Читать книгу "Разговор о трауре"

«К выбору черепа не относятся с легкомыслием: люди неспешно занимаются поиском, переходя от одного гроба к другому, в то время как их глаза разглядывают печальные останки. Внезапно они останавливаются и наклоняются, чтобы схватить череп, на котором пока не обнаружили никакого имени.

Они рассматривают его со всех сторон, проверяют консистенцию и звук, снова и снова его поворачивая и простукивая <…>. Распознаваемый по своей шапке смотритель, который слоняется по проходам, иногда выступает в качестве советчика и даже поставщика. Я слышал, как один господин в черном спросил его, не может ли он найти какой-нибудь дамский череп. „Ни один из таких не свободен! – ответил тот. – Но завтра мы ожидаем новую партию скелетов, и тогда я, возможно, найду для вас желаемое“. Он помог одной женщине с выбором, но сопровождавшая ее маленькая девочка запротестовала: „Мама, не бери этот череп, я хочу череп с зубами“. Детские черепа заполучить невозможно. „Все спрашивают о таких“, – сказал мне смотритель».

(Роже Пейрефитт. «От Везувия к Этне»)

Роже Пейрефитт побывал здесь в 1952 году, когда культ мертвых еще не был запрещен. Почему Католическая церковь его запретила? Потому что он напоминает о язычестве? Но что в христианских обычаях не напоминает о нем? Или эта Церковь разделяет неприязнь к мертвым, свойственную большинству людей? Или – потому что кости простолюдинов отвлекают от подлинных реликвий? Или – потому что она, собственно, не верит, что потусторонний мир важнее посюстороннего? Как бы то ни было, запрещенный культ пробивается сквозь стены из туфа.

Неаполь, похоже, не испытывает иррационального страха перед умершими. «…Да, смерть нам сначала трудна…» – Рильке. Тибетская Книга мертвых и древнеегипетская Книга мертвых – руководства по пребыванию в состоянии смерти. Нуждаются ли наши умершие в нашей поддержке? На их пути через коридоры потусторонности им помогают не всегда бескорыстно. Часто люди – даже такие, которые не практикуют никаких народных культов и вообще никакой религии, – верят, что умершие, о которых они заботятся, могли бы помочь им в их земных делах. Мертвые этого не могут. Они здесь бессильны. Они беззащитны, пассивны, зависимы, находятся в нашей власти.

Элиас Канетти: «Мертвые испытывают страх перед живыми. Живые, однако, не зная этого, страшатся мертвых».

10 ноября

Неаполь, где я окружена не русским и не немецким языком, подходит к ситуации утраты языка, каковой является для меня смерть Олега.

Во время подиумной дискуссии Валентина ди Роза, которая пригласила меня в Неаполь, спросила, почему я пишу прозу на немецком, а стихи на русском языке. Я сказала, что для меня сочинение русских стихов после смерти Олега потеряло всякий смысл. После этого, как уже было в октябре: я стою на сцене и выступаю в качестве эксцентрика боли.

В театрализованном Неаполе такое бесстыдство – траур – почти оправданно.

10 ноября 2022

«Гробница Вергилия» в Неаполе. Высоко на холме. С видом на море и Везувий. Где-то здесь Петрарка посадил оливковое дерево. Я ничего с собой не принесла. Наоборот: отломила для себя веточку лимона, с тремя маленькими плодами (из-за внезапного ощущения, что сейчас и здесь я имею право на это. Бесстыдство траура). На полпути наверх – могила Джакомо Леопарди. Собственно, ее принадлежность не достоверна, как и в случае с Вергилием. У Леопарди (1798–1837) почти такие же даты жизни, как у Пушкина (1799–1837). Он умер в бедности во время эпидемии, и для него предназначалась одна из массовых могил. Высказывалось предположение, что так он и был похоронен, надгробие же в церкви Сан-Витале Мартире в районе Фуоригротта скрывало под собой какого-то неизвестного. Это означало бы, что буквально любая кость под сводом кладбища Фонтанелле может быть костью Леопарди (не исключено, что я, не зная о том, прошла как раз мимо его черепа). И что в XX веке смертные останки неизвестного человека из этой церкви были перенесены сюда, в Parco Vergiliano.

Достоверным считается, что прах Вергилия доставили из Брундизия в Неаполь морским путем. Однажды Олег читал в Хорватии, на пляже, «Смерть Вергилия» Германа Броха и вдруг увидел на другой стороне Адриатики плывущий корабль с мертвым Вергилием.

Олег Юрьев

Смерть Вергилия; запоздавшие новости

1

 
От Италии холерной
до Далмации-чумы
слышен мерный шлеп галерный —
– Это мы или не мы?
 

2

 
Всё алмазней, всё лазурней,
всё тесней к себе самой
под небесною глазуньей,
подпузыренною тьмой,
с вёсел звездами стекая,
уносящая с ума
ночь деньская, персть морская —
Адриатика сама.
 

