Читать книгу "Тайна проклятого рода"

Несколько месяцев длился их поначалу безмолвный роман. Не рискуя отправить в Смольный и записки малой, Штефан поджидал момент, как институток вывезут на прогулку в сад аль в театр. Он молча любовался своей богиней, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди от восторга, когда на шляпке ее увидел те самые розовые маргаритки.

На следующей прогулке он показался на глаза Лизоньке со страстоцветом, воткнутым в петличку. Лизонька затрепетала ресницами и покраснела, склонив свою прелестную голову.

Чуть легче стало, когда Лизонька, окончив обучение свое, вернулась в отчий дом. Штефана представила Лизоньке дальняя родственница Алабышевых. Влюбленные смогли перекинуться словечком в парке – раз, другой. Пройтись рядом по набережной под строгим взглядом сопровождающей Лизоньку компаньонки.

Семейство Алабышевых рассчитывало на блестящую партию и начало постепенно подбирать ей женихов. Но какая партия, когда – любовь?

Однажды далеко за полночь Лиза явилась в скромную квартирку Волошина, перепугав денщика. Она трагическим голосом сообщила, что ей либо за него замуж, либо – в петлю. Ибо батюшка гневается, требует, чтобы она, Лизонька, шла за нелюбимого, да не за кого-нибудь, а за страшного и жуткого князя Ланевского, верного государевого пса, всегда стоящего у него по-за плечом. А она не желает! И даже документы свои выкрала…

Потом была бешеная скачка полночи, и еще день, и венчание в скромной сельской церкви. Батюшка, вытащенный прямо из кровати. Тонкие ободки скромных обручальных колец, купленных в попавшейся на пути лавке старого йеходима…

Отставка Волошина…

И отказ Алабышевых боле считать Лизоньку дочерью своего рода. Ее имя вычеркнули из родовых списков и очереди наследования, не захотев увидеть даже семь лет спустя, когда господь одарил чету Волошиных долгожданным ребенком – дочерью Екатериной.

Впрочем, о родне материной что в детстве Катя не думала, что, став взрослой.

В детстве и вовсе…

В доме была любовь и ощущение какого-то светлого, легкого, совершенно беззаботного счастья. Оно пахло сдобными булками и жженым сахаром; сиренью и липовым цветом, березовым дымком и свежей колодезной водой.

Закончилось только все вмиг, по осенней поре.

Озоровать начали в окрестностях. На степных дорогах, раньше безопасных, пропадали путники. Поначалу грешили на волков, потом заговорили о лихих людях и собрались всей округой идти их воевать. Предводитель уездного дворянства решил поход возглавить.

Собрались, да не все вернулись.

Ватагу нашли, но оказалась она больно велика, да оружна. И кого-то пораненным принесли, кого-то мёртвым, а Волошина и вовсе не вернулся. Исчез без следа.

Помнили, что рубился он с татями во первых рядах, ибо трусом никогда не был, а вот куда делся потом – никто не знал. Ни тела на месте не оказалось, ни одежды клочка.

Подозревали, что уцелевшие разбойники утащили его с собой, то ли раненого, то ли оглушенного. Надеялись, что запросят выкупа…

Да только какой выкуп с Волошиных взять, коль всего богатства – сельцо?

Катя помнила, что матушка в тот день и места себе найти не могла. Что хваталась она за сердце, что голова-то у нее разболелась. А, как увидела мужиков вернувшихся, да в ноги барыне кинувшихся, так и упала.

Испугались – замертво, ведь какая любовь была.

Но Бог миловал, всего-то без памяти.

Беспамятство перешло в горячку. Она терзала Лизавету Волошину неделю, несмотря на зелья и то, что спешно привезённый из Курска целитель-магик напрямую вливал в женщину силу.

Тетушка Милослава сама молилась и Катеньке молиться велела, мол, авось и образуется. Потому, когда Лизавета встала – к вящему недоумению целителя, уже смирившегося, что пациентка отойдет – то и решили: молитвы невинного дитяти услышаны были.

