Читать книгу "Тайна проклятого рода"

 Пока скандал кипел, с криками и угрозами генерал-губернатору пожаловаться, подоспел еще один человек от Вяземской. Мол, госпожа нашла кольцо, очень она извиняется и просит зла не держать, да и сама обещает о случае некрасивом забыть.

– Забыть? – Кричала мадам Фонтанель на чистом русском языке, запамятовав, что родом она из самого Парижу. – Забыть? Да я по-за таким произволом по миру пойду, босая и голодная!

 Чтобы не пойти по миру, мадам потребовала Катю забрать. Ибо находиться в пансионе той невместно, с опороченной репутацией.

 Наставница, почуяв, что пахнет жареным, на белом глазу утверждала, что при встречах с Николенькой свидетельницей не была. Что на тех встречах творилось – не ведает. Намекала, что девица Волошина, может, уже совсем того, и не девица боле?

 Мадам Фонтанель вовсе злилась.

– То ли она украла, то ли у нее украли, никто и разбираться не будет, даже если никто ничего не крал. Позор! – Говорила она. И не картавила…

 Забирать Катерину приехала тетушка в сопровождении соседа с супругою.

 Невысокая, пухленькая, в старомодном платье и таком же старомодном чепце с кружевными оборками, такая же старенькая, как и была, похожая на наседку повадками, она непрестанно прикладывала к глазам платочек.

 Долго мялась, будто не зная, с чего начать разговор с внучатой племянницей, заневестившейся и уже умудрившейся свою репутацию погубить.

А потом скривилась лицом, и по-детски совсем заплакала. Объявила, что маменька исчезла, вот буквально перед отъездом депешу-то и получили. Пошла то ли катакомбы осматривать аккурат рядом с Лондоном, то ли пещеры там же исследовать, и не вернулась. Потому есть подозрения, что погибла она и надобно им учиться теперь жить самим…

 Полгода и учились.

Глава 5

Тёплая мягкая рука легла на Катины плечи, и девушка вздрогнула, вынырнув из воспоминаний. Осознала себя сидящей на полу в кабинете, против всех правил приличия. И кабинет-то был уже пустой. И тётушка, что вовсе было дивно, сама на пол рядышком уселась.

– Накось, – пробормотала она, свободной рукой толкая в Катину ладонь коробочку. – Уехали… Проводила. Подарок вот тебе оставили, на именины.

Коробочка была вида заслуженного. Бархат, коим её обтянули когда-то руки мастера, поистёрся на уголках, да и защёлка поддалась с трудом. Внутри на пожелтевшем слегка шелке, лежала агатовая брошка в серебре.

Катя усмехнулась, представив, с каким великим трудом Сосипатра отрывала от своего хозяйства эту брошь, как раздумывала да подсчитывала, не понесёт ли убытка.

– А что сразу-то не подарили? – Спросила она у тётушки.

Та в ответ пожала плечами, вздохнула. Помолчала минутку и невпопад добавила:

– Теперь-то точно посватаются.

В Катином воображении Сосипатра, подсчитывающая убытки от подаренной броши, немедленно сменилась на Сосипатру, с грозным сопением выбирающую обручальные кольца в лавке ростовщика. После – на неё же, горестно взирающую на тарелку с оладьями перед ней, Катенькой, которая в помутнении рассудка стала ей невесткой.

– Не пойду, – мрачно и с угрозой предупредила она тётушку. – В колодце утоплюсь.

– Не надо в колодце, доставать тяжко будет, да и воду попортишь, – Поморщилась та.

Обе они снова замолчали. В кабинете тишина установилась тягучая, будто кисель. Даже ходики, и то, казалось, затикали тише.

– Ехать тебе в Петербург надо, Катенька, – нарушила Милослава молчание. – И замуж надо.

– В Петербург поеду, а замуж не хочу.

– Ну я ж не неволю… – вновь горестно вздохнула тётушка. – А муж нужен. Вон, намедни купец Веретенников нас зерном обмануть пытался, лежалое продать хотел. Всё потому, что мужика в доме нет. Был бы мужик – разве он бы решился? – Рассудила она.