3

 
По искрóй прошитой слизи
распускается мазут —
из заморского Бриндизи
вздох Вергилия везут —
– Это мы на веслах плачем,
вести ветхие везем,
и в мехах облысых прячем
чернозем и глинозем.
 

4

 
От Апульи суховейной
к Адрианову столбу
прорезает плеск хорейный
Адриатику-скобу —
Бог не охнет, гром не грохнет,
не просыпется Гомер,
пусть луна на веслах сохнет
и меняется размер.
 

5

 
– Мы гекзаметру враги ли?
– Это мы, а не они!
– Умер, кажется, Вергилий?
– Умер, Бог оборони!
 

Поскольку Олег незадолго до смерти сказал, что хочет быть похороненным в их семейной могиле на еврейском кладбище в Петербурге («я хочу к дедушке»), у нас не оставалось другой возможности, кроме как кремировать его (о чем он знал) и доставить в Петербург по небу. У нас возникло в связи с этим много неприятностей, поскольку это противоречит законам иудаизма. Но такова была его последняя воля, единственная, и я не сомневалась, что сделаю то, чего хотел Олег (сама же я думаю, что если кремация была достаточно хороша для Будды и Вергилия, то и Олег, и я можем позволить, чтобы это сделали с нами). Когда Клаус Райхерт прочитал это стихотворение о Вергилии на памятном вечере во Франкфурте (в тот момент прах Олега ждал своего последнего путешествия), я подумала, что Олег написал о посмертной судьбе Вергилия, чтобы дать указание нам (типичная сбивчивая мысль человека, переживающего шок траура, но она и сейчас кажется мне вполне логичной). Примерно через год после смерти Олега я прочитала, что в земле Гессен введен запрет на выдачу праха родственникам: прах должен прямиком доставляться на место погребения. Это делает акции, подобные моей, невозможными, поскольку бюрократические барьеры, которые и прежде едва ли можно было одолеть, теперь становятся непреодолимыми.

Весна 2022-го. Война в Украине. Я не могу поехать в Россию. Не могу – к его могиле. И если я сейчас умру, мой прах должен будет ждать где-то, пока его смогут доставить к праху Олега. Большие катастрофы влекут за собой много незримых для мира последствий.

12 ноября

Parco Vergiliano, гора поэтов. Здесь мог бы быть похоронен еще один поэт: Евгений Баратынский (1800–1844), который умер в Неаполе. Незадолго до своей внезапной смерти он написал великолепное стихотворение, где говорит о радости оказаться наконец на корабле, который направляется в Италию, и знать, что судьба вытянула для него благой жребий: «Завтра увижу Элизий земной!» Не будь он перевезен в кипарисовом гробу в Петербург, он бы оказался третьим в союзе монте-вергилианских поэтов. Впрочем, его спокойно можно причислить к этому союзу, ведь и присутствие здесь двух других тоже ничем не подтверждено.

16 ноября

Снова в Германии. Во время одного выступления – внезапное желание спросить, как это возможно, что люди не видят мою открытую рану, не видят, что я истекаю кровью. (Я много раз вычеркивала и опять записывала этот абзац. Бесстыдство траура.)

25 ноября

В исламе считается, что самоубийца будет на протяжении всей вечности снова и снова умирать той смертью, которую он избрал. Кто заколол себя кинжалом, будет повторять это вновь и вновь: станет Сизифом самоубийства.

Джулиан Барнс: «…начни мои яркие воспоминания меркнуть, а вода [в ванне] – окрашиваться красным». «Вода в ванне» – потому что самоубийство было бы ванной, бокалом вина и острым японским ножом. Заманчивое описание, особенно для любителей вина. Проводить Сизифову вечность с хорошим вином и кинематографично краснеющей водой. Но без человека, ради которого… – это была бы рафинированная пытка.

«Откуда мне знать, что я не буду страдать после того, как умру?» – пишет Ролан Барт, не верящий в бессмертную душу. И в самом деле – откуда?

Я отклонила опцию самоубийства по той же причине, по какой воздерживаюсь от алкоголя, успокоительных средств и т. п. Я хочу проживать мой траур.

И да, траур – это хоть какая-то связь с умершим. Может, самая последняя – именно поэтому…

26 ноября

В первые дни (даже часы) после смерти Олега люди, которые были возле меня, спрашивали, есть ли у меня вино; они исходили из того, что мне нужно чего-нибудь выпить. Абсурдное предложение. В состоянии остро переживаемого траура человек находится как бы под воздействием наркотиков, в каком-то другом измерении, где контуры привычного для него мира расплываются и без алкоголя.

«Отсутствие настоящего. Одновременное протекание прошлого и будущего. Между ними вакуум. Временнáя аномалия, связанная с неким пограничным опытом».

Nunc stans, застывшее «сейчас», – возможно, умершие в такие моменты разделяют с нами свою вечность или настолько приближают ее, что мы можем ее почувствовать: без соприкосновения, бесконтактным прозрением.

«Пока не придет утешение, еще мерцает надежда».