Вот только матушка стала иной…

Утратила веселье свое, охладела к окружающим. Много времени стала проводить в одиночестве, запираясь в кабинете пропавшего супруга.

А потом вовсе в один день собралась, укатила в Санкт-Петербург, и в Малые Шарпенуазы больше не вернулась.

Прислала письмо, распорядившись отправить дочь в пансионат для девиц и, что было вовсе неожиданно, чек на целую тысячу рублей в Имперском банке. В письме говорилось, что такую же сумму тётушка будет получать каждые полгода на хозяйство, и ещё столько – на содержание Катеньки, чтобы росла, как и подобает барышне из хорошей семьи.

Сама матушка отправилась в путешествие, сначала на Ближний Восток, потом в Европу.

Катя плакала, не понимая, что с матушкой случилось, и спрашивала тетушку, почему ее с собой не взяла. Тётушка гладила ее по русым локонам и пыталась успокаивать, но и сама не знала причины.

Со временем-то слезы высохли.

Тем паче, в пансионе оказалось не так плохо, и матушка иногда наездами появлялась. Редко, правда, и непременно скандализируя общество.

Глава 3

Общество, что свет столичный, что полусвет, скандализироваться, разумеется, и само любило. Но надо было признать – изменившаяся после смерти супруга Волошина умудрялась дразнить его, привлекая к себе внимание.

И, вроде как, ничего дурного не делала.

Вот, путешествовала. Вдове, конечно, путешествовать было не зазорно, но только если с компаньонкой. А Лизавета разъезжала одна.

Это осталось бы незамеченным, но…

Когда Екатерине исполнилось двенадцать, одна из пансионерок, дочка богатого сахаропромышленника Ржищева, привезла с летних каникул «Литературный Журнал для благородных дам и девиц “Синяя птица”», в котором по главам печатался роман, барыней Елизаветой Волошиной писаный.

Роман сей был о девице рода высокого, влюбившейся в человека не слишком подходящего и вынужденной трудом своим поддерживать существование, дабы не скатиться в пучину порока.

– Елизавета Волошина – это ведь твоя мама? – Вечером в спальне девочки окружили ничего не подозревающую Катю. Сама Ржищева крепко прижимала к груди помятое имущество, с трудом отнятое обратно у вдохновившихся чтением товарок.

– Наверное. – Осторожно согласилась Катенька, толком не понимая, чего от нее хотят.

Очень близкой дружбы ни с кем из пансионерок у нее не случилось, хотя и до открытой вражды дело не доходило. Обычно девицы ее игнорировали – бедна, из глуши, в будущем дорога в компаньонки аль гувернантки, либо замуж за такого же мелкопоместного и бедного дворянчика. Невместно с такой секретничать, ни дочери миллионщика, ни тем более, представительнице богатого, обосновавшегося в столице рода, даже если эта представительница там на самой низшей ступени стоит.

– Да точно она, говорю! – Бойкая Анастасия сунула под нос Катерине журнал, открыв его аккурат на той странице, где перед первой главой напечатали портрет автора. Портрет был миниатюрный, модно стилизованный, но вполне узнаваемый. – Я же помню, она приезжала! Такая красивая в голубом дорожном платье… Мы с девочками Волковыми долго спорили, откуда платье – оно же у нее по парижской моде, папенька их маменьке как раз выговаривал, что она похожее заказала и все свое содержание за месяц отдала. А тут у Волошиной! – Настенька фыркнула, демонстрируя все свое презрение и негодование по этому поводу: у какой-то мелкопоместной барыни парижское платье! – Матушка Волковых, когда узнала, хотела требование писать, чтобы тебя из пансиона исключили. Не с вашими доходами такие туалеты приличной женщине покупать, наверняка нечестным путем оно досталось. А оно вон как, она романы пишет!

– Ну, допустим, моя, – сдалась Катя. – И что с того?

– А спроси у нее, чем дело кончится? – Прощебетала пухленькая светловолосая Сашенька, преданно заглядывая в глаза и поглаживая Катенькину ладонь. – Вот напиши матушке и спроси, страсть, как интересно! Неужто так и сгинет?