– Мошенник ваш Веретенников, и зерно он завсегда дурное всем продаёт. И от Ванюшки этого толку не будет, думаете, он в зерне разбирается, тётя? – Возмутилась Катя. – Да он же у маменьки совсем блажной, под каблуком ходит. Оно сразу видать, то ли из колыбельки роняли, то ли по голове, может, били. Такого мужа и в обществе-то срам показать! Дурак ведь дураком! – Припомнила она его штаны со штрипками.

– А ты у меня больно умная стала, – рассердилась тётушка, и они вновь замолчали.

Из гостиной донёсся бой больших напольных часов, отсчитывавших полночь. С последним ударом ветер откуда-то издалека занёс в открытое окно тоскливый вой.

– Ишь, и вправду волки, – удивилась Катерина.

– К нам не зайдут, к нам волкам путь заказан, – успокоила её тётушка, и голос её звучал вовсе не мягко, а на редкость уверенно.

А девушка припомнила – и вправду, в Малых Шарпенуазах хищники даже по зиме не озоровали. Не таскали кур, не пугали собак, не забирались по снегу в тёплые сараи, вырезая всех их обитателей, порой – ради игры.

– Вот только я поехать-то в Петербург не смогу, – добавила Милослава. – Возраст уже, да и сил не хватит. Сосипатру Осиповну попрошу сопроводить.

Катя, услышав это, немедленно набрала в грудь воздуха побольше и рот открыла, собираясь возражать.

– Да не спорь ты, – немедленно оборвала её тётушка, не дав даже слова вымолвить. – Свататься-то они всё равно будут, а одной ехать тебе невместно. Мало ли… Так пусть хоть какая польза будет. А там, глядишь, может, присмотришься к Ванечке, да и сама передумаешь. Может, и хорошо, что он дурак да под пяткой у маменьки сейчас. Ночная кукушка дневную всегда перекукует, вот и будет у тебя под пяткой.

Катя фыркнула, представив себя в ночном чепце – непременно с большими гофрированными оборками, и в розовом стеганом тётушкином халате, поизносившемся до дыр, но тщательно латанном, так как был халат тёплым да уютным, со свечкой в руке, наклонившейся над спящим Ванюшкой Земцовым и говорящей ему на ухо «ку-ку».

– Вот, всё бы вам, тётушка, шутки шутить… – укорила она Милославу. А потом решилась признаться, что тянуло её с момента появления письма: – Я надеялась, что маменька жива. Что как в романах её, память, может, потеряла. Или украл её какой злодей, но сбежала да прячется, не знает, как весточку подать.

Тётушка молча обняла её второй рукой, потянула на себя, прижала голову к плечу, поглаживая волосы.

– Так, а что нам ещё остаётся, только шутки шутить, – забормотала она. – Умерших, Катенька, нельзя держать, отпускать надобно, им покою хочется. Коль были бы что Штефан, что Лизонька живы, неужто бы мы с тобой не почуяли? Они б и сами оковы поломали, двери железные выломали, друг друга бы нашли, да домой пришли.

– Да как бы мы почуяли, дара-то ни у меня, ни у вас…

– Так-то не даром, то сердцем чуется, девонька… Его завсегда слушать надо, что оно говорит…

***

Двуколка Земцовых, запряжённая косматой степной кобылкой, не больно красивой, но ходкой, тряслась на ухабах. Лошадёнка изо всех сил спешила домой, подгоняемая не так кучером, как собственным страхом – её подгонял волчий вой.

Изначально Сосипатра Осиповна планировала в гостях заночевать, но подруженька Милослава с неожиданной настойчивостью рекомендовала ей домой ехать – мол, так всем спокойнее будет. Не подкупила её даже агатовая брошка ценой аж в пятьдесят рублей.

Брошку Сосипатра Осиповна выбирала целый месяц перед Катенькиными именинами, то смиряясь с тем, что придётся одаривать барышню, то вновь мучаясь сомнениями. Оно как выходило – коль сватать её, то и подарить можно, всё равно из семьи не уйдёт, а коль не сватать, то и тратиться зачем?

Завидной невестой Сосипатра Осиповна Катерину не считала.

