Читать книгу "Знала бы прикуп"
Автор книги: О. Палёк
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
– И что мне, приходить к ней с калькулятором? – спросил я, потому что злился, и злился сильнее, чем стоило злиться на работу. – Она меня уже записала в мошенники, Аркадий Семенович, причем в мелкие, которые продают таймшеры.
– Не с калькулятором, – Профессор сложил листок вчетверо и убрал во внутренний карман. – Дай ей что-нибудь посчитать. Задачу, которую она захочет решить сама. И выбрось все, что ты выучил про женщин, оно тебе здесь не пригодится. Времени у тебя три недели, это много, если не тратить его на улыбки.
– А финансист? – спросил я, потому что тот не шел у меня из головы весь вечер. – Он ее до лифта провожает, Аркадий Семенович, и она ставит ему галочки, я сам видел, как она кивала, у нее на лице было написано, что он ей подходит.
– Подходит, значит, будет мешать, – Профессор пожал плечами. – Финансисты играть не умеют, Артем, они умеют только считать волатильность и думают, что это одно и то же. Когда придет время, ты ей покажешь разницу. А пока не трогай его, пусть он ей наскучит сам, это у них хорошо получается.
Он допил чай и поднялся. Уже в дверях террасы он обернулся и посоветовал мне выспаться. Невыспавшийся игрок, сказал он, видит на столе то, чего там нет, а ему нужно, чтобы я видел то, что там будет.
Я шел к себе по набережной, мокрой после поливальной машины. Думал о том, что он прав и заготовки придется выбросить, что долг никуда не делся и что первый раунд я проиграл всухую. Но думал я об этом как-то вполуха. На самом деле меня занимало другое. Когда я уходил, она взяла телефон и что-то напечатала, быстро, не глядя на меня. Я помнил, как двигался ее палец, три коротких касания и запятая перед ними, но экрана не видел, и до самого отеля перебирал слова из трех букв, которыми аудитор могла бы назвать человека вроде меня. Ни одно мне не понравилось, а самое подходящее не понравилось больше всех.
Глава 3 Вера. Сочи. 27 сентября
Отчет по первому дню я написала в половине седьмого утра. Сидела на балконе с кофе из гостиничного чайника, в котором плавала накипь. Плечи у меня горели, хотя крем я наносила строго по таймеру. Отчеты я пишу всегда, даже если проверка неофициальная и читать их буду только я. Память приукрашивает, документ нет. В «целях» под строкой «курортный роман» теперь стояли два объекта. Объект «С»: соответствие критериям девяносто четыре процента, единственный минус – читает аналитику за ужином. Объект «А»: аномалия, вероятная цель – что-то продает, скорее всего, таймшер или криптовалюту, рекомендация – дистанция.
Ужин со Стасом я разобрала отдельно, и разбор вышел коротким. Он пришел вовремя, заказал рыбу, которая оказалась свежей, и сорок минут объяснял мне, почему корпоративные облигации лучше, чем вклады. Объяснял он хорошо, я даже узнала одну вещь, которой не знала. В половине десятого он проводил меня до лифта, нажал кнопку и больше ничего не попытался сделать. Я поставила ему плюс за надежность и зевнула так, что заслезились глаза. Зевоту я списала на ранний подъем.
Про бар я написала Кире еще ночью, коротко и по пунктам, и утром нашла ответ:
Аномалия – это и есть эмоции. Ты поехала за ними и бежишь от единственного, что их вызвало.
Я ответила, что от мошенников не бегут, от них уходят, предварительно сохранив переписку. Кира прислала смеющийся смайлик и голосовое на три минуты. Я включила его, пока одевалась, и пожалела уже на первой фразе.
– Слушай, только не убивай меня, но я перечитала твое сообщение, и там нет ни одного слова про то, что он тебе неприятен, – говорила Кира на фоне чего-то шипящего, похоже, она жарила сырники. – Там есть пляж, лобби, бар, рубашка, причем рубашка дважды, и что он заказал тебе вино. Вера, мошенникам не описывают рубашки. Их сдают в полицию и забывают. А ты его запомнила по минутам, и это, извини, называется по-другому, я даже не буду говорить как, ты сама знаешь.
Дальше было еще две минуты про сырники и про то, что Стас звучит как человек, с которым хорошо оформлять ипотеку. Я выключила голосовое на середине и пошла завтракать. Кира, как обычно, была права наполовину, и я так и не решила, на какую именно.