Девицы нестройно загомонили, выражая обеспокоенность судьбой героини и восхищение талантом Елизаветы Волошиной, которой раньше и кланялись-то исключительно потому как иначе от наставниц можно было наказание получить.

Катерина пообещала матушке отписать, а Ржищева, компенсировавшая низкое происхождение роскошью, тут же сунула ей под подушку плитку настоящего молочного швейцарского шоколада, контрабандой переданной маменькой. Шоколад этот делал Настеньку очень популярной девицей, лакомства хотелось всем, и она им одаряла как милостию, эдаким знаком своей дружбы.

Плитку Катя обнаружила только под утро всю размякшую и потекшую, благо вощеный пергамент удержал шоколад, а то за безобразно испачканные наволочку да простынь непременно бы в карцер отправилась.

Героиня маменькиного романа, в результате, от чахотки померла. Похороны Лизавета Волошина описала очень трогательно и тщательно, и сосновый, плохо струганый гроб, и то, как косматая лошаденка тащила дровни с этим гробом, а за ним и ни шел-то никто, а на крышку падал мокрый холодный снег…

Читая предпоследнюю главу, с этими похоронами, плакали всем пансионом.

А, когда в последней главе на могилу безвременно усопшей явился найденный когда-то ее родителями жених, от которого она бессовестным образом сбежала к недостойному, и долго, прочувствованно рассказывал о любви своей и несбывшейся семейной жизни, то клялись и божились: если папеньки с маменьками их судьбу изволят устраивать, то сопротивляться ни одна не будет.

Жених, кстати, оказался темным некромантусом на государевой службе. Пансионерки очень надеялись, что он подарит своей неверной невесте вторую жизнь, и потом неделю обсуждали, в каком виде. Да не сложилось.

Лизавета Волошина покарала героиню безжалостно, за что ее оченно хвалило как государево управление цензуры, так и Общество Сбережения Добропорядочности.

Сие Общество поразило столицу, назвав произведение Волошиной “крайне поучительным” и рекомендовав его к чтению дамам и девицам нежного возраста, дабы укреплялись в добродетели, радели за благонравие и стойко блюли чистоту…

В журнале же, в следующем номере, опубликовали письма читательниц, впавших в серьезные раздумья и такое же серьезное негодование по поводу злостного отлынивания некромантуса от своих прямых обязанностей – воскрешения невесты и, соответственно, производства ее, так сказать, в супруги.

А через следующем, в ответ на эти письма, ректор Императорской Академии Магических наук разразился пространным спичем: много ругал писательствующих дамочек и экзальтированных читательниц, совершенно не разбирающихся в сложных вопросах некромантии!

Ректор имел честь сообщить, что просто так некромантусы никому-то второго шанса прожить жизнь дать не могут. Вот зомби поднять, аль умертвие, это – пожалуйста. Только для действа сего необходимо, во-первых, государево разрешение (которое государь никогда ради девицы, от чахотки помершей, не даст), а, во-вторых, тщательная подготовка тела поднимаемого.

Щадя нежную нервенную систему дам, ректор тщательную подготовку тела описал скромно, лишь намекнув, что его необходимо избавить от ненужных в посмертном существовании органов и возможности разлагаться естественным путем. Что, в комплексе, сделает супружескую жизнь неприемлемой, хотя супруга-умертвие, полностью послушная воле, была бы и удобна, по его мнению…

– Какое разрешение государя, когда – любовь??? – Писали в ответ ему возмущенные читательницы, и редакция журнала в следующем номере опубликовала выборочно письма и даже фотокарточку, на которой был запечатлен весь объем корреспонденции, пришедшей по этому поводу только за прошедший месяц – аж шесть мешков!

– Какая любовь, когда воняет? – Возражал в следующем номере декан факультета некромантии.

Редакция журнала, не теряя времени, подняла тираж аж в шесть раз. И весь он расходился.