Ну да, именьице было в приданом, и неплохое, надо сказать, именьице. Ладное. Пусть небольшое, но коровки, пусть и степной породы, исправно доились, земля вдоволь рожала, и даже в самые засушливые годы родники на землях Волошиных не пересыхали.

Вот сама девка Сосипатре Осиповне совсем не нравилась. Характерная была. Чуялось, что вот именно характерами они с Катей и не сойдутся. И от этого становилось обидно заранее, ведь она, Сосипатра, сына родила, воспитала, а соплюха эта придёт на всё готовое и явно посмеет не слушаться.

Молодая же. Образованная.

И кто придумал девкам-то это самое образование давать? Раньше без него жили, читать – считать только вот по батюшкиной милости и учили, и хорошо жили. А нынче на клавесинах играют, пейзажи пишут да книжки читают, но толку-то?

Весь вечер Сосипатра Осиповна напряжённо размышляла – свататься? Аль ну её?

На одной чаше весов лежало именьице, на другой – самоуверенная молодая девица, перестарок, откровенно говоря, да ещё и непочтительная. В её-то времена девки матерям женихов-то потенциальных в ножки кланялись, понравиться старались.

Она уж и решила было, что можно кого другого поискать, но наследство…

Наследство всё дело меняло.

О том, что Лизавета Волошина по смерти супруга романы писала, Сосипатра Осиповна от соседа узнала. Никифор Петрович весьма сожалел, что в своё время не посватался ко вдове Волошиной, а та вон, бешеные тысячи на своих романах получать начала.

– Откровенно говоря, опусы её та ещё дрянь, – морщился Никифор Петрович, сам на досуге пописывающий стишата. Вернее, творящий поэму. Великую, как утверждал.

Эту самую поэму он пытался пристроить в литературный журнал «Нива», да только рукопись из редакции вернули. Даже с рецензией, что было вовсе противу правил, самой редакции установленных. В самом конце рукописи дрожащей рукой было приписано: «мир этого не заслужил».

– Но ведь покупают! – возмущался он. – Сколько лет, как померла, а они её всё издают. Недавно полное собрание сочинений выпускать решили, по подписке. Пятнадцать томов! Печатать не начали, а уже весь тираж распродан. Это какие деньги Катьке-то с Милославой достанутся, они ими и распорядиться не смогут.

Сосипатра Осиповна, не будь дурой, разузнала, почём да сколько романы покупают. Разузнала и немедленно задумалась о том, что Катька с Милославой такими деньгами и впрямь распорядиться сами не смогут. А вот она, Сосипатра, точно применение им найдёт.

Солеваренку прикупит. А там, глядишь, и лесопилку… Лес-то, поди, пилёный хорошо идёт… Или вот в акции ещё вложится, Императорской железной дороги.

Земцова вздохнула, поглядела на луну, потом – на мужа, снова дремавшего. На сына, косившегося в темноту с ничуть не меньшим страхом, чем лошадёнка.

– Утром Милославе напишу, что берём девку, – мрачно сообщила она, сообразив, что весть о наследстве разнесётся по округе быстро. И тот же Никифор Петрович уж в этот раз не оплошает, раздумывать не будет. Свататься побежит поперёд собственного коня.

– У барышни Волошиной репутация-то не больно хороша, – плаксиво отозвался сын. – У нас на курсе говорили, будто в Петербурге у неё амант имелся. Потому и из пансиона выгнали. Неужто мне прикажете на девице с испорченной репутацией жениться? Что в обществе скажут?

Жениться Жан-Иван не хотел. Вернее, как… Он бы и не против, наверное, был. Даже очень не против. Некоторые аспекты супружеской жизни, навроде супружеского долга, исполнять который жена отказать не посмеет, его весьма и весьма привлекали. Барышня Волошина казалась вполне подходящей кандидатурой для его исполнения.

Да только вот сама барышня вела себя так, будто примерялась, с какой стороны его, Ивана, по лбу ложкой огреть. Да и не модно это уже было, жениться молодым. Он это много раз слышал, пока в университете был…

– А скажут, что дурак, коль не женился, – также мрачно ответствовала ему матушка. – Амант если и был, то вот и повод в ежовые рукавицы взять. А наследство в чужие руки отдать – глупость несусветная.

