Читать книгу "Приходи, мы тебя похороним"

Глава 8

Суд признал Анфису виновной в гибели Игната. Никто не поверил словам девушки о том, что он взял её силой и сам поджёг колхозный амбар. А когда Татьяна выступила в суде и рассказала, как отец Анфисы избивал Игната, судья принял решение ужесточить наказание и для Якова.

Галина не пришла на суд мужа и дочери, она не поднималась с постели и если бы не забота её сердобольной соседки Веры, вообще не смогла бы встать на ноги. Как Аксинья. Та не перенесла смерти сына, во время похорон упала на гроб, обхватила его руками и забилась в конвульсиях, потеряв память и речь. Василий и кто-то из близких родственников подхватили её, отнесли в сторонку, уложив прямо на траву. Двое парней побежали за фельдшером и носилками…

Похороны ещё не закончились, когда Аксинью понесли домой и первую горсть земли на гроб сына бросил Василий. Спустя ещё несколько дней он, низко опустив поседевшую голову, стоял над гробом жены, не скрывая текущих по впалым щёкам слез.

А через два месяца по Касьяновке поплыл слух, что Василий Андреевич снял с себя полномочия председателя, продаёт свой дом и собирается куда-то уезжать.

– Мы-то как же? – взволнованно спрашивали друг друга одни колхозники. – Кого ж нам теперь поставят? Что же это будет?

– Это все Анфиска со своим отцом виноваты! – проклинали девушку и её отца другие, даже не подумав разобраться в ситуации. – Нахлебаемся теперь из-за них… Другого такого председателя уже не будет!

Люди как в воду глядели. Ещё до отъезда из деревни Василия колхозникам представили нового председателя и все сразу поняли, что ничего хорошего от этого человека с выпуклыми, безразличными глазами ждать не приходится. В самом деле, уже через пару лет в деревне начался упадок, молодёжь стала уезжать в поисках заработка в город, а те, кто остался, работали спустя рукава, потому что теперь получали за свой труд настоящие копейки.

***

Прошло двенадцать лет. Однажды хмурым осенним утром из дребезжащего облезлого ПАЗика, обслуживавшего несколько окрестных деревень, вышла угрюмая, неулыбчивая женщина в сером, завязанном по-бабьи платке и видавшим виды ватнике. В руках у неё был большой потёртый чемодан, перетянутый слевой стороны мужским ремнём, потому что застёжка с этой стороны давно была сломана.

Кивнув трём старушкам и моложавой женщине с ребёнком, стоявшим на остановке, незнакомка подняла голову, медленно вдохнула и выдохнула сырой, холодный воздух, а потом пошла по улице, с интересом поглядывая по сторонам. Она не узнавала родной Касьяновки, которая за эти годы из процветающей, богатой деревни, превратилась в убогую, забытую Богом деревушку. Покосившиеся заборы, заброшенные, заросшие травой дома, убитые, грязные дороги, давно забывшие, что такое грейдер, серость и уныние каждому бросались в глаза и навевали тоску. Но странную незнакомку как будто радовала открывшаяся ей картина, и хотя её разучившиеся улыбаться губы по-прежнему были плотно сжаты, сердце трепетало от тайного восторга. Она была дома!

– Это что ещё за птица? – воскликнула одна из старушек, глядя ей вслед.

– Тише ты! – одёрнула её другая. – Не узнала, что ли? Анфиска это! Та самая, что председательского сынка топором зарубила.

– Как это, зарубила? – ахнула моложавая женщина. Она торопливо вошла в салон ПАЗика вслед за старушками и уселась рядом с ними, предвкушая интересный рассказ.

