Читать книгу "Тайна проклятого рода"

Тетушка ее, умная женщина, не зря нас к ней приставила, чувствовала, что поможем да денежки сбережем, а из Катьки вся дурь и уйдет. Удумали еще пансионы всякие. Сидела б дома, за хозяйством следила, детей нянькала, вот и все счастье. Одни беды от пансионов и скандалу б не было, ежели б не пансионы проклятущие. Но ничего, мы это поправим. Будет мужняя жена. Ты, главное, построже с нею. А то поведет себя высоко, и забудет что мы ее облагодетельствовали, грех ее прикрыли жалеючи…

– Я так рассуждаю маменька – голос Ивана-Жана  налился невиданной доселе силой. – Уж коль она жена, то и наследство, как и приданое как есть мое. Как исстари было. А я уж сам буду смотреть, чтобы и с прибытком, и с пользою. Я человек добрый, маменька, я ее обижать да в черном теле держать не буду, но и продуть ничего не дам!  Ибо семья есть первейший оплот нашего государства и мне, как преданному подданому его, надлежит в этой семье главой быть и по правильному пути вести!

Сосипатра Осиповна в ответ на эту сыновскую тираду громко втянула воздух. Катя не выдержала, приоткрыла дверь на волосинку малую – только чтоб увидеть соседушек.

Лицо Сосипатры покраснело, и на сына она взирала с легким недоумением и сильным гневом.

– Чему вас в этих университетах учат, – возмутилась она.  – Что в Писаниях сказано? Что дети родителей почитать обязаны, и пока родители живы, во всем их волю исполнять.

– Так я, маменька, вашу волю и исполняю – вот, жениться готов, – дерзко возразил Ванюшка. – да и не серчайте вы, кто ж, окромя вас, у нас в семье капиталами распоряжаться может? Лучше подумайте, теперь вы себя порадовать сможете – шальку кашемировую прикупить, помните, у купца Андронникова в лавке примеряли, желтую, да в розанах китайских? – Пошел на попятную он.

Сосипатра Осиповна от такого предложения окончательно лицом побагровела.

–Шальку? -Просипела она. – Я ей сына, а сын мне шальку?

Катя едва сдержалась, чтобы дверь в тот момент не распахнуть и не огреть чем-нибудь по головам, что соседушку, что сына ее. От того, как соседи делили ЕЕ наследство, в груди разливалась черная ярость, а дыхание буквально перехватывало.

В голове носились и вовсе уж крамольные мысли о тетушке, которая сама не прочь была бы наследство получить. На коровок своих драгоценных…

– Никому нельзя доверять, – прошелестел в Катиной голове голос, и она сразу поняла: это голос разума.

План созрел мгновенно. Бежать! Оставить жадной соседке и ее не менее жадному сыну подушку с одеялом, да и шляпу, панталончиками набитую. Пусть прибытку радуются. А самой – бежать.

Разобраться с собой и с мыслями насчет тетушки…

Закусив губу, Катя на цыпочках отошла от двери.

В конторском коридоре было пусто и тихо.

Так же на цыпочках, она прошла до конца, выискивая дверь на черную лестницу. Кате повезло – дверь оказалась в небольшом закутке, от входа выглядевшим просто поворотом коридора, а на деле бывшем тупичком.

Дверь была не заперта.

Сжимая в руках папку и ларчик, она бросилась вниз по узким крутым ступеням и вылетела во двор особняка. Не останавливаясь, бегом кинулась к арке, выходящей на улицу. Поскользнулась на капустном листе, чуть не упала в кучу картофельных очисток, спугнула то ли мелкого кота, то ли крупную крысу…

Краем глаза заметив извозчика, почти мгновенно умудрилась подбежать к нему и на пролетку взобралась махом, безо всякой помощи. Горло у нее спазмом перехватило – то ли от страха, то ли от собственной смелости, и не понять было. Потому страшным шепотом скомандовала:

– К Врановским.