Экскурсию на чайные плантации я забронировала еще в Москве, это была первая из двух разрешенных бюджетом. Стас за завтраком узнал об этом и спросил, можно ли ему присоединиться, причем спросил тем тоном, каким просят разрешения подключиться к чужой конференции. Я разрешила. Кроссовки я взяла в Москве специально для этой экскурсии. Это было единственное решение за утро, о котором я потом ни разу не пожалела. В автобусе Стас сел у окна, открыл планшет и показал мне график экспорта чая за десять лет. Я смотрела на горы и думала, что график, в сущности, симпатичный, а горы ничего не объясняют, зато их не нужно понимать.
Мужчина из бара вошел в автобус последним, когда водитель уже закрывал дверь. Сел через проход и кивнул мне, как кивают соседу по лестничной клетке. Экскурсоводу он сказал, что билет купил вчера вечером, на тот же тур, что и я. Скрыть это он даже не попытался. Рубашка на нем была вчерашняя, белая, только мятая, с пятнышком на манжете, и это меня неожиданно успокоило: у идеальных людей рубашки не мнутся, а у мошенников тем более. Я отметила про себя, что для мошенника это непрофессионально, а для человека, который за мной следит, слишком откровенно, и обе версии мне не понравились.
Стас его не замечал, демонстративно и старательно, как не замечают официанта, который принес не то блюдо. Но на смотровой площадке экскурсовод сказала, что до верхней беседки ровно сто восемьдесят ступенек, и мужчина из бара повернулся к Стасу.
– Я бы поспорил, что их не сто восемьдесят, – сказал он легко, как предлагают сигарету. – Экскурсоводы округляют, это у них профессиональное, как у риелторов квадратные метры. Ставлю дегустацию на двоих, что их сто семьдесят шесть, а вы, если хотите, берите любое другое число.
– Сто восемьдесят, раз так написано на табличке, – ответил Стас с той снисходительностью, с какой отвечают на вопрос, ответ на который знает каждый. – Табличку, в отличие от экскурсовода, кто-то утверждал, и я предпочитаю данные догадкам.
Ступенек оказалось сто семьдесят шесть. Стас пересчитал их дважды, спускаясь и поднимаясь, и цифры сошлись. Дегустацию на двоих он купил молча и так же молча просидел ее всю, сжав губы. Я поймала себя на том, что смотрю на его сжатые губы с удовольствием, которое мне совсем не понравилось. Проигравшему полагается сочувствовать, тем более надежному активу. Пари было пустячным, но я поняла, что Стас его запомнит. А еще я заметила, что победитель за весь день не ошибся ни в одной цифре. Ни в цене дегустации, ни в высоте плантации над морем, ни в годе, когда здесь посадили первый куст. Экскурсовод дважды сверялась с ним, отложив свою бумажку. Свой выигрыш он, кстати, отдал мне и экскурсоводу, а сам пил воду из пластиковой бутылки. Когда я спросила, зачем было спорить на чай, который он не пьет, и откуда он знал про ступеньки, он пожал плечами.
– Я был здесь весной и пересчитал их, потому что иначе не умею: ступеньки, вагоны, окна в доме напротив, – сказал он и подвинул ко мне вторую чашку. – Ему было интересно, прав ли он, а мне – помню ли я их до сих пор, так что выиграли мы оба, просто он об этом пока не знает. Попробуйте вот этот, с чабрецом, он лучше, чем тот, который хвалила экскурсовод, она хвалит тот, который дороже.
На обратном пути Стас ушел вперед, к экскурсоводу, обсуждать экспортные пошлины, и сиденье рядом со мной опустело. Мужчина из бара пересел на него так естественно, что я не успела ни возразить, ни удивиться, и, едва сев, достал из кармана монету и пустил ее по костяшкам пальцев, туда и обратно, не глядя, как гоняют четки. Я решила, что лучшей возможности не будет, и взяла его в оборот, как беру клиента, который уже один раз соврал.
– Давайте начнем с простого, – сказала я, повернувшись к нему всем корпусом, чтобы видеть лицо и руки. – Как вас зовут, где вы живете и почему вы второй день подряд оказываетесь там, где я, хотя вчера вы мне обещали, что ничего не продаете?