– Ты, Лариса, не жила здесь в то время, – начала старушка в цветастом платке, – а мы с Надеждой хорошо всё помним. Игнат, председательский сынок, был любовником этой Анфисы. Она крутила им как хотела, правда, тайком от его отца. Она-то из бедной семьи, а у Игната всегда был хороший достаток. Вот она и хотела привязать к себе парня, забеременела даже, чтоб он отказаться от неё не смог. Только его родители узнали, что ребёнок-то нагулянный и запретили им жениться. В отместку за это Яков, отец Анфиски, устроил поджог, целую бригаду спалил. Знаешь ведь, где горелая бригада находится, её так и не отстроили заново.

– А зарубила-то как? – с нетерпением спросила Лариса.

– Ну как, топором! – округлив для убедительности глаза, ответила та. – Он же родителей послушался, вот она и отомстила ему за это, на куски порубила…

– Да что ты путаешь, – прервала её вторая старушонка, которую она назвала Надеждой. – Она ему только голову оттяпала… Её потом назад ему пришивали!

Лариса вскрикнула и прижала ладонь к губам, а старушки всю оставшуюся дорогу спорили, до хрипоты доказывая друг другу свою правоту.

***

Анфиса подошла к родному дому и долго стояла у полусгнившего, завалившегося забора из штакетника. Она не могла отвести взгляда от грязных подслеповатых окон, которые смотрели ей прямо в душу, и молчала, думая об отце, умершем в тюрьме от туберкулёза, и о матери, которая всего два года не дождалась свою несчастную дочь.

Анфиса осторожно толкнула калитку и вошла во двор, прокладывая себе дорогу через заросли пожухлой травы и бурьяна. Железкой, валявшейся на крыльце, сорвала замок с петель и вошла в холодные, тёмные сени. Неприбранные комнаты встретили хозяйку затхлым, сырым запахом, но ей было всё равно. Она подошла к старому, покрытому пылью зеркалу, и провела по нему ладонью, тихо вздохнув:

– Ну что, Анфиса, вот ты и дома…

До позднего вечера она наводила порядок в доме, перебирала вещи, мыла окна и полы. Потом, уставшая, но довольная, открыла свой чемодан и достала оттуда спички, несколько свечей, тёплые ватные штаны, две юбки, пачку чая, краюху хлеба и пожелтевший кусок сала, завёрнутый в газету. Вещи Анфиса положила на полку в шкаф, а хлеб и сало отнесла на кухню и стала ужинать, отрезая ломтики тупым ножом с треснувшей костяной ручкой.

Свеча не догорела и наполовину, как Анфису стало клонить в сон. Дунув на трепетавший фитилёк, Анфиса легла на кровать и крепко уснула, даже не позаботившись закрыть дверь на крючок.

***

– Ну здравствуй, Анфиса! Вернулась, значит…

Анфиса разогнулась, тыльной стороной ладони вытерла лоб и бросила под ноги пучок пожухлой травы, которую с утра полола, очищая двор.

– А-а-а, это ты, тётка Евдокия. Здоро́во живёшь! Зачем пришла? – спросила она не очень-то дружелюбно. Меньше всего Анфиса хотела сейчас разговаривать с дальней родственницей, которая за все эти годы ни разу не вспомнила о ней, а тут явилась сразу, как только узнала о её возвращении. Не иначе как позлорадствовать пришла, да похвастаться собственным счастьем.

Но Евдокия совсем не выглядела счастливой. Напротив, сильно исхудавшая и словно почерневшая, она смотрела на мир потускневшими глазами, видавшими много горя. Может быть поэтому, она спокойно ответила, не обращая внимания на колкость Анфисы:

– Я с добром к тебе пришла. Посмотреть хочу, какой ты стала. Сломалась или нет после того, что с тобой произошло. Хотела бы и помощь тебе предложить, да какая из меня теперь помощница?

Анфиса отряхнула руки и вытерла их о жёсткий, заскорузлый фартук.

– Не нужна мне твоя помощь, тётка Евдокия, обойдусь как-нибудь, – сказала она вполне серьёзно. – Тамарке своей лучше помоги. А мне твоих подачек не надо.