Когда в очередном номере напечатали первую главу второго романа госпожи Волошиной – “Наследник для князя Ярого”, повествующем о тяжелой доле супруги этого самого князя, оболганной его жаждущими отнять место главы рода родственниками, родившей ему сына, которого князь не принял, все экземпляры были раскуплены в первые же часы…

Писательницей госпожа Волошина стала известной. Год спустя, когда князь Ярый в последней главе раскаялся за свое легковерие у смертного одра супруги и нарек сына наследником, сама Императрица призналась, что романы сии читает и считает их полезными как для просвещения юных девиц, так и для вразумления дам замужних. И даже отцам и мужьям их рекомендовала, что вызвало в рядах отцов и мужей некоторое волнение, впрочем, быстро успокоившееся.

По выходу третьего романа, “Замуж за истинного”, рассказывающего, как нежная и добродетельная девица исправляет своей любовью распутного повесу, критики (по большей части тоже литераторы), презрительно писывали, что Елизавета Волошина взяла своим девизом фразу «Свадьба или смерть!», но дамы читали с упоением, за свежим номером «Синей птицы» лакеев посылали прямо к типографии – с ночи, а кто не имел лакея, тот договаривался с газетчиками. Те, за немалую мзду придерживали сокровище.

Катерина, благодаря маменьке, оказалась в пансионе популярна. Девицы старались завести с ней дружбу, просили передать Лизавете Волошиной записочки и засушенные маргаритки.

Пусть на каникулах маменьки и старшие родственницы и выбивали старательно “эту дурь”, а папенька-сахарозаводчик и вовсе грозил заставить съесть эти романы, но тяга к прекрасному была неистребима. С этим смирился даже Ржищев, и в корзиночках со сладостями, передаваемых дочери, стали попадаться небольшие коробочки специально для “мадемуазель Волошиной”.

Елизавета два-три раза в год наведывалась в пансион, одетая “просто”, но по последней моде. Она приносила с собой пьянящий шлейф аромата дальних стран, литературной утонченности, славы и истории “настоящей любви”.

Долгие свидания не разрешались, мадемуазель считала, что излишнее внимание родительниц ослабляет дисциплину, и девицы становятся чересчур сентиментальными. До строгих смолянских правил пансиону было далеко, но реноме “приличного заведения” старательно поддерживалось.

– Не цветочниц учим, – картавя ворчала мадемуазель на собрании классных дам. – Девицы должны уметь подать себя и держаться в обществе.

Классные дамы почтительно склоняли головы, увенчанные строгими пучками…

Мадемуазель обладала потрясающим чутьем на современные веяния. Только-только Петербург начал заболевать новомодным увлечением, называемым лаун-теннис, и молодые дамы взяли в руки плетеные ракетки, как она учредила необязательные, но поощряемые занятия новомодным видом спорта. Учение гигиенистов тоже находило в душе владелицы пансиона поддержку, и она вводила их рекомендации, с ювелирной точностью соединяя новое со старым и находясь всегда в рамках приличий.

Воспитанницы устраивались вполне удачно и писали наставнице теплые письма, что работало лучше любой рекламы. Замуж они чаще всего выходили за купцов или промышленников, или за среднее дворянство, умело вписавшееся в новое деловое общество, где их несломленное постоянными простудами и голодом здоровье да умение разбираться во многих вопросах, пользовались успехом.

Да, о славе Смольного или старых пансионов можно было и не мечтать, но свою нишу француженка заняла и крепенько в ней устроилась…

– Мадемуазель Волошина, никаких поблажек! – Мадемуазель многозначительно пожимала монументальными плечами Юноны – вы должны понимайть, что вы пример для всех воспитанниц!

И уходила, оставляя в помещении стойкий запах духов от “Коти”.

Катенька старалась быть примером. Это было сложно.

Дома, в Малых Шарпенуазах, она не знала ограничений, в которых приличные девицы росли с самого рождения. Манеры-то ей прививали в пансионе весь первый год. Учили молчать, со всем соглашаться, быть милой и показательно нежной.