– Артем, – он протянул руку, и я ее пожала, потому что не пожать было бы невежливо, и назвала свое имя, хотя подозревала, что он его уже знает. – Живу в Сочи, хотя родился не здесь, а хожу за вами потому, что хочу ходить за вами. Вы спросили прямо, и я отвечаю прямо: на этом курорте вы единственная, кого нельзя предсказать, а все остальные мне давно понятны.
– Меня как раз предсказать очень легко, я живу по плану, который у меня расписан в таблице, – сказала я и тут же пожалела, что сказала это вслух. – А вы вчера весь день ходили за мной, и мне хотелось бы знать, по чьему поручению и с какой целью.
– По своему, – сказал он, и монета у него в пальцах остановилась. – Цель у меня самая глупая из возможных: мне интересно, что вы сделаете дальше. Я обычно знаю, что люди сделают дальше, это у меня что-то вроде профессиональной болезни, а про вас не знаю, и мне это нравится больше, чем следовало бы.
Я записала бы этот ответ в графу «манипуляция», если бы он не прозвучал так буднично. Манипуляторы говорят красивее и смотрят в глаза. Он смотрел на монету.
– Хорошо, допустим, – сказала я. – Чем вы занимаетесь? Только не говорите «консультациями», вчера вы так и не смогли объяснить, кого и по каким вопросам консультируете.
– Работаю с вероятностями, – сказал он и улыбнулся. – Считаю, что скорее случится, а что вряд ли, и иногда на этом зарабатываю, а иногда, честно скажу, теряю, как все, кто этим занимается.
Трейдер, решила я. Это объясняло все сразу: цифры в голове, деньги без офиса, отпуск, который у него, похоже, не кончается. Объясняло и то, что на вопрос «где вы работаете» он не может ответить одним словом. Он не стал меня поправлять, и я засчитала это как подтверждение. Позже я узнаю, что молчание не подтверждает ничего, но тогда мне хотелось, чтобы хотя бы одна строка в его графе наконец закрылась.
– Тогда почему трейдер за два дня ни разу не взглянул в телефон? – спросила я. – У меня среди клиентов трое трейдеров, и все трое отвечают на звонки даже на похоронах.
– Рынок по выходным закрыт, а в выходные я тренирую силу воли, – сказал он. – Как видите, успешно, хотя вы мне сильно мешаете.
– Хорошо, тогда скажите, какая у вас сейчас позиция, без цифр, просто направление: вы покупаете или продаете?
– Сейчас я покупаю время, – ответил он без запинки, – и пока, честно говоря, не прогадал.
Ответ был готов заранее, и я отметила, что эту ловушку он видел еще от двери. Он выкручивался так остроумно и при этом так подозрительно честно, что я теряла нить. Пока мы говорили, его руки ни секунды не лежали спокойно: монета то ходила по костяшкам, то пряталась в кулаке, а когда он задумывался над ответом, пальцы хватали пакетик сахара, оставшийся с дегустации, и мяли его, пока не надорвали.
– Вчера вы сказали, что не покупаете недвижимость, которой владеете две недели в году, а криптовалюту тем более, – сказал он вдруг, слово в слово, с моей интонацией. – Я подумал, что это лучшая фраза, которую я слышал на этом курорте, и что я хочу знать, что вы еще не покупаете.
И засмеялся. Смех у него был короткий, с придыханием в начале, как будто он сам удивился тому, что ему смешно. Мне стало не по себе, потому что этот смех я уже где-то слышала, а где именно, вспомнить не смогла. Я открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, и поняла, что следующего вопроса у меня нет. Я не знала, что ответить человеку, который сидит напротив, а со мной такого не случается даже на защите отчета. Самое неприятное было в том, что мне это нравилось.
Спас меня Стас, который вернулся от экскурсовода с цифрами по экспортным пошлинам и обнаружил свое место занятым. Артем встал сразу, без всякой неловкости, и уступил ему сиденье с поклоном, которым в старых фильмах уступают даме.
– Возвращаю вам вашу соседку в целости, – сказал он Стасу и подмигнул мне, отчего мне захотелось его ударить. – Мы тут обсуждали недвижимость, но так ни до чего и не договорились, она очень придирчивый покупатель.
Стас сел, поправил ремень сумки на плече и до самого отеля рассказывал мне про пошлины. Я кивала в нужных местах. Все это время я чувствовала затылком, что через проход кто-то крутит монету, хотя звука не было никакого.