Извозчик, ничего не уточняя, тронул поводья… А потом рассказывал, что вез девицу, а особняку старого князя, наводившего ужас на весь Петербург, и от взгляда этой девицы   у него сердце в пятки уходило.

– Ведьма, как есть ведьма, – утверждал он и судорожно крестился.

– Ведьма, как есть ведьма! – Голосила Сосипатра Осиповна, осознав, что Катя сбежала, а куда – и не узнать…

Глава 7

Такой решительной – а главное, такой злой – Катерина себя никогда в жизни не ощущала. Злость вообще была для нее чувством новым, почти чужим, будто не ее собственным, а позаимствованным у кого-то другого.

Когда Катя была ребенком, воспитанием ее занималась, по большей части, тетушка – женщина кроткая, словно ангел без крыльев, которая, казалось, и вовсе не умела злиться. Она лишь расстраивалась и сокрушалась там, где другие, позабыв о светских приличиях, кричали бы и топали ногами.

В пансионе и мадам, и наставницы внушали девицам, что злость – эмоция совершенно непозволительная, что для юных барышень, что для почтенных замужних дам. Тех, кто осмеливался их разгневать, следовало не криком встречать, а окатывать ледяным презрением.

Катя поначалу не очень понимала смысл этого самого «ледяного презрения». Да и потом не особо прониклась. Ей казалось, что виновнику гнева оно будет как мертвому припарка – бесполезно и смешно. Гораздо эффективнее было бы высказать свое «фи» методом невоспитанной лавочницы…

Но кто она такая, чтобы бросать вызов светским условностям?

Полагалось окатывать презрением – и она усердно училась. Перед зеркалом. К последнему году пребывания в пансионе у нее даже начало получаться…

Но сейчас, трясясь в неудобном экипаже и вспоминая и Сосипатру Осиповну, и блестящий масляный кок ее несостоявшегося жениха, пересчитывающих ее, Катенькины, капиталы, Катя поняла: училась-то она плохо!

А вот скалкой бы этих двоих приложить… Или граблями. А то и дубьем, которым вооружались мужики, выезжая за границы имения. Это было бы в самый раз!

Раздражение накатывало волнами.

Даже не раздражение, а самое что ни на есть восхитительное бешенство. От него щеки горели, сердце колотилось, руки дрожали, а по телу растекались обжигающие волны.

– Тпру-у-у-у, барышня, приехали! – проорал извозчик, осаживая свою косматую лошаденку перед роскошным, почти дворцовым, фасадом. – Полтину извольте!

В другое время Катя, возможно, и оробела бы сунуться в подобное место без приглашения, да еще и хозяевам не представленная. Но, подгоняемая жгучей злостью, а еще – чем-то уже совсем странным и непонятным, она ловко соскочила на землю, задрав пышные юбки чуть ли не до колен и даже умудрившись не растерять свою поклажу.

Показалось ей, что две дамы с кружевными зонтиками, чинно шествовавшие мимо, поглядели на нее с явным неодобрением – то ли на всю ее персону, то ли на торчащие из-под юбок ноги. Опустив подол, Катя совсем по-детски показала им язык, хотя в голове тут же застучала мысль, что после такого – точно только в Шарпенуазы, сидеть там и не высовываться. Авось, перестанут судачить, как девица Волошина опозорилась в столице, языки показывая…

Впрочем, этот робкий писк разума мгновенно заглох, а сама Катерина решительно зашагала к беломраморной лестнице.

Она смутно припоминала, что во время учебы в пансионе кое-что о Врановском слышала. Да нехорошее. Мол, князь и стар, да силен… В том смысле, что имеет вес при дворе, то ли ведомство какое возглавляет, то ли тайную службу.

Девицы шептались, что хоть и честен он, да зол. С кучей недомолвок рассказывали историю его женитьбы, когда то ли он невесту украл, то ли она его увела, но случилось перед свадьбой нечто крайне неприличное, о чем вот уже тридцать лет судачили, не поверяя невинным девам и сотой доли правды.