Выходило, правда, не очень.

Сначала Кате хотелось в играть в салочки или прятки, как дома с дворовой ребятней. Потом, как подросла – спорить с наставницами. Наставницы этими спорами возмущались и советовали брать пример с героинь матушкиных романов. Не в той их, конечно, части, когда героини умирали, а в трепетности их.

– Дикарка, – попрекали девушку наставницы, после очередного спора или шалости. – Мадемуазель, кто вас замуж возьмет с таким характером? Вы ведете себя как невоспитанный мальчишка!

Особенно лютовала строгая мадам, обучавшая основам этикета и приличного барышне поведения. Катины замечания доводили ее до исступления, и только долгий опыт преподавания помогал отбиваться от нападок юного дарования с улыбочкой. В учительской мадам вздыхала, что каждое новое поколение кратно хуже предыдущего и Волошина яркое тому подтверждение.

И нет, нет, да отправляли "дикарку" в карцер для вразумления. Карцер вразумлял не особо, скорее помогал продумать тысячу и один способ не попадаться на шалостях и спорить так, чтобы к словам нельзя было придраться.

Мама же писала письма…

Длинные и теплые.

Рассказывала, что скучает, описывала путешествия, обещала, что вернется в Россию, когда Катя закончит свое обучение в пансионе. Девочка бережно складывала листики в комод и перечитывала вечерами. Она верила, что все именно так и будет.

Она уже не обижалась, как прежде, что та не берет ее с собой, это уже казалось совершенно нормальным. Вон, у половины пансионерок родители не то, что в России, а в самом Петербурге обретаются, через две улицы, а, бывает, видятся с дочерями реже Волошиной.

Спустя некоторое время, после одного из таких краткосрочных визитов наставница вызвала Екатерину к себе и поставила перед фактом

– С завтрашнего дня, мадемуазель Волошина, у вас будут дополнительные занятия по математике, физике, химии, рисовании и этикету. А также стрельба из лука и спортивные упражнения.– И плотно сжала губы, показывая, что обсуждению и обжалованию вердикт не подлежит. – Такова воля вашей маменьки, – добавила она, смягчившись под вопросительным взглядом наставницы, сопровождавшей ученицу. – Я полагаю, мадам Волошина хочет сделать из вас ДОСТОЙНУЮ представительницу фамилии! – Она так выделила голосом слова “достойную”, что Катя сразу поняла, речь идет вовсе не о роде Волошиных…

Кате сразу привиделся жених.  Ну а кто еще?

Ей было всего-то шестнадцать лет, и, несмотря на свой «дикий», по словам мадам Фонтанель, характер, как и все юные девушки, она мечтала о любви. Тем более, с такой-то маменькой-писательницей!

Жених привиделся красивый. Она потом долго не могла решить – блондин аль брюнет? С глазами какого цвета?

Из достойного рода… А как иначе?

И она принялась его ждать, с томленьем в сердце и с мечтаньями перед сном.

Когда пансионерки достигали возраста в семнадцать лет, мадам Фонтанель выпускала таких подопечных прогуляться, по набережной ли, или вот, в Летнем саду. Под присмотром наставниц, разумеется.

К тому моменту Катеньке порядком поднадоело ждать жениха, и она сама начала выглядывать его по сторонам, ожидая, когда любовь, о которой так много говорили товарки, наконец, придет к ней…

С любовью как-то вот не задавалось.

На дочку писательницы Волошиной чаще всего глазели издалека. Бывало, конечно, кто-то подкупал прислугу, чтобы передать записку или букет.

Мадам Фонтанель такие вольности, как ни странно, изредка дозволяла. Она считала, что в современном мире девице положено знать больше, чем было принято раньше. Хотя бы не шарахаться от мужчин и не бояться толп праздных людей, как смолянки.

Содержательница пансиона здраво рассуждала, что жизнь вносит свои коррективы и манеры манерами, но есть и разумный предел. И в семнадцать у Катерины появилась маленькая тайна, от которой сладко замирало сердце.