Вечером я гуляла по набережной одна, по плану, сорок минут перед сном. У старого пирса собралась компания местных парней, громкая и веселая, и среди них я увидела Артема. Он стоял на самом краю, у таблички «Прыгать запрещено», босиком и в мокрых шортах, и о чем-то спорил, судя по жестам, о деньгах.
Я остановилась. Внизу была черная вода, и сколько там глубины, не знал, по-моему, никто из спорящих. Он поднял руку, парни засвистели, и он прыгнул, легко и некрасиво, ногами вперед, просто шагнул с пирса в темноту. Пока он был под водой, я успела достать телефон и набрать «112». Палец уже лежал на зеленой кнопке, когда он вынырнул метрах в пяти и засмеялся, отплевываясь, тем самым смехом из автобуса. Он увидел меня и помахал рукой из воды.
– Вода теплая, Вера, честное слово, теплее, чем в бассейне, и глубина тут нормальная, четыре метра, я проверял еще в прошлом году! – крикнул он, и парни на пирсе захохотали.
– В прошлом году здесь, наверное, тоже висела табличка, – ответила я, не повышая голоса, но он услышал. – Табличку вешают потому, что кто-то уже прыгал до вас, и кончилось это иначе.
Я стерла номер и пошла дальше, не оборачиваясь, с таким ровным лицом, какое бывает у меня на защите отчета. Руки у меня при этом тряслись так, что телефон я убрала в сумку только со второго раза. До отеля было семьсот шагов, я их сосчитала, чтобы думать о чем-нибудь, кроме черной воды и того, как долго он под ней пробыл. Вышло около десяти секунд, хотя мне показалось, что минута. Четыре метра, которые он «проверял в прошлом году», проверить я не могла, а непроверенную цифру я не принимаю ни от кого, тем более от человека, который ради спора шагает в темную воду. Я не знала, что хуже: что он сделал это ради денег или что просто потому, что можно.
Ночью в номере я делала то, что делаю всегда, когда не могу уснуть: считала. Стас – надежный актив, доходность низкая, но предсказуемая. С ним будут ужины в половине восьмого, лифт в половине десятого и ни одной эмоции, ради которых я, собственно, сюда и ехала. Объект «А» – актив с высокой доходностью и такой волатильностью, к какой я не купила бы даже ОФЗ. Однако волатильность можно ограничить, если ее оформить. Двенадцать лет я объясняю людям, что опасна сделка без документа. Если у нее есть срок, условия и порядок выхода, ее можно контролировать. Тренажер, сказала я себе, прививка, контролируемая доза: две недели, после которых я вернусь в Москву человеком, который хотя бы знает, что это такое. Мама сказала бы, что я сошла с ума. Кира сказала бы, что наконец-то. Отец, наверное, сказал бы, что это готовое дело, и предложил бы войти в долю.
Стаса я при этом вычеркивать не собиралась. В любом портфеле должен быть надежный актив, который держит общую стоимость, пока рискованный скачет. Стас будет ужинать со мной по графику, Артем будет тренажером по договору, и, если тренажер сломается, у меня останется то, с чем я приехала. Схема получалась изящная. Мне всегда нравились изящные схемы, хотя опыт подсказывал, что именно в них обычно и прячут убыток.
Я открыла ноутбук и создала новый документ. Набрала заголовок заглавными буквами, как набираю заголовки всех документов, которые потом придется подписывать, и под ним первую строку. Слово «ДОГОВОР» стояло посреди пустой страницы, а курсор мигал после строки «Срок действия: две недели». Я сидела и смотрела на него, пока ноутбук не ушел в спящий режим, а потом разбудила его и начала второй пункт, заранее зная, что до утра переставлю его еще не раз.
Глава 4 Вера. Сочи. 28 сентября
Распечатать договор в отеле оказалось сложнее, чем написать. Бизнес-центр открывался в восемь, принтер в нем жевал бумагу, а администратор, увидев мои два листа, спросила, не завещание ли это. В восемь двадцать у меня в руках были два экземпляра, по две страницы каждый, еще теплые. В восемь тридцать я позвонила Кире по видеосвязи, потому что договор, который не читал никто, кроме автора, я не подписываю даже с собой.
– Покажи, – сказала Кира хриплым утренним голосом и надела очки, которые носит только дома и только при мне. – Нет, не показывай, читай вслух, я хочу слышать, как ты это произносишь, у меня сегодня и так тяжелый день, мне нужно что-то хорошее с утра.