– Да велико ли там наследство? – прозорливо решил уточнить Иван.

Маменька на минуту задумалась, да так крепко, что аж языком зацокала.

– В Петербург надо ехать, – порешила она. – Чтобы сразу самим всё и узнать. А то с них станется и обмануть, то ли утаить, то ли большего насчитать…

Уточнять, кого она заранее подозревает в обмане – то ли Волошиных, то ли нотариуса со помощниками, Сосипатра Осиповна не стала, погрузившись сразу в дела хозяйственные – подсчёты, во сколько поездка обойдётся, и как бы заставить подруженьку Милославу на оплату дорожных расходов раскошелиться…

***

Большая белая волчица, стоя на опушке леса, наблюдала за двуколкой. Тёплый ветер доносил до неё мерзкий запах смеси лошадиного и человеческого пота. Люди в повозке пахли болезнями, подловатой хитростью, старостью. И даже страх их перед темнотой не делал аромат слаще.

Пожалуй, самой аппетитной среди них казалась лошадь.

И волчица на какое-то мгновение почти решилась кинуться вслед, догнать, разорвать горло сначала кобыле, а потом и людям. Но на счастье людишек, она была сыта и желание это в себе задавила.

Волчица давно уже умела отсекать ненужные, нерациональные желания.

Сейчас её целью были обитательницы небольшого особнячка на холме, неподалёку от леса.

Раньше казалось, что женщины – старая и молодая, что жители деревеньки будут волчице лёгкой добычей. Но вот уже месяц она пыталась прорваться сквозь странную, невидимую волчьему глазу и неощущаемую волчьим нюхом стену, прочно окружившую земли имения со смешным названием Малые Шарпенуаз.

А старуха оказалась хитра…

Посмотрев ещё немного вслед двуколке, волчица вернулась на едва заметную тропу, которую успела вытоптать, высматривая брешь в защитной стене. По ту сторону преграды вилась почти такая же тропка.

На свою тропу волчица выходила каждую ночь, разматывая нити силы, защищающие людей.

Старуха каждое утро латала прорехи, снова и снова. Как удавалось это ей, бессильной, лишённой магического дара, волчица не понимала. Злилась.

Впрочем, она умела ждать…

***

 В Петербург получилось выехать только спустя неделю после именин. Тётушка и Сосипатра Осиповна торговались да рядились меж собой. Как женщины, хозяйством занятые, всё больше через письма да коротенькие записочки. Прошку-конюха из имения Земцовых вовсе загоняли.

Потом, придя к согласию, начали собираться. Тётушка к этому подошла со всей своей основательностью и неспешностью. Сама уложила Кате большой ковровый саквояж: подушку в него утолкала в цветастой ситцевой наволочке, одеяло, пусть и поплоше, но мягкое. Чайную пару да ложечку, и даже чайник с розанчиками, правда, с надколотым носиком.

– В дорогу пойдёт, – заявила тётушка, носик этот самый оглядевши. И долго наставляла Катю, чтобы сама на остановках-то поездных за кипятком не бегала, Ваньку посылала – даром, что ли, свататься собираются? И чтобы пирожков никаких не ела, особенно если чесночным духом от них несёт, потому как любят чесноком торговки тухлятинку приправлять.

Платья её уместились в саквояж поменьше. Да и было-то их немного: дорожное на смену, два – в Петербурге на выход. Платья эти справляли ещё при жизни матери, были они скромными, но дорогими и по последней, на тот момент, моде скроены. И оставалась надежда, что и по сейчас что-то подобное в Петербурге приличные барышни носят. Шляпка нарядная для столицы приютилась в картоньере, для пущей сохранности набитая Катиным же исподним. Она попыталась вытащить тайком бельишко, но тётушка, также тайком, его вернула.

Особо богатого гардероба у Кати не было, в пансионе не полагалось, старались сшить к выпуску, но выпуска не случилось, да и маменька… Девушка смахнула слезинки, укладывая по бокам шляпки ещё и перчатки. Ничего, она справится! Обязательно.