Глава 4

Тайну звали Николя. Николенька… Княжич Вяземский.

Все завязалось как-то само собой, просто и естественно. Однажды вечером одна из мадам-наставниц, в чью обязанность входило надзирать за дортуарами и ученицами во внеучебные часы, криво улыбаясь, принесла коробку шоколадных конфет, упакованных в настоящие кружева и записочку, что лакомство сие – “для прекрасной мадемуазель Волошиной”.

Подписи записочка не содержала.

Ни записочка, ни конфеты никого не удивили. Только Ржищева, с возрастом ставшая самой практичной изо всех, вполголоса заметила, что на этот раз больно хороши кружева для мелкого выражения почтения. То ли неведомый поклонник был богат, то ли безумен. А, может, то и другое разом. Как говорится, одно другое совсем не исключает, а иногда и способствует.

Версию о влюбленности Настя отметала сразу, как нежизненную, несостоятельную и в её картину мира не укладывающуюся. Папенька-сахарозаводчик таким деловым ее подходом к жизни мог гордиться. И гордился, тайком только жалея, что Анастасия была дочерью, а не сыном, и дело семейное продолжить не могла.

Такое сожаление, впрочем, не мешало ему подыскивать покладистого зятя, чтобы и с капитальцем, и тестю не перечил, и жену слушал. И работал на тестевом предприятии усердненько.

Ржищев полагал себя человеком прогрессивным, во главу угла ставил сначала дело, а потом уже традиции. Есть у дочери хватка, значит, так тому и быть, а мужа и неперечливого найти недолго. С таким-то приданным. Все капиталу на пользу.

Да и сама Катенька не отнеслась к подарку особо внимательно. Ну, конфеты и конфеты, сколько их было! Иногда по нескольку презентов в день. Даже, порой, ревность колола, что не ей это не дарят, совсем не ей. Увидев как-то раз в одной записке фразу “передавайте маменьке мое глубочайшее почтение”, Катерина прорыдала весь вечер, под нестройный хор успокаивающих ее подруг.

Но конфетами дело не ограничилось. На следующий день мадам, улыбаясь еще более кривобоко (по мнению самой мадам это выглядело как таинственная улыбка, но воспитанницы улыбку трактовали как паралич лицевого нерва), принесла изящный букетик фиалок с очередной запиской. В послании говорилось, что составитель его так ранен красотой Екатерины, случайно увиденной на прогулке в городском саду, что кушать не сможет, если не увидит любовь всей свой жизни. Дальше шло про стрелы Купидона, муки Париса и красоту Дианы. Подписана записка была именем Николя.

– Здесь в записке ошибки. – Сказала тогда заглянувшая через плечо Ржищева.

– Какие?  – Не то, чтобы послание как-то глубоко восхитило Екатерину, все получаемые ею remarques были на один манер, но что-то заставило отложить его в сторону, а не бросить в камин, как ненужный и компрометирующий мусор.

– Фактологическая, орфографическая и “неуд” по истории искусств. – Ехидно пояснила дочка сахаропромышленника, наглядно продемонстрировав, что все эти годы мадмуазель Фонтанель не просто так получала плату за ее обучение.

– Ах, Тесси, на тебя не угодишь! – Отмахнулась Волошина, неожиданно чуть-чуть обидевшись за поклонника. Эта обида была…Немного странной. С одной стороны, Катенька признавала, что практичная будущая сахарозаводчица права. Но маменька в своих романах писала, что в любом выражении чувств главное не математическая точность, а сами чувства. И, учитывая, сколь многие дамы с нею соглашались, была права.

– А мне и не надо угождать, – дернула плечами непробиваемая Анастасия. – Мне надо, чтобы точно, конкретно, и с цифрами, а не Парисы с Дианами.

Екатерина мысленно с ней сначала согласилась, потом не согласилась, потом снова согласилась и в таком вот расстройстве и смятении чувств провела весь вечер.

А записочки от Николя начали приходить одна за другой и каждая, непременно с небольшим, но весомым презентом. В некоторые дни мадам приносила по две или три записки, пугая девушек повышенной загадочностью на лице.