Я прочитала: срок действия – две недели, с двадцать восьмого сентября; отношения без обязательств; без денег, расходы пополам; конфиденциальность; любая сторона может выйти из договора досрочно, предупредив другую. И последний пункт, шестой, которым я гордилась больше всего, потому что придумала его сама и сразу: не врать друг другу. Пункт про обязательства стоял вторым. В черновике он был пятым, но в половине третьего ночи я переставила его наверх. На пятом месте он выглядел как оговорка, а на втором – как условие.
Кира молчала так долго, что я решила, что пропала связь.
– Ты выписала себе мужика по ГОСТу, – сказала она наконец и сняла очки, чтобы вытереть глаза, и я не поняла, от смеха или нет. – Вера, я тебя люблю, ты лучшее, что есть в моей жизни после кофе, но ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты пошла за эмоциями и взяла с собой юриста.
– Юриста я с собой не брала, я все написала сама, и юридически там есть слабые места, – ответила я. – Например, порядок разрешения споров не прописан вообще, но я подумала, что суд по такому договору будет выглядеть странно, и решила обойтись.
Кира посмеялась десять секунд, потом попросила прочитать еще раз, по пунктам, с номерами. На этот раз она слушала молча, подперев щеку кулаком, и на пункте о досрочном выходе сказала «ага». На пункте «не врать» сказала «ага» еще раз.
– Знаешь, что смешно, – сказала она, когда я закончила. – Каждый твой пункт – это кто-то, кто от тебя ушел. Вот этот, про обязательства, – это твой экономист, который через полгода заговорил про переезд. А вот этот, про выход, – это ты, чтобы уйти первой. Я не спорю, подписывай, только знай, что я вижу.
Я сказала, что экономист тут ни при чем и что пункты взяты из типовой практики. Кира сказала «конечно» тем голосом, каким говорят «конечно» детям, которые уверяют, что не ели варенье. Связь я разорвала первой, вежливо сославшись на занятость.
Он ждал меня в кафе на набережной, которое выбрал сам, потому что я написала ему только «Нам нужно поговорить» и время. Номер его телефона у меня был со вчерашнего дня: он продиктовал его в автобусе, а я записала, не сказав, зачем. Кафе было из тех, где столики стоят прямо на плитке, а зонтики сделаны под тростник. Он сидел лицом к морю, с чашкой кофе, и опять без телефона на столе. Руки у него и здесь не лежали спокойно: он складывал из бумажной салфетки что-то маленькое и острое, разворачивал и складывал снова.
– Это договор, – сказала я и положила распечатку на столик между его кофе и моим стаканом воды, ровно посередине, как кладут документы на подпись, когда хотят, чтобы обе стороны чувствовали себя равными. – Две недели, без обязательств, без денег, расходы пополам, и я бы попросила прочитать до конца, а не только первый абзац, как обычно делают мужчины.
– Мужчинам обычно не приносят договоров на свидание, – ответил он, но лист взял и даже развернул к свету. – «Без обязательств» у вас вторым пунктом. Вы его нарочно поставили так высоко, чтобы я не успел испугаться?
Читал он быстро, не шевеля губами, и на втором пункте у него дрогнул уголок рта. Я это заметила и не подала виду.
– Я поставила его туда, где он логически должен стоять, – сказала я, и это была правда, хотя и не вся. – Если вам что-то не подходит, это можно обсудить, для того договоры и пишут, и я готова выслушать ваши замечания по каждому пункту.
Замечания у него нашлись. Торговался он легко, со смехом, по каждому пункту, как торгуются на восточном базаре, из одного удовольствия. Он попросил, чтобы свидания назначались по согласию сторон, без графика. Я уступила, потому что согласие все равно оставалось за мной. Он попросил, чтобы в пункте о конфиденциальности было исключение для одного человека с каждой стороны. Я вспомнила Киру и тоже уступила. Еще он попросил право на один вопрос в день.
– Один вопрос, на который другая сторона обязана ответить честно и полностью, без «это сложно» и «давайте потом», – сказал он, постукивая пальцем по полю распечатки. – Не чаще раза в сутки, иначе это будет допрос, а допросы, как я вчера убедился, вы проводите лучше меня, и я хочу хотя бы раз в день быть на вашем месте.
– Это право получает и вторая сторона, то есть я, и счет ведется отдельно, неиспользованные вопросы на следующий день не переносятся, – сказала я, потому что формулировки нужно закрывать сразу, пока их не начали толковать. – Если вы согласны на такую редакцию, я впишу.