Двуколка Земцовых подкатила к особнячку их на рассвете – тётушка особо на этом настаивала, мол, раньше по потемкам ехать, позже – до потемок можно не успеть. Сосипатра Осиповна смотрелась вовсе фундаментально – в красном платье, в жёлтую, зелёную да синюю полоску. Синяя полоска удивительно сочеталась с синим же Жан-Ивановым сюртуком.

Тётушка обняла Катю, что-то запричитала, даже вроде как всплакнула, будто не в Петербург Катя едет, а как минимум в острог Сибирский на вечное поселение.

– В добрый путь! – Махнула она и пошире открыла калитку и двери дома. Всё по примете, пусть дом хранит в пути и ждёт. Всегда возвращаются те, кого ждёшь. Ну, почти всегда.

А вот как двуколка тронулась, началось…

Глава 6

– Голубушка, а не слишком ли роскошного оделась  для такого зряшнего путешествия?  – Сосипатра с сомнением оглядела лиловое дорожное платье  Кати и сжала губы  в куриную гузку.

Скромное платье-то скромное, но от пристального взгляда  Земцовой не укрылось  что шерсть на платье тонкая да хорошая, такую аккурат к Рождеству себе купила, платье для цервы сшить, чтобы по всей округе разговору было. И кружево на отделке дорогущее, и шляпка явно у петербургской модистки заказана, Груне до такого великолепия расти и расти. Да и матерьялов нету. А манто еще шелковое? А перчатки? – Поберегла бы такую красоту! Для праздника али к адвокату явиться. Зачем же в дорогу? Нерачительно это, голубушка. Беречь добро надо!

– У меня другое есть для праздника – отмахнулась Катя, стараясь не думать, что соседка напоминала ей то ли жука, то ли перину. Вроде ткань такую тетушка недавно присматривала наперники новые шить… – Чего беречь? Всю жизнь одно платье носить не будешь.

– Не скажи, голубушка –  Сосипатра даже подпрыгнула от такого рассуждения – ты скоро мужняя жена  станешь, тебе не о себе надо будет думать, о муже, да о семье. Мыслимое ли дело деньги на наряды пускать? Одеться можно и недорого, ежили вкус конечно есть – И со значением так посмотрела

– Куда мне до вас Сосипатра Осиповна! – поддела Катя – вкус не тот, да и модисток в имении нет. Вот и приходилось маменьке в Петербурге заказывать, чтобы хоть как-то обществу соответствовать, да на чужой вкус полагаться! – Соседка выпучила глаза не зная что ответить на такую дерзость. Катя обезоруживающе улыбнулась и продолжила – Привыкла я так.

– Вам теперь прежние привычки бросать нужно – со значение произнес Ванюшка-Жан. – У вас теперь семья будет и в обществе положение,  – и тоже со значением и гордостью на Катю посмотрел.

Катя вернула ему взгляд, в котором явно читалось все, что о положении и сватовстве она думает, потом  достала из дорожного мешочка маменькин роман и углубилась в чтение. Точнее делала вид, что читает, мысли ее были очень далеко.

Нет, то, что неволить тетушка ее не будет, силком под венец не поведет, она поняла. Но… Неволить-то по-всякому можно. Можно связать, да, припугнув, заставить. Можно слезами да вздохами, в которых Милослава, следовало признать, была мастерицею, уговорить.

И сможет ли она, Катенька, тетушке отказать, ведь правду та говорит, одни они на свете, никого-то у них нет, чтобы заступиться. И Ванюша, наверное, не так и плох…

Соседушка косо посмотрела на нее да отстала. У нее в голове тоже мысли всякие бродили нехорошие. О том, что на лавку бы да розгами, чтобы в ум девка вошла, да чужую пока никак не можно… Ничего, вот войдет в семью и тогда уж… Ну а жаловаться побежит, так кто мужнюю жену  слушать будет?

В Курске Сосипатра Осиповна отпустила бричку домой со строгим наказом ждать телеграммы о возвращении. Кучер кивал головой и прятал в бороду счастливую улыбку. Когда барыня уезжала по делам, у всего двора начинался праздник. Даже барин будто годков на двадцать  моложе становился. Отсутствие строгого надзора действовало живительно на всю усадьбу.

