – сказал он, убирая телефон, и улыбнулся мне той улыбкой, которой улыбаются, когда уверены в результате. – Так что, Вера, болейте за меня, хотя болеть, в общем, и не придется.
Я кивнула. Говорить я ничего не стала, но про себя отметила, что он ошибается. Вчера в дендрарии я видела его портфель, и в нем была позиция, которая с весны потеряла почти треть, и пролистнул он ее очень быстро.
Глава 6 Вера. Сочи. 2 октября
На террасе отеля нам поставили круглый стол под лампой, подальше от музыки, и официант принес три чашки кофе и пепельницу, которой никто не воспользовался. Колоду принес Стас, новую, в целлофане. Артем пришел с пустыми руками и сел спиной к морю, хотя место с видом было свободно. Пулю я взялась вести сама, никого не спрашивая. Расчертила лист из блокнота на три сектора, вписала в середину ставку и только потом подняла глаза. Оба смотрели на меня: Стас с одобрением, Артем с тем интересом, с каким смотрят на человека, который сам взял на себя самую скучную работу.
Запись для меня – та же ведомость. Гора, пуля, висты, все по своим графам, все сходится, если не врать. За кухонным столом в нашей старой квартире отец учил меня писать пулю, когда мне было двенадцать. Он играл с соседом и с мамой, а я сидела рядом с карандашом и вела запись. Через месяц он сказал, что так аккуратно у него пулю не вел никто. Даже в санатории, где он, по его словам, однажды выиграл холодильник. Холодильник, кстати, потом продали. Мама в эти вечера сидела с нами, играла третьей, хотя карт не любила, и всегда первой говорила «пас». Я тогда думала, что ей просто не идет карта. Теперь, когда я вспоминаю ее лицо над веером карт, мне кажется, что пасовала она не из-за карты.
Играла я так, как меня учили: точно и без лишнего. Игру брала только наверняка, на взятку вперед. Если на руке не было верных шести, я пасовала, даже когда Стас поднимал бровь. Стас играл правильно, по учебнику, и через каждые три сдачи вспоминал университетскую лигу. Артем играл быстро, почти не глядя в карты, и все время что-то говорил. Через час он посмотрел на мою запись, потом на меня и улыбнулся.
– У нас на курсе был один такой, тоже все время болтал за столом, – сказал Стас, не отрывая глаз от своих карт. – Думал, что сбивает соперников, а на самом деле сбивал только себя, и к концу второго курса играл со мной уже только на интерес, потому что на деньги с ним никто не садился. Я тогда понял, что в преферансе главное – дисциплина, а все остальное от лукавого.
– Дисциплина – это прекрасно, – согласился Артем и сказал «пас». – Только в карты, к сожалению, играют с людьми, а люди, Стас, то и дело делают что-то недисциплинированное, и это самое интересное, что в них есть.
Стас вежливо улыбнулся, как улыбаются собеседнику, который сморозил глупость, но не со зла. Я пасанула следом и подумала, что они разговаривают поверх моей головы и что мне это почему-то любопытно, хотя должно быть обидно.
– «Раз» не говорите без железных шести взяток на руке, на восьмерной не вистуете, закладываетесь на четыре-ноль и в прикуп не верите вообще, – сказал он, тасуя колоду так неловко, что одна карта выскользнула на стол, и он смущенно вернул ее в колоду.
– Это называется осторожностью, и в преферансе она пока никому не вредила, – сказала я, не поднимая глаз от записи.
– Так играют старики на катранах, которые сорок лет сидят за столом и ни разу не проиграли больше, чем собирались. Вы где этому научились, Вера, в Москве так уже никто не играет?
– Меня папа учил, – сказала я и сама удивилась, что ответила так коротко. – А его научил кто-то еще, он никогда не говорил кто, только что это был очень хороший игрок и что тот ни разу в жизни не рискнул.
Артем кивнул и больше ничего не спросил, но сдавать стал медленнее, и я видела, что он что-то запоминает.
Решающая для меня сдача пришла на третьем часу. Я развернула карты и увидела мизер, почти чистый, какой приходит раз в несколько вечеров: семерка, восьмерка и десятка пик, семерка и девятка треф, семерка и девятка червей, и только в бубнах у меня лежали семерка, девятка и дама. Если мизер пройдет, я запишу себе десять в пулю и закрою ее раньше всех, а если поймают, сяду, и сяду крепко.
Я считала. Сначала быстро, по привычке, потом медленно, перебирая варианты, как перебирают строки в акте сверки, пока не найдется ошибка. Мизер был крепкий, и опасность в нем была только одна, бубновая дама: если восьмерка, десятка и валет бубен окажутся на руках у соперников и лягут удачно для них, даму поймают на третьем заходе в масть, а если хоть одна из этих карт придет мне в прикупе, мизер станет чистым. Шансы, что меня поймают, были маленькие, я пересчитала их дважды, и любой игрок за любым столом упал бы на этот мизер не раздумывая. Но маленькие шансы – тоже шансы, и все решали две карты в прикупе, которых никто за этим столом не видел.
Знал бы прикуп – жил бы в Сочи. Отец повторял эту поговорку каждый раз, когда проигрывал, и каждый раз смеялся. Я сидела в Сочи, на террасе с видом на море, и не знала прикупа, и мне было смешно и страшно одновременно. Карты у меня в руке стали влажными по краю, и я заметила, что держу их так, как когда-то держала отцовские, двумя руками, чтобы не рассыпать.
Я спасовала. Прикуп открыли, там были восьмерка бубен и туз треф, мизер был чистым. Артем посмотрел на него, потом на меня, и ничего не сказал, и за это я была ему благодарна. Только через несколько сдач, сгребая карты, он сказал вполголоса, так, чтобы не слышал Стас, что я ее правильно посчитала и правильно не поверила. Прикуп, сказал он, никогда не бывает правильным или неправильным, он просто лежит, и все. Я спросила, что же тогда в нем правильно. Он ответил, что правильно бывает только то, что ты делаешь, пока его не видишь.
Стаса разгромили так методично, что я, ведя запись, сначала не поверила собственным графам. Артем вистовал против него раз за разом, даже там, где по учебнику вистовать нельзя, и раз за разом сажал без одной-двух взяток. Он, казалось, заранее знал, какой у Стаса расклад, и только к концу второго часа я поняла откуда: заказывая, Стас всякий раз выравнивал веер, пока карты не вставали ровно, как нож у тарелки, а Артем смотрел на его веер чаще, чем в свой. Стас багровел, пересчитывал взятки и говорил про статистику. Потом сам предложил поднять ставку.
– Карта повернется, – сказал Стас, и я увидела, что у него покраснели уши. – Отыграться можно за час, если она пойдет, а она пойдет, я это знаю, закон больших чисел еще никто не отменял.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!