 Внимание…Льстило.

Со временем она стала ждать очередной комплимент, завернутый в цветную, приятно шуршащую тишью. Сердце сладко замирало от признаний, и даже вредина Ржищева попритихла. Катя сама не заметила, как прониклась к неизвестному теплыми чувствами.

Потом записки враз оборвались и наступила тишина. Девушка не находила себе места, корила за попытки соблюдать приличия и холодность, за то, что слова приятельницы – явно недобрые! – могли разрушить счастье, по ночам тихонько плакала в подушку.

 Молчанье продолжалось две недели, потом таинственный Николя сообщил, что больше он не может бороться с собой и откроется ей в это воскресенье в Летнем саду, во время традиционной прогулки воспитанниц.

Еще никогда Катенька не собиралась в сад с такой тщательностью, еще никогда так не укладывала непослушные локоны в затейливую прическу и не подбирала кружевные манжеты. Она сама не могла понять, почему становится так сладко – тоскливо и почему её вдруг тянет к человеку, которого она и в глаза не видела.

На прогулке вся извелась, оглядываясь по сторонам и стараясь при этом выглядеть пристойно. Наконец, мадам Шавель (еще до того, как стала наставницей, бывшая Прасковьей Щавелевой), отвела ее в сторону и подсунула под нос щедро сдобренные лавандой нюхательные соли.

– Дитя мое, вы слишком бледны. И, несомненно, чем-то расстроены. Я попрошу немедля вернуть вас в стены пансиона и показать доктору! В конце концов, ваше здоровье… – Начала она.

В этот как раз момент словно из-под земли вырос статный дворянин в мундире Кавалергардского полка Ее Величества Государыни Императрицы, и протянул остолбеневшей Катерине уже знакомый изящный букетик фиалок.

– Позвольте представиться, Николай, князь Вяземский, – приятным баритоном сообщил он. – К моему величайшему сожалению, не смог найти никого, кто бы смог нас познакомить должным образом, но смею заверить, смелость представиться самому я себе позволил только от полного отчаяния сим прискорбным обстоятельством…Разрешите вас сопровождать на этой прогулке?

– Мерси, – едва слышно пролепетала Екатерина, чувствуя, как щеки заливает непрощенный румянец.

– Ваше сиятельство! – Ахнула мадам и, тут же взяв себя в руки, чопорно добавила: – Вы можете пойти подле нас, мадемуазель неважно себя чувствует.

– Я уверен, свежий воздух пойдет мадемуазель на пользу. – Изящно поклонился Николя и деликатно отстал на два шага.

 Катерина и сама не поняла, что произошло. Земля ушла из-под ног, а сердце, казалось, стало пропускать удары. Князь Вяземский! Представитель старейшей фамилии, не растерявшей ни богатства, ни влияния.

 Говорили, что князь – сильный маг, завзятый дуэлянт, не знающий поражений, но, тем не менее, очень умный человек. Ему прочили большое будущее на государевой службе, блестящую дипломатическую карьеру…

 А еще князь был красив. Дьявольски красив, как говаривали вздыхавшие по нему девицы.

Высокий, подтянутый блондин с холодными серо-голубыми глазами, двигавшийся с грацией настоящего хищника.  Множество девиц тайно вздыхало по князю, а он был подчеркнуто холоден со всеми, приводя почтенных матушек в бессильное бешенство бесцеремонным пренебрежением их матримониальными планами.

 В темных дортуарах пансионерки шептались, обсуждая, что раньше князь был еще менее благопристоен, из-за него то ли одна, то ли сразу дюжина девиц травились уксусом, после чего матушка, вдовствующая княгиня Вяземская, спешно отправила его в годовой “гранд тур” по Европе. А уж из Европы князь Николай вернулся другим человеком – холодным, рассудительным и благообразным.

 Настолько холодным, рассудительным и благообразным, что даже слухи пошли, мол, князь там то ли отравился, то ли духовно просветился, но точно это “ж-ж-ж” неспроста и с последствиями на всю светлую голову.