Билет взяли во второй класс, хотя Сосипатра, посмотрев на цены, очень настаивала на третьем и говорила, что это излишество и роскошество брать такие дорогущие билеты на такой короткий срок. И посидеть можно.

Катя, не споря, достала кошелек и купила билеты на троих, благо, тетушка деньгами ее предусмотрительно снабдила. Соседка это благосклонно приняла, но ворчать не перестала. Невмочно девице деньжищами такими распоряжаться, да на свои хотелки столько тратить. Посоветоваться надо, поговорить со свекровью до мужем, да по-ихнему все и сделать, как хорошей жене и полагается.

Катя даже не стала вслушиваться, полностью уйдя в свои мысли. Ворчанье Сосипатры напоминало ей гуденье мухи, никак не решающейся сесть на кусок сахару, и кружащей вокруг нее, кружащей. Под вечеру достала подушку, одеяльце и, порадовавшись тетушкиной предусмотрительности, прилегла спать.

А по утру их встретил Петербург.

Запахом раскаленного железа, шумом, воробьиным писком и той суетой, которая присуща лишь столичным городам.

Сосипатра Осиповна вместе с сыном были недовольны всем и разом: и Катиным видом слишком уверенным (по их мнению, приличной барышне надлежало  падать в обморок от страха и прятаться за широкой спиной потенциального жениха, мнящего себя мужем); и ценами, что на извозчика, что на нумер в гостинице. И катиным самовольством, когда она, услыхав, что Сосипатра берет только один номер, встала в позу и вытребовала себе отдельный.

Сосипатра Осиповна на это самоуправство вскипела, как самовар, разве что парок из макушки не пошел, да и то, только потому, что капором голова закрыта была. До самой адвокатской конторы она отчитывала Катю громким шепотом, намекая, что такой транжире вовек замуж не выйти, никому-то она не нужна будет.

– Ну, значит так тому и бывать, – соглашалась с ней барышня Волошина, радуясь, что тетушки рядом нет, и никто-то ей сейчас не указ. В связи с этим в голову Катенькину закрадывались вовсе крамольные мысли –  удрать от присмотра, съехать тайком в другую  гостиницу… Тем боле, паспорт у нее на руках имелся…

В адвокатской конторе было всё добротно,  респектабельно. Обитая зелёными обоями гостиная, точнее, приёмная с круглым столом покрытым зеленым сукном, коричневыми кожаными диванами и  двумя креслами. Стены украшали новомодные газовые рожки, а шторы были прикрыты тяжелыми бархатными зелеными портьерами золотистыми кистями. На полу лежал роскошный персидский ковёр в бордово-пожухлых тонах.

Сосипатра Осиповна мигом оценила убранство и легонько толкнула локтем сына в бок. Дескать, смотри, какая контора, в таких конторах только состояние оставляют! Не зря мы сюда пришли, ой не зря!

Служка, встречающий гостей в передней, велел обождать на диванах и скрылся за двустворчатой дубовой дверью  с золоченной табличкой «Адвокатъ г-нЪ Жеребцов И. А.», чуть дальше по коридору. Да еще и плотно притворил дверь приемной, словно боясь, что посетители следом просочатся.

Впрочем, не успели они расположиться и перекинуться парой слов, как служка вернулся и доложил преисполненным почтения голосом:

– Прошу– с, госпожа Волошина. Вас ждут– с! – И  с легким полупоклоном указал на двери.

– А вас попрошу остаться – не меняя позы осадил он сунувшуюся было Сосипатру. – Назначено только госпоже Волошиной.

– Как это только Волошиной??? – Вскинулась Сосипатра . – Мы, почитай, родня! Ванечка скоро мужем станет, неужто такое дело можно доверить только девице? Барышня здоровья хрупкого, умом не отягощенная, упустить может чего ненароком или подпишет чего не того!

– Назначено ТОЛЬКО  – слуга голосом выделил это «только» – госпоже Волошиной. Так указано в завещании. Господин Жеребцов всегда чтит волю покойных, и пользуется заслуженной репутацией честного человека!