Реденькие, белёсые брови Евдокии опустились, и без того смуглое лицо потемнело ещё больше:

– Не поможешь ей теперь и руки не подставишь. Померла Тамара прошлой зимой… Спилась и в сугробе замёрзла. Совсем немного до дома не дошла…

Анфиса проглотила тяжёлый комок, подняла голову, посмотрела куда-то вдаль, потом повернулась к тётке:

– Пойдём, я чайник поставлю. Холодно здесь стоять…

Евдокия пошла за ней следом, села в кухне на табурет у стола и стала смотреть, как Анфиса ставит на стол чашки и заваривает чай из чайника, стоявшего на дровяной печи. Та поймала её взгляд и пояснила:

– Еле-еле растопила печку, дымила ужасно. После матери её никто не затапливал, вот и пришлось помучиться.

– Это ничего, главное, в избе тепло, – вздохнула Евдокия, подвигая к себе чашку.

– Сахара и конфет, извини, нету, – продолжала Анфиса. – Хочешь, там остался сала кусочек да хлеб. Больше угостить нечем.

– Ничего не надо, – покачала головой Евдокия. – Сядь, давай просто поговорим. Столько лет не виделись. Есть о чём рассказать друг другу.

– Неважный из меня рассказчик, – пожала плечами Анфиса. – Да и хвастаться особо нечем.

– Ну тогда меня послушай, – кивнула Евдокия. – Про Тому мою и вашего с ней Александра. Никчёмным он мужем оказался, так что не жалей о нём. Поначалу, может год или два они жили тихо, нормально. Тамара с него пылинки сдувала, носилась как с писаной торбой. А он по деревне царём ходил, нос задирал, ноги об неё вытирал. Самым никчёмным человеком оказался. Тома для него всё делала, а вот забеременеть не смогла. Год живут, другой, третий, детей нет как нет. Вот тогда-то наш Сашенька и показал себя во всей красе. Гулять от Тамары начал, пить, руку на неё поднимал. Тома всё терпела, но, когда он однажды привёл домой Римку, молоденькую медсестру, которую прислали к нам в амбулаторию, и сказал, что будет теперь жить с ней, моя дочь не выдержала, сорвалась. Римку она, конечно, со скандалом выгнала, но и Сашка ушёл вслед за ней. Ещё через полгода они уехали вместе куда-то, а Тома совсем съехала с катушек. Пить начала, по мужикам таскаться, меня совсем не слушалась, даже с кулаками кидалась. А однажды пришла, плачет и хохочет одновременно. Я к ней, спрашиваю, что случилось. А она мне и отвечает: «Беременная я! Оказывается, это Сашка был бесплодным, а со мной все в порядке!» Я так и села. Говорю: «А кто ж отец-то?» А она снова смеётся: «Откуда мне знать? Ветром надуло!» Так я от неё ничего и не добилась.

– Кто ж родился? – спросила Анфиса.

– Девчонка, – вздохнула Евдокия. – Шустрая такая, остроносая. Покажу тебе как-нибудь, сейчас дома оставила, спит она. Да Бог с ней. Сама-то ты как?

– Да как? – передёрнула плечами Анфиса. – Жива и слава Богу.

– Вот и ладно, – Евдокия поднялась, опираясь обеими ладонями о стол. – Пойду я, Анфиса. А то внучка проснётся, а меня нет. Махонькая она ещё, несмышлёная…

Давно закрылась калитка за Евдокией, а Анфиса всё смотрела и смотрела ей вслед, думая о том, что сейчас услышала. Нет, ей не жаль было прошлого, глупо жалеть о том, что не можешь изменить. Давно не вспоминала она и Александра. За те горькие годы, что она провела в сибирском лагере, жизнь так гнула и ломала её, что от прежней, жизнерадостной Анфисы в ней совсем ничего не осталось.