Каким боком Елизавета Волошина, мелкопоместная дворянка, пусть и известная писательница, могла быть связана с такой одиозной личностью, Катя не задумывалась. Мысли в голове бродили и вовсе странные: вот сейчас она с этим князем поедет в Царское Село, заберет из банка свои деньги и вернется к тетушке.

Или не вернется.

Лучше отправит тетушке телеграмму, пусть сама в Петербург едет. И чтобы никаких губернских женихов! Жениха с такими деньгами они и в Питере найдут, если тетушке уж так хочется свадебку. Тетушка, чай, не так уж стара – если ей приданое хорошее положить, можно и отставного штабс-капитана подыскать, а то и ротмистра! Лишь бы представительный был, чтобы ни один купчина не смел глазеть на хозяйку Малых Шарпенуазов!

Катя живо представила себе этого будущего тетушкиного жениха: высокого, непременно с усами, да с проседью в них. Так ярко представила, что он перед ней прямо и возник – перегородил дорогу и пробасил:

– Как прикажете доложить-с?

Усы при этом забавно зашевелились, и Катя на секунду опешила, соображая, что же это за чудо такое – ну не может же ротмистр, пусть и отставной, стоять в расшитой ливрее у дверей! А штабс-капитан – тем более.

Но и эта мысль быстро улетучилась. Зато язык не подвел:

– Екатерина Волошина к князю Врановскому, – звонко заявила она. – И без промедления!

Для пущей убедительности Катя еще и рукой махнула, и шагнула вперед, каким-то чудом оттеснив швейцара от дверей. А потом легонечко, мизинчиком только, толкнула дверь – и та распахнулась настежь.

Решив, что это в столице новая мода – так визитеров встречать, Катя зацокала каблучками по итальянскому полированному мрамору, коим был выложен пол в особняке. Сзади нее закричали, зашумели.

Вроде как даже просили остановиться, обождать.

Но ноги сами несли вперед.

Сначала по лестнице, потом направо, снова направо… К массивной двери из темного французского дуба, украшенной резьбой и бронзовыми накладками, за которой… за которой громко стучало чье-то сердце. И Катя почему-то знала, что это сердце как раз того, кто ей сейчас нужен, а чудесный, манящий запах, проникающий сквозь замочную скважину, лишь подтверждал это.

От мерного стука в глазах темнело – ненормально, но… восхитительно.

Дверь распахнулась неожиданно легко, даже легче, чем парадная. Грохнувшись о стену, она едва не задела Катю, но та ловко увернулась и ворвалась в помещение.

Комната оказалась кабинетом.

Тяжелые портьеры на окнах были задернуты, не пропуская ни единого лучика света. Освещалось пространство газовыми рожками, что в сочетании с массивными шкафами из темного дерева делало его мрачным.

В дальнем конце стоял огромный рабочий стол, за которым могли бы разместиться несколько человек. На столе красовались бронзовый бюст императора и пресс-папье в виде раскинувшего крылья ворона.

У стола, опершись на него кончиками пальцев, стоял высокий брюнет лет тридцати, не больше. На престарелого князя Врановскогого, каким его успела представить Катя, он совсем не походил. Да и сердце стучало как у молодого. И пахло от него не старостью, а… злостью?

На красивом лице его застыло выражение крайнего презрения и даже брезгливости. Это Катеньке совсем не понравилось. Она тут же решила, что неплохо бы этого брюнета бюстом государя по голове тряхнуть, чтобы не сверкал так глазищами.

Катя прям увидела, как подходит к столу, хватает бюст и опускает его на чернявую макушку. А брюнет падает на пол, и вокруг головы его растекается багряная лужа.