Сосипатра окатила его презрением с головы до ног, но послушно вернулась на диванчик. Успеется еще… Пусть сначала огласят весь список . Адвокатский помощник презрение барыни проигнорировал, а то и вовсе не заметил. Должность такая. Еще на всяких презрительных внимания обращать.

– Душенька, ты сразу-то ни на что не  соглашайся, с нами посоветуйся, чай не чужие люди! – Громким шепотом сообщила она Кате, демонстративно косясь на слугу и поджимая губы в тонкую нитку. Тот сцену проигнорировал с еще большим равнодушием, чем вызвал в душе Сосипатры очередную волну негодования. Ишь, как оно! Родне не дают поприсутствовать. А ну как облапошат сиротку!

Ваня-Жан согласно чихнул.

Дождавшись, пока Катя выйдет слуга прикрыл на ней дверь и пошел вперед, к кабинету. Катя почувствовала как у нее холодеют руки и ноги а зеленые стены с модными газовыми рожками будто давят сверху.

– Прошу -с – Служка  отворил дверь и впустил посетительницу в кабинет, еще более респектабельный, чем приемная, с большим письменным столом, на котором красовалась  одинокая папка, почтовая шкатулка и пресс папье в виде имперского орла.

Глубокое кожаное массивное кресло для хозяина кабинета и чуть более скромное для посетителей стояли подле стола.  Бархатные портьеры были полностью раздвинуты и солнце, пробиваясь сквозь крону растущих за окном деревьев, ложилось на паркет ажурными зайчиками. У стены за креслом притулился добротный шкаф, крепкий, запертый на ключ. Скорее даже сейф, а не шкаф.

У стола стоял седеющий импозантный мужчина в строгом сером, даже несколько старомодном костюме с широким галстуком.

За спиной Кати с мягким стуком закрылась дверь.

– Прошу Екатерина Штефановна,  – мужчина символически подвинул девушке кресло для посетителей, неспешно уселся напротив и открыл папку. –  Давайте сразу приступим к делу. А дело у нас таково… Я уполномочен  донести до вашего сведения следующее: согласно завещанию вашей матушки Волошиной Елизаветы Архиповны, вам причитается наследство.  По описи – сто тысяч   рублей серебром, векселя Имперского банка на двадцать тысяч,  все на сохранении в сейфе Царкосельского Отделения Имперского банка. Так же к вам переходят все права на владение рукописями вашей матери, как изданными, так еще и неизвестными, буде установлено на них ее авторство. И еще вот…–  Нотариус, подождал пока Катя осознает  величину свалившегося на нее богатство и протянул папку .– Будьте любезны ознакомиться.

Екатерина дрожащими пальцами развязала тесемки и  пробежала взглядом по казенным бумагам. Все честь по чести, как и положено. Завещание, составленное за несколько месяцев до исчезновения матери. Гербовые бумаги: запись о браке Лизаветы Алабышевой и Штефана Волошина, запись о смерти   Штефана… Запись о смерти Лизаветы Волошиной, вдовы. Мадемуазель Фонтеналь могла гордиться ученицей, хоть Катя и прилежностью на уроках права не славилась, но волей-неволей знание впитала. До именитых делопроизводителей, далеко, конечно, но  в общих чертах суть бумаг она понимала.

Внизу же, под гербовыми бумагами, лежал плотный конверт. По конверту проскакивали синие искорки. Зелёная сургучная печать отсвечивала фиолетовой паутинкой. Магия. И зачем она здесь? Ведь совершенно незачем! Девушка нахмурилась и перевернула конверт. Оборотная сторона была абсолютно чистая, без  каких-либо пометок.

Катя отложила конверт в сторону, намереваясь с конвертом разобраться чуть позже, и подняла глаза на нотариуса. Тот молча протянул ей шкатулку. Затаив дыхание она  торопливо открыла маленький ларчик и замерла: в нем  лежало маменькино обручальное кольцо, то самое, купленное, как тетушка рассказывала, по случаю, в лавке иехима…

Затаив дыхание Катя аккуратно достало колечко и завороженно на него уставилось. Оно было простеньким совсем, но таким притягательным, будто гипнотическим, и  буквально отягивало взгляд от второй вещицы,  кулона с ярко -фиолетовым полупрозрачным кабошоном, заключённым в оправу в виде паучка.