Она научилась долбить, загружать и перевозить в тяжёлой, деревянной тележке горы мёрзлой земли, вбивать сваи, валить лес. Привыкла есть на завтрак мутную серую баланду, в обед обходиться черпаком прогорклой каши, а ужинать рыбной похлёбкой, от которой мутило всех новичков, впервые пробовавших её. Ещё хуже кормили в карцере, куда Анфиса попадала несколько раз. Там в сутки заключённому полагалось триста грамм хлеба, миска баланды и кружка воды. И всё.

Анфиса покрутила в руках кружку с недопитым чаем и скривила губы в жалком подобии улыбки: интересно, сможет ли она когда-нибудь забыть всё это? Валька Бацилла, близкая подружка Анфисы, тоже отбывавшая срок за убийство, любила повторять ей:

– Эх, Анфиска, никого не слушай, время – плохой доктор, оно боль не лечит. Время учит с ней жить. А жить ты будешь долго, я чувствую.

Анфиса верила неугомонной правдорубке Вальке, потому что вечная боль, плескавшаяся в её глазах, была необъятной и искренней: муж Валентины, спьяну не разобрав, кто перед ним, насмерть забил двух её детей, сына трёх и дочку пяти лет. Вернувшись с работы домой, Валя нашла их бездыханными возле спящего отчима, и в отчаянии схватилась за нож…

Анфиса вздохнула: значит, Тамара родила дочку, хоть кого-то оставила на земле после себя. Тамаре повезло… А вот ей и Валентине – нет. Подруга Анфисы умерла у неё на руках от лихорадки, которую никто не думал лечить. Уходила она в страшных учениях, но с улыбкой на губах и всё повторяла: «Заждались меня доченьки. Скоро встречусь с ними. Совсем немного уж осталось». И Анфиса понимала её, хотя твёрдо знала, что после жестоких побоев, которыми её не раз награждали в лагере, быть матерью она никогда не сможет.

Анфиса убрала чашки, вышла во двор и подняла взгляд к небу: серые тучи собирались в тяжёлое, свинцовое полотно, угрожая пролиться на землю холодным, осенним дождём. Сколько раз она видела такое небо там, в холодной Сибири, во время невыносимо тяжёлой работы, от которой обессиленные люди умирали и встречали смерть как избавление. А вот Анфиса выжила. Знать бы только, зачем.

Она по привычке пожала плечами и снова принялась за траву.

***

Уже начало темнеть, когда в дверь Анфисы постучали. Она открыла и увидела на пороге Евдокию. У её ног стояла большая корзина, доверху заполненная всякой снедью. Анфиса увидела овощи, какие-то крупы, пару уже ощипанных уток, хлеб, завёрнутый в газету.

– Вот, это тебе, – показала на гостинцы Евдокия. – У тебя же ничего нет.

– Я же сказала, что мне ничего не надо, – начала Анфиса, но тётка перебила её:

– Тогда выбрось!

Не желая больше спорить, она отвернулась от Анфисы и пошла прочь. И только у калитки услышала негромкое «Спасибо!», брошенное Анфисой ей в спину.

***

Ещё несколько раз Евдокия оставляла у порога Анфисы корзины с нехитрой провизией, но в дом не заходила, а потом вдруг привела с собой худенькую остроносую девчушку и сказала:

– Вот, Анфиса. Это дочка Тамары. Моя внучка. Я в больницу поеду, там и помру, болезнь уже источила меня изнутри. Дом свой я продала, Витька Блазин, сосед, давно хотел купить его для своей матери, чтоб она поближе к нему жила. Завтра переезжать будут. А это деньги, что я за дом получила. Твои они теперь. Свой домишко подлатаешь, да и внучку мою тебе поднимать на ноги надо. Я не жилица на белом свете и не помощница тебе в этом деле, а другой родни у девчонки нет. Так что тебя мне Бог послал, я это точно знаю.

– Да ты с ума сошла, тётка Евдокия, – всплеснула руками Анфиса, отталкивая газетный свёрток с деньгами, который ей протягивала Евдокия. – У меня детей сроду не было, я не знаю, с какой стороны подходить к ним.