Он согласился так быстро, что мне надо было насторожиться. Все это казалось мне мелочами, и я записывала его поправки на полях с чувством победителя, которому дали в шахматах фору в несколько пешек.
На третьем пункте, «без денег», он торговаться не стал вообще.
– Этот принимаю сразу и целиком, – сказал он, и смех из него разом ушел. – Денег у женщин я не беру, ни в каком виде, ни в долг, ни за ужин, ни под расписку, и лучше нам договориться об этом сейчас, чтобы потом не возвращаться.
Я кивнула, хотя мне показалось, что за этой фразой стоит какая-то история, которую мне знать не положено. Потом мы дошли до шестого пункта. Он прочитал его и замолчал. Пауза была короткая, меньше чем на вдох, но я двенадцать лет слушаю, как люди молчат, когда видят в акте сверки неудобную строку. Я решила, что он прикидывает, где ему придется привирать, и мысленно поставила рядом с его фамилией, которой я так и не знала, вопросительный знак.
– «Не врать друг другу», – прочитал он вслух. – Хороший пункт, сильный, Вера Игоревна, – он нашел мое отчество в шапке договора и произнес его с явным удовольствием, – и, как я понимаю, он касается обеих сторон?
– Касается, и я начну первой, чтобы вы не думали, что он только для вас, – сказала я. – Параллельно я рассматриваю другого кандидата. Он живет в этом же отеле и вчера был с нами на экскурсии, вы с ним спорили о ступеньках. Я не обещаю, что перестану с ним видеться, и мне кажется честным сказать вам об этом до подписи.
Он рассмеялся, и я опять услышала этот смех с придыханием в начале, который никак не могла никуда пристроить.
– Конкуренция полезна для рынка, – сказал он и посмотрел на меня с откровенным удовольствием. – Спасибо, что сказали, теперь я хотя бы знаю, с кем соревнуюсь, хотя, если честно, я и так догадывался: он смотрел на меня на плантации, как бухгалтер на перерасход.
Он положил лист обратно, разгладил ладонью сгиб и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, пришедшего в казино с калькулятором, – с интересом и с жалостью одновременно, и я сразу решила, что жалость мне показалась.
– Подходит все, кроме одного, – сказал он. – Тут нет ни слова про игру. Вы расписали, где мы ужинаем, сколько длится свидание и кто платит за такси, а про то, ради чего вообще заводят курортные романы, забыли. Давайте допишем: раз в неделю одна игра на выбор второй стороны. Я ведь вторая сторона?
– Вы предлагаете внести в договор азартные игры, – сказала я тем голосом, каким на совещании переспрашиваю финансового директора, правильно ли я поняла, что убыток он хочет показать в следующем квартале. – Я верно понимаю, что речь идет именно об этом?
– Я предлагаю внести в договор игру, а какую, решим потом, – он улыбнулся, и улыбка вышла не та, отрепетированная, которую я видела в баре, а кривоватая, как у человека, который сам не ожидал, что ему будет так весело. – Любовь – игра, покер – игра. Познав одно, познаешь другое.
Я посчитала, прямо там, глядя на море поверх его плеча. Игра разовая, раз в неделю, значит, за две недели максимум две. Ставки можно ограничить, это я впишу отдельно. Отказаться можно в любой момент по пункту о выходе. Получалось, что стоп-лосс известен заранее, а все, у чего известен лимит потерь, я подписать могу. Я достала ручку и вписала седьмой пункт. Ниже приписала: «Ставки – по согласованию, в пределах бюджета проекта».
Подписал он сразу. Не задал ни одного вопроса по существу, не попросил времени подумать, не перечитал. Просто взял мою ручку, расписался на обоих экземплярах и вернул ее колпачком вперед. Потом посмотрел на мою подпись внизу второй страницы, короткую, с одним росчерком.
– Подпись у вас как у человека, который подписывает много и ни разу не пожалел, – сказал он, и мне показалось, что смотрит он на нее дольше, чем смотрят на чужую подпись из простого любопытства.
А то, как подписал он сам, сразу и ни разу не перечитав, я отметила по привычке, раньше, чем успела об этом подумать: так легко подписывают договоры два типа людей – те, кто очень доверяет, и те, кого договор не свяжет, – и ко вторым у меня на работе особые процедуры. Но я была не на работе. Экземпляр с его подписью лежал у меня в сумке, и это было приятно, как бывает приятно закрыть сделку в пятницу вечером.