Картина была так отвратительна и так привлекательна, что она сама на мгновение ужаснулась своей фантазии. Ужаснулась и на какое-то мгновение осознала: такие мысли еще менее нормальны, чем показанный дамам язык. И она, благовоспитанная Катя, ведь совсем не должна так себя вести!

Это будто и не она…

Может, ее чем-то опоили? От Сосипатры и не такой подлости стоило ждать.

Откуда-то пришла уверенность – да, опоили. Иначе и быть не может. Ради капиталов могли не только опоить, а и вовсе отравить – не сейчас, а после свадьбы. Тут же захотелось императорским бюстом огреть уже не непонятного брюнета, а соседушку с сыном. Да и тетушке добавить, чтобы в следующий раз не отправляла племянницу непонятно с кем и непонятно куда. А то вон чего удумала – замуж выдать, когда жизнь Катина, возможно, только налаживаться начала.

Невероятным усилием Катя заставила себя не думать о тетушке, хотя воображение уже рисовало ее лежащей рядом в этом самом кабинете с разбитой головой – и от этого становилось так радостно и легко…

– Михаил Львович Врановский? – с усилием произнесла она, хотя во рту пересохло так, что каждое слово царапало горло битым стеклом.

Брюнет, не отводя от нее взгляда, сделал несколько шагов назад, медленно зашел за стол, опустился в кресло.

– Это мой отец, – наконец ответил он, тоном таким спокойным, что еще немного и перейдет в ледяное презрение.

– У меня к вашему отцу дело. Моя мама, Елизавета Волошина, оставила мне наследство и поручила меня его опеке. Я только что была у нотариуса, и он выдал мне все бумаги. Я хочу встретиться с ним. – Шагнула Катя к столу, стараясь думать только о деле и не позволить странным мыслям захватить сознание.

Она положила на стол папку с документами и шкатулку. Огляделась. Заметив невысокое кресло для посетителей, бесцеремонно пододвинула его поближе – и это добавило еще больше презрения в глаза Врановского-младшего.

– Боюсь, это невозможно, – ледяно ответил он. – Мой отец был найден мертвым не далее как сегодня утром в городском парке. Вы разве не знали?

Катерина судорожно вздохнула и замотала головой.

– Нет, – выдавила она. Потом, вспомнив правила приличия, добавила: – Примите мои соболезнования.

Правда, попытка вернуться в образ благовоспитанной барышни провалилась с позором – она наклонилась вперед и зачем-то хищно облизнула губы.

– Не стоит, – выражение лица мужчины стало еще страннее. Он откинулся в кресле и как бы невзначай выдвинул ящик стола. Потом резко поднял руку – и в ней оказался пистолет, направленный прямо Кате в лоб. – Соболезнования оставьте при себе. А лучше расскажите, какие дела могли связывать моего отца с вашей скандальной матерью. И поверьте, ложь я почую, так что вам лучше не лгать. И выстрелить я не побоюсь. Если учесть, что этот пистолет заряжен серебряными пулями, заговоренными на таких тварей, как вы, спастись вам, дочь Елизаветы Волошиной, не удастся.

Кате надо было испугаться. И где-то в глубине души она действительно испугалась. Но страх мгновенно растаял, и она, поражаясь собственной наглости, подтолкнула папку по столу в сторону Врановского. Одним пальчиком. И языком цокнула, качая головой с упреком – мол, ай-ай-ай, разве так с гостьями обращаются?

Дуло пистолета не дрогнуло, когда княжич левой рукой раскрыл папку и вытащил первый лист.

Катя хихикнула: зрелище ей показалось забавным. Удерживать на лице выражение презрения княжич больше не мог – одним глазом он читал, другим следил за Катей, отчего запах исходящей от него злобы стал еще сильнее и… вкуснее.

Настолько вкуснее, что Катя откинулась в кресле, прикрыв глаза и наслаждаясь им, как ароматом крепкого кофе. Ей было хорошо. Очень хорошо. Ну да, странный брюнет не опускал пистолет, называл ее тварью и пугал заговоренными пулями. Но как восхитительно пахла его злость! И как прекрасно стучало его сердце!