Паучок вызывал смутную тревогу, даже вид его был неприятен. Да и не могла Катя припомнить, чтобы мама с таким украшением ходила.

– Буду носить в память о маменьке и папеньке!  – Сообщила она нотариусу, сама не зная, зачем.

– Примета плохая, – ответил он, хотя по виду и не сказать было, что нотариус Жеребцов в приметы верит.

Не ожидая плохого, Катя надела кольцо на безымянный палец левой руки.. А оно вдруг впилось в палец тысячей крошечных зубов, и в ответ на эту боль в глазах потемнело, а голова разболелась.  Девушка хотела закричать, но боль вся моментально отступила, как нет, будто привиделась.

Она всмотрелась в руку, заподозрив артефактную сущность кольца… Но  нет, смотрелось оно вполне обычно. Не долго думая и кулон на шею пристроила, раз маменька завещала, значит дорог он ей был.

– А дальше, – Жеребцов даже бровью не повел, – дальше у вас, Екатерина Штефановна, есть обязательства.

– Обязательства? – Катя напряглась.

В ее представлении обязательства непременно ассоциировались с долгами. И она бы не удивилась, если бы нотариус предъявил ей расписки… да на все наследство и предъявил.

Но мужчина спокойно продолжил:

– Да. У  вашей матушки был договор с издательством  на десять лет. Вы, как наследница и владелица всех ее рукописей, будете получать процент с продаж, но вам следует встретиться с издателем и переговорить. Перезаключить договор. Я понимаю, для девицы вашего положения  это непривычно, но… волею вашей матери, вашим представителем назначен князь Врановский Михаил Львович. Знаете такого?

Девушка покачала головой. Фамилия была знакома – старинный дворянский род, а вот имя не говорило ни о чём. Мать его ни разу не упоминала, да и никто не упоминал.

– Там в папке письмо, как я понимаю, к вашему опекуну, точнее, душеприказчику вашей матери– подсказал нотариус. Катя с сомнение повертела конверт. – Думаю, вам стоит связаться с его сиятельством.  – Непрозрачно намекнул адвокат. Катя заторможенно кивнула. –  Деньги можете получить в банке немедля.  И еще… Обычно я не передаю такие послания, но ваш издатель буквально ночевал у меня на пороге… В общем, вот…

Он протянул открытое письмо.

Катя Краем глаза выцепила фразы «любые условия», «прошу дать знать немедля» и «не пустите по миру, матушка» и приложила его к остальным бумагам. Мелькнула мысль, что прежде чем принимать любые предложения их лучше как следует обдумать.

– Если вам понадобиться моя помощь – милости просим – Жеребцов поднялся с места, всем своим видом показывая, что аудиенция подошла к концу,  помог Кате выйти из-за стола и проводил до двери.

В какой-то прострации она вышла из кабинета и подошла к плотно запертым дверям приемной. Совсем уже было собралась их открыть как услышала громкий голос соседки. Девушка прижалась к косяку и вслушалась.

– Так что Ванечка,  оженишься, в  строгости ее держи, с матерью советуйся во всем. Скажет, что ты ей не ровня. А ты ей и не ровня, ты,  Ванечка,  выше! Род наш  тоже старинный, царю-батюшке верой и правдой служивший. Честный, потому и капиталу особого нету. Честному сложно капиталу большую иметь, мы на сделку с совестью не ходили, род неблаговидностью не позорили. Опять же,  простили Катьку и на мать не посмотрели. Ить и матушка опозорилась, мыслимое ли дело убегом, отца родного ослушаться? Не таковские мы. Если б не мы, запропала б Катька, а так замужняя дама будет, в семье хорошей, уважаемая.

Муж семье глава Ванечка,  это испокон так было. Так что сразу с нее капиталец требуй, мы его сами досмотрим, да приумножим. Раз уж наследство,  пусть Катька в семью и вкладывается. И наследство пусть на счет тебе переведет, а то профукает, как есть профукает на наряды всякие. А так в целости будет и сохранности. Вот выйдет она, поговори и прям сразу  к нахтариусу этому и идите, пущай доверенности пишет!