Регламент первого свидания я отправила ему днем, в сообщении: ужин с девятнадцати до двадцати одного, ресторан на набережной, темы для разговора – образование, работа, планы. Ответ пришел через минуту, и в нем было одно слово:
Принято.
Он пришел в девятнадцать ноль-ноль, минута в минуту, и я подозреваю, что ждал за углом. Сел, положил перед собой распечатку регламента, которую где-то сделал сам, и разгладил ее ладонью.
– Пункт первый, образование, – объявил он голосом конферансье и поднял на меня глаза. – Предлагаю начать с вас, у вас, я уверен, оно лучше и его больше, а я потом расскажу свое, если вы не уснете. Регламент не уточняет, сколько минут на каждую тему, поэтому я предлагаю по двадцать, с перерывом на горячее.
Так оно и пошло. Он засекал время на моих же часах, которые попросил положить на стол. На смене темы он вставал, обходил стол и садился обратно, «чтобы обозначить переход». Когда я спросила его о работе, он сверился с регламентом. Тема заявлена, сказал он, но порядок раскрытия не определен, поэтому он раскроет ее кратко: вероятности, иногда везет. Я прикусила щеку изнутри, чтобы не улыбнуться.
На «планах» он достал ручку и попросил разрешения задать уточняющий вопрос.
– Регламент не уточняет, о каких планах речь: на вечер, на отпуск или на жизнь, – сказал он с таким серьезным лицом, что официант, принесший горячее, замер с тарелками. – Если на вечер, то они у меня совпадают с вашими до двадцати одного ноль-ноль, а дальше регламент молчит. Если на жизнь, то двадцати минут нам не хватит, а переносить тему на следующее свидание, насколько я понимаю, нельзя без письменного согласия.
– Планы на отпуск, – сказала я и тут же поняла, что это ловушка.
– Тогда у меня один пункт, и он уже выполняется, – ответил он и спокойно вернулся к рыбе.
А еще до того «образование» вывело нас туда, куда я не планировала. Он сказал, что в школе решал олимпиадные задачи, пока остальные гоняли мяч во дворе, и сказал это мимоходом, между рыбой и хлебом. Я ответила, что я тоже. У меня была толстая тетрадь в клетку с задачами из сборника для поступающих, и я решала их летом на даче, пока соседские дети купались. Он спросил, какой был сборник. Я назвала. Он назвал номер задачи, которую никто в его классе не решил. Это оказалась та самая задача про поезд и муху, над которой я плакала в одиннадцать лет, пытаясь сосчитать, сколько раз муха успеет долететь от одного поезда до другого. Мы оба замолчали. Это было странное молчание, совсем не неловкое. Так молчат люди, выросшие на соседних улицах и встретившиеся через тридцать лет в чужом городе.
– Вы ее решили? – спросила я, хотя по регламенту тема образования уже закончилась минуту назад.
– Решал три дня: расписал все ее перелеты и сложил бесконечный сходящийся ряд, исписав полтетради, – ответил он и посмотрел на часы, мои часы, лежавшие между нами. – А учитель показал, что поезда встречаются через час и муха весь этот час просто летит, так что ответ получается в одну строку, и мне стало так обидно, что я никому не сказал. Время по образованию вышло, Вера, переходим к работе, вы же сами так написали.
Ровно в двадцать один ноль-ноль он встал и поблагодарил меня за содержательную встречу. Пожал мне руку, как партнеру по переговорам, и ушел, не оглянувшись. Расходы пополам он посчитал сам, в уме, быстрее, чем официант принес терминал, и свою половину оставил наличными, до рубля. Я осталась сидеть над недопитым чаем. Вслух я не смеялась, ни разу за весь вечер. Но всю дорогу до отеля я злилась. Мне было весело, а весело мне быть не должно было: это не входило в регламент.
Сообщение пришло без четверти двенадцать, когда я уже выключила свет:
Проверьте пункт 2. кажется, я его уже нарушаю.
Я включила лампу, достала из сумки договор и прочитала второй пункт, хотя знала его наизусть. «Отношения без обязательств». Потом выключила лампу и долго лежала, глядя в потолок, и думала о том, что по договору отвечать на такое сообщение я не обязана. По пункту о честности, наверное, должна. И что ни одного честного ответа, который можно было бы отправить, у меня нет.