– Ничего хитрого, – отмахнулась от неё Евдокия. – Дети такие же люди, как и мы, только маленькие. Я вон с полутора лет её сама воспитываю и ничего. Тамаре за пьянками да гулянками всё некогда было. А ты не такая. Ты добрая. Своих родишь, и эта не помешает. Помощница подрастёт.

– Не будет у меня своих детей, – покачала головой Анфиса.

– Тем более, – вздохнула Евдокия и горько заплакала: – Ты прости меня, Анфиса. Виновата я перед тобой. А теперь тебе же в ноги и падаю. Тамару свою я до безумия любила, ради неё и на подлость пошла. Видела ведь я в тот день, как Игнат тебя на сеновал тащил. И помочь могла, а не помогла. Хотела, чтоб у вас с Сашкой ничего не получилось. Знала, что он не потерпит, если узнает про тебя с Игнатом.

Анфиса не сводила глаз с Евдокии и та замолчала, переводя дыхание. Потом сказала:

– Осуждаешь меня, я понимаю…

Она вдруг как-то странно всхлипнула и повалилась на колени перед Анфисой:

– Бог уже наказал меня за то, что я сделала. И наказал так, как ни один человек не сможет. Анфиса!!! Проклинай меня, не прощай, что хочешь делай, только внучку мою не оставь…

Анфиса подняла рыдающую тётку. Та сопротивляться не стала, но вдруг порывисто обняла её, сунула в руки деньги, и, не взглянув на испуганную разыгравшейся сценой девочку, шатаясь, как пьяная пошла к калитке.

– Как зовут-то её? – крикнула вдогонку ей растерявшаяся Анфиса.

– Люда, Людмила, – ответила Евдокия, на секунду обернувшись. – Будь ей матерью, прошу тебя. Свою мать она не помнит…

***

Через несколько дней Евдокия умерла в городской больнице. Всё это время Анфиса навещала её там вместе с маленькой Людой, а когда тётки не стало, похоронила её на деревенском кладбище рядом с могилой Тамары.

– Мама… – потянула Анфису за руку Людмила, стоявшая рядом с ней у двух холмиков сырой, остро пахнувшей земли. – Пойдём домой, я есть хочу и замёрзла.

– Кто тебе сказал, что я твоя мама? – вздрогнула Анфиса.

– Бабушка, – ответила девочка. – А ещё она говорила, что ты хорошая, но очень несчастная.

Анфиса осторожно сжала её ладошку:

– Ну что ты, дочка, я счастливая. Ведь у меня теперь есть ты…

Глава 9

ЧАСТЬ 3. СОНЯ

Вернувшись из Касьяновки домой, Людмила прошла мимо старшей дочери, не замечая её осуждающего взгляда, а когда Соня окликнула мать, даже не повернула к ней голову. Но девушка не отставала от неё:

– Мам! Я тебя спрашиваю, Люба где? Ты что, бросила её?

Людмила остановилась и со злостью посмотрела на дочь:

– А тебе какое дело?! Что ты лезешь ко мне в душу, а? – она наступала на Соню с такой яростью, что той невольно пришлось сделать несколько шагов назад. – Своих нарожай, а потом умничай! Вон какая кобыла выросла! Я в твоём возрасте уже Андрея нянчила! А ты? Что, неужели ни один кобель ещё не оприходовал тебя? Вымя-то вон какое, любая корова позавидует. И зад крепкий, мужики такие любят. Или в деревне ослепли все?

– С ума сошла? – испуганно проговорила Соня. Каждое слово матери больно хлестало её, словно плетью, и жаром стыда опаляло лицо. – Ты что такое говоришь? Разве так можно?

– Что? – злобно расхохоталась Людмила. – Не нравится? Вот и ко мне не лезь, поняла?! Пропусти!

Она больно толкнула дочь в плечо, прошла на кухню, где достала из буфета бутылку перцовой настойки и налила себе полный гранёный стакан, который тут же выпила практически залпом. Потом села к столу, уронила голову на руки и завыла по-бабьи:

– Господи-и-и… Алешенька! Как жить-то мне тепе-е-ерь без тебя?