 Потом слухи утихли, да и цепляться им особо было не к чему. Эдаких денди в каждой семье не по одному чудило, причем так, что старшее поколение лишь руками махало – мол, не в карты состояньице проигрывает, и ладно. С возрастом в разум придет, никуда не денется.

 А теперь этот недоступный светский красавец шел рядом и бросал на Катю долгие и многозначительные взгляды, впрочем, не переходя границ приличий.

 Она едва чувствовала землю под ногами, ей казалось, что так не бывает, и она сама героиня какого-то романа. Кто знает, чем бы обернулось дело, если бы не бдительная мадам…

 Ах, если бы знать тогда, что строгость Шеваль была больше напускной. Наивные девицы совсем не понимали, что в охоте на жениха важно не показаться слишком доступной, но и не слишком холодной. А Вяземский был прекрасной партией, ценным трофеем.

– Благодарю за доставленное удовольствие прогуляться с вами! – Князь деликатно приложился к Катиной ручке, и она немедленно в ладони ощутила небольшой сложенный листочек.

 Так начался тайный и страстный роман, насколько страстный, насколько он мог быть по переписке и при редких встречах под пристальным взглядом бдящих за добродетелью воспитанниц наставниц.

 Иногда Николя исчезал и неделями не писал ни строчки. Катя в такие дни изводилась и плакала в подушку под сочувственные вздохи Сашеньки и ехидные замечания бесчувственной Ржищевой, рекомендовавшей плюнуть на Николя и растереть.

– Как плюнуть? – Сквозь слезы вопрошала Катерина и придумывала реальность одну страшнее другой. Вдруг князь не вынес любви и бросился с моста. Или родня против их союза… Или…

– Слюной плюнуть, как все люди плюют! – Цинично поясняла бесстыжая Настька. – Поиграет он с тобой да бросит. Видно же…

– Ну тебя, Тесси! – Злилась Катя и старательно давила в себе подозрение, что сахаропромышленная дочь сама на Вяземского виды имеет. – Какая ты чёрствая! Одни цифры в голове!

– А хоть бы и цифры, – парировала та, подсовывая Кате шоколадку. – Зато всегда при своем останусь, и нервы целее будут.

 Потом Николя объявлялся вновь, осыпал Катю комплиментами и уверениями в любви, и она забывала о своих слезах.

 Они встречались в Летнем саду, и наставница, обычно строгая, спокойно встречи позволяла. Николенька говорил, это потому, что матушка встречи разрешила и одобрила.

А, коль матушка разрешила, это ведь почти сговор? И осталось немного только подождать, хотя бы семнадцати лет, чтобы объявить о помолвке.

 В дни, когда увидеться не получалось, Николя писал длинные, обстоятельные письма. Рассказывал, как он Катеньку любит, как славно они заживут. Катя не сомневалась, что всё описанное точно сбудется. Ну и что, что по отцу она мелкопоместная дворянка, да недавнего роду… Кровь-то Алабышевых в ней есть, а кровь не водица. Старые рода кровь ценят… И дочку Волошина могли бы не принять, но вот одну из Алабышевых – примут, пусть и поморщатся.

 Письма исчезли потом.

 Вернее, оказались пустыми листами бумаги.

 И Николенька исчез.

 Зато в пансионе появились жандармы, не простые, а цельные акторы уголовного сыска. Они сообщили мадам, что матушка Николеньки, княгиня Вяземская, обвинила девицу Волошину в похищении обручального кольца рода, артефакта, передающегося из поколения в поколение.

 Акторов сопровождал доверенный человек княгини, чтобы кольцо сразу опознать.

Они перерыли все вещи Кати, заглянули даже в белье! Перелистали все альбомы и дневники, требовали и лично досмотреть… Повезло, тут мадам встала грудью (и немалой) на защиту девичьей чести, мол, не тяните руки к добродетели. А и кто бы ей дочерей доверил, коль не встала бы?