Склонив голову набок, Катя прислушалась к биению. Каждый «тук» казался музыкой, завораживающей настолько, что реальность вокруг притуплялась.

Притупилась настолько, что даже скрип открывающейся за спиной двери не заставил ее насторожиться.

А потом Катю окатили ведром воды, как помойную кошку, устроившую концерт в неположенном месте.

– Только что освятил, свеженькая! – радостно гаркнул кто-то сзади. А потом разочарованно добавил: – Надо же, не дымится! Эх, так то-о-о вернее…

Катя успела почувствовать удар по затылку (хорошо хоть вскользь), увидела, как Врановский закатил глаза, и услышала его обреченное:

– Идиот!

– Я, кажется, схожу с ума, – пробормотала она, пытаясь встать, хотя голова кружилась, а в ушах звенело.

И тут «кто-то» (метко окрещенный княжичем как «идиот») надел ей на голову ведро. Этого Катя уже не выдержала – и свалилась в обморок…

Глава 8

– Будет знать, упырица проклятая! – Удовлетворённо проворчал здоровенный детина в мундире гренадера Преображенского полка. – И как она все заслоны прошла, ваше сиятельство? И святая вода не подействовала! Но шалишь – мы и не с такими справлялись!

Он с явным удовольствием посмотрел на ведро. Вода – водой, но против пудового кулака да добротного ведра ни одна нечисть не устоит. Проверено.

Княжич поморщился и шагнул ближе.

– Никодим, сними ведро и переложи её на диван. Посмотрим, что за диковина к нам пожаловала, – приказал он.

– Так точно, ваше сиятельство! – Бодро отрапортовал тот и сдёрнул ведро с головы Кати, чуть не прихватив шляпку. Подхватил её на руки, как бурлаки мешки с мукой – без лишнего пиетета, но и без повреждений.

– Может, осиновый кол в сердце, пока не очнулась? – Предложил он деловито. – Штука надёжная! Если после этого помрёт – точно упырь! Помнится, у батюшки в имении одного мужика так проверяли… Так и вышло – упырь! Тут же и скончался.

– Отставить кол! – Александр живо представил себя в роли «коловонзателя», и ему стало дурно. – Сначала разберёмся, потом будешь махать кольями. А пока протри пол – нечего горничным лишнее видеть.

– Ваше сиятельство, да как же вас одного оставлять с ведьмой?! – Заволновался гренадер. – Ну не хотите кол – хоть из пистолета стреляните! Польза будет!

Он даже примерился ведром, готовый аккуратно «приложить» снова по шляпке, раз уж княжич так легкомысленно относится к собственной безопасности и в тварей кровожадных ни колом тыкать, ни стрелять не жалает.

Врановский закатил глаза. И в очередной раз пожалел, что взял на поруки этого магически одарённого, с редчайшим чутьем на темную магию, но умом не блещущего недоучившегося семинариста. Теперь он ясно понимал, почему того «попросили» из семинарии после первого же курса.

Огромный, как вековой дуб, Никодим был будто вытесан топором из цельного куска горы. Плечи – как гранитные глыбы, грудь – колесом, а руки, толще берёзовых сучьев, так и норовили что-нибудь схватить, придавить или, на худой конец, аккуратно разломать пополам. Лицо – широкое, румяное, с густой, совершенно неуставной бородой, в которой, кажется, могла бы запутаться мелкая нечисть. Глаза – ясные, серо-голубые, как зимнее небо, но с хитрецой: то ли от семинарской учёбы осталось, то ли от практики выявления упырей колом.

Мундир Преображенского полка на нём сидел, как на боевом коне, – с достоинством, но без излишеств: ткань едва не трещала по швам, а сапоги, хоть и уставные, скрипели так, будто предупреждали: «Посторонись, богатырь идёт!»