***

Соня постояла немного на пороге, потом вышла во двор и, обессиленная, опустилась на ступеньки крыльца. По её круглым, налитым молодым соком щёкам, текли крупные слёзы. Неужели кто-то сглазил их семью? Ведь всё было так хорошо. Ещё совсем недавно мама любила петь и смеяться, а папа не сводил с неё влюблённых глаз и, хотя иногда ворчал на неугомонную жену, все видели, как он с ней счастлив. Они всегда были вместе, и в поле, и дома, и на отдыхе. Дочери и сыновья тоже постоянно крутились рядом с ними, помогали, по мере сил, охотно отзывались на любую просьбу.

Даже бабушка Анфиса, всегда такая строгая и сдержанная, когда приходила к ним на праздник, или просто так, переставала хмуриться, расправляла брови и светлела лицом. В такие моменты Соня видела, что бабушка совсем не злая, она добрая и хорошая, просто почему-то не хочет, чтобы люди знали об этом.

Людмила была похожа на свою мать. И радость и горе она всегда выплёскивала, как воду из ведра, и не было рядом человека, на которого не попадали бы её брызги. Соня всхлипнула. Как давно мама ни с кем не делилась своей радостью. Пожалуй, последний раз она смеялась ещё до рождения младшей сестрёнки, Любаши. И это, на самом деле, было очень странно. Соня вдруг вспомнила ту ночь, когда родилась Люба. Они вернулись от соседки, где провели весь вечер, и отец махнул им в сторону кухни:

– Суп на плите, ешьте и спать! И не дай Бог вам мать с дитём разбудить. Шкуру спущу!

Совсем не испугавшись отцовских угроз, который никогда не трогал детей даже пальцем, Соня накормила всех, потом вместе с сестрой вымыла посуду и, наконец-то, прилегла на свой диванчик. В доме воцарилась тишина, даже новорождённую девочку было совсем не слышно. Соня лежала с открытыми глазами, вспоминая прошедший день и перебирая другие события, последнего времени.

Домашние заботы, связанные с рождением ещё одного ребёнка, мало беспокоили Соню. Она помнила, как у них появилась Шура, потом Гриша. Теперь вот Любаша. Раньше их было четверо, а теперь стало пятеро, вот и вся разница. Наверное, это даже правильно, что мама и папа решили завести ещё одного ребёнка. Совсем скоро Соня будет взрослой и выйдет замуж. Она больше не сможет жить со своими родителями, потому что заведёт свою семью. И Любаша, младшая дочка, ещё долго будет вместе с ними, даже когда все остальные дети вырастут и разъедутся кто куда.

Соня, например, очень хотела поехать в Москву. Туда, кажется, в юридический институт, собирался поступать Артём Маруш, её одноклассник, в которого она была влюблена. Да и не только она. Ещё бы, ведь он такой красивый, кареглазый, черноволосый. Всегда с модной причёской и одет лучше всех. Соня закрыла глаза и представила, как они гуляют по Патриаршим и он держит её за руку. Соня уже не раз читала роман Булгакова «Мастер и Маргарита» и мечтала побывать там, где жила её любимая героиня.

Прислушиваясь к ровному дыханию отца, братьев и сестёр, Соня погрузилась в цветной мир девичьих фантазий, но вдруг резкий крик младенца вернул её к действительности. А потом произошло то, чего девушка никак не ожидала. Мать, страшная, растрёпанная, вскочила с кровати, схватила новорождённую дочку и как полено швырнула её куда-то в сторону. Загрохотало ведро, щёлкнул свет, плач малышки умолк и тут же послышался испуганный крик отца:

– Что такое? Людка! Совсем что ли ополоумела? Дитё ведь это!

Потом Алексей метнулся к старшему сыну и, что было силы, затряс его за плечо:

– Андрюха! Беги за фельдшером! Скажи, что у нас ребёнок ушибся. Да быстрее ты, недотёпа. На велосипед садись и айда!

Все это произошло так быстро, что Соня сначала растерялась. Но потом она тоже вскочила, метнулась к малышке, которую отец уже положил на свой топчан, оттуда взглянула на мать и замерла, чувствуя, как холодеет всё у неё внутри. По лицу Людмилы ходили какие-то страшные, чёрные тени. И ненависть, жгучая, злобная, потоками лилась из её глаз. Ещё никогда Соня не видела мать в таком состоянии и потому, невольно, отступила от неё на шаг назад. В эту минуту ей вспомнились рассказы деревенских старух о том, как в людей вселяются демоны, а потом заставляют их кричать самыми ужасными голосами.

Но мать не кричала, она снова легла на свою кровать и отвернулась лицом к стене, даже не подумав подойти к почти переставшей дышать маленькой дочке.

Эта сцена поразила Соню до глубины души. И потом, даже несколько лет спустя, Соня не удивлялась, глядя, как мать издевается над Любашей. Но, жалея младшую сестрёнку, девушка всегда старалась увести её куда-нибудь, припасала для неё что-нибудь вкусненькое и тайком подкармливала. А когда шла доить корову, всегда брала девочку с собой и там поила тёплым парным молоком. Ни к кому из детей Соня не относилась, так как к Любаше. Непоседливые, озорные мальчишки не нуждались в её сестринском участии, хитрая, изворотливая Шура всегда была себе на уме. Она привыкла ловчить и притворяться, чтобы ей по дому давали работу полегче. Без зазрения совести обманывала всех: родителей, учителей, сестру, братьев, друзей. И на удивление всегда выходила сухой из воды. Соне не нравились эти черты младшей сестры, но мать, почему-то всегда покрывала её выходки, и Шура, пользуясь своей безнаказанностью, продолжала жить так, как хотела. Её совсем не заботили печали маленькой Любаши и она то и дело гнала от себя сестру, жалуясь матери, что та портит её вещи.

Но теперь Любы дома не было. Мать отвела её в Касьяновку, к бабушке Анфисе и почему-то оставила там. А ещё наговорила ей, Соне, столько всего, что девушка чуть не сгорела от стыда.

Сидя на крыльце, Соня спрятала лицо в ладонях и тихонько заплакала. Мать разбередила её душу, напомнила о том, о чём девушка вот уже несколько месяцев хотела забыть.

Это случилось в самом конце зимы. По деревенской традиции было решено устроить для народа праздник Широкой Масленицы и весёлую ярмарку. По всем деревенским домам для общего уличного стола пеклись пироги, шаньги, блины, и другая вкусная снедь. В сельском клубе готовился большой концерт, и Соня тоже была в числе выступающих. Она, вместе с одноклассницами, в красивых русских народных костюмах и с кокошниками на головах, должна была танцевать «Калинку». Выступили девушки просто чудесно. Им долго аплодировали и дважды заставили вернуться на сцену. Когда же запыхавшаяся, раскрасневшаяся от удовольствия Соня юркнула в комнатку, где до выступления переодевалась, кто-то протянул руку и дёрнул её за вешалку, заваленную сценическими костюмами.

– Ой! – испуганно вскрикнула Соня, и тут же ахнула, узнав Маруша: – Артём, что ты делаешь? Отпусти меня!

Но только крепче прижал её к стене и ловким движением расстегнул несколько верхней пуговичек на платье, освобождая грудь девушки.

– Смотри, как я хочу тебя, – шептал он ей. – Какая ты красивая. Сочная… Тебя ведь ещё никто не пробовал… Я хочу быть первым…

Испуганная, ошеломлённая, оглушённая происходящим, Соня попыталась вырваться, оттолкнуть Артёма. Она не кричала и только молча отбивалась от него, а он уже поднял подол её платья и горячими, дрожащими пальцами скользнул под мягкую ткань трусиков.