27 ноября 2022

…те, кто вместе живет в памяти… (2)

Траур уродлив, не эстетичен и не имеет ничего общего с кроткой элегантностью кладбищенских ангелов.

Да и любовь менее красива, чем молва о ней. Любящие толком не знают, чего они друг от друга хотят. Физическое удовлетворение не решает этой проблемы. Они, вероятно, хотят взаимоуничтожения, как если бы их живые и вожделеющие тела были только препятствием на пути друг к другу. Любовь враждебна по отношению к жизни. Лукреций в поэме «О природе вещей» описывает ее как нечто отвратительное и нездоровое. В отличие от того, что происходит при нормальном физическом влечении, любящие всегда остаются неудовлетворенными:

 
«Жадно сжимают тела и, сливая слюну со слюною,
Дышат друг другу в лицо и кусают уста в поцелуе.
Тщетны усилия их: ничего они выжать не могут,
Как и пробиться вовнутрь и в тело всем телом проникнуть,
Хоть и стремятся порой они этого, видно, добиться:
Так вожделенно они застревают в тенётах Венеры…»
 

Следствие такого любовного безумия:

 
«Тратят и силы к тому ж влюблённые в тяжких страданьях…»
 

Рецепт Лукреция заключается в том, чтобы довольствоваться другими партнерами, а самого объекта любви избегать:

 
«Но убегать надо нам этих призраков, искореняя
Всё, что питает любовь…»
 

Как замену любви он рекомендует нормальные телесные любовные упражнения с другими партнерами:

 
«…и свой ум направлять на другое,
Влаги запас извергать накопившийся в тело любое,
А не хранить для любви единственной, нас охватившей…»
 

Такая любовь (презираемая Лукрецием) и траур имеют между собой много общего. В том и другом состоянии человек желает невозможного.

28 ноября

Как-то Олег сказал перед одним из совместных путешествий, что ему нравятся наши поездки на поездах. Слышать это было печальной радостью, за этими словами скрывалось знание о том, как мало времени нам остается. Оставалось даже еще меньше времени, чем мы (я) предполагали (предполагала). Наши короткие путешествия были как особые время и пространство за пределами времени и пространства.

29 ноября

В зале ожидания вокзала. В Киле я остановлюсь в том же отеле, где мы поселились десять лет назад, когда Олега пригласили на какой-то фестиваль.

30 ноября, Киль

Десять лет назад этот отель полнился фестивальной жизнью. Я еще помню, что нам больше всего хотелось остаться одним и смотреть на воду фьорда. Сегодня утром я, кажется, была одна в большом зале для завтраков. Я сидела перед стеклянной стеной и смотрела на фьорд за ней. Так долго, пока мне не пришлось уйти. Шел дождь, стеклянная стена тоже была заплаканной.

Что я переживаю: мой траур или смерть Олега? Эгоизм или эмпатию? Можно ли это разделить?

1 декабря

В путешествиях без Олега мне снова и снова попадается на глаза что-то, что он наверняка заметил бы.

Я не знаю, куда мне с этим. Через вай-фай – в Ничто:

Кильские таксисты

Второй – крупный, с разработанным голосом трибуна – жалуется, что социал-демократы и «зеленые» упразднили все рабочие места в городе. И: «Многие таксисты больше не возят людей из городского парламента в знак протеста».

Четвертый – узкоплечий и молчаливый, слушает «Радио Классика»; когда музыка ненадолго прерывается выпусками новостей, он понижает громкость.

Первый и третий были по сравнению с франкфуртскими грубиянами на удивление вежливыми, что относится также ко второму и четвертому.

Первые трое говорили «moin». Четвертый сказал «Guten Morgen».

3 декабря

Не является ли вопрос к Богу: «Веришь ли, что я существую?» – на самом деле вопросом к умершему?

4 декабря

Я написала некролог умершему вчера Андрею Битову. Мы его знали, Олег лучше, чем я. Возможно, это поможет, думала я, вызволить из застылости мои воспоминания.

Утратил ли неандерталец из романа Голдинга свои воспоминания, которые он ни с кем больше не мог разделить?

11 декабря

Днем позже, пятого декабря, умер Паулюс Бёмер.

11 декабря 2022

Когда я 11 декабря 2018 года написала это предложение, оно показалось мне (при моей потере языка после Олега) выразительным и говорящим само за себя; мне казалось, оно включает в себя всё: что Паулюс Бёмер и Олег испытывали глубокую симпатию друг к другу, что он за несколько недель до этого (20 сентября) пригласил нас с Даней как единственных гостей на свой день рождения, что я после смерти Олега знала, как хорошо Паулюс понимает мой траур, и что Паулюс – грандиозный поэт.

Самые последние строки из его последней книги (изданной посмертно Лидией Бёмер и Даниэлем-Диланом Бёмером):

 
Еще хоть раз. Быть таким.
Как луга на склоне. Куница. Как древесина ворот.
Как в самой последней пижаме.
 
 
По берегу, горизонту навстречу, идут
большая и малая птицы Рух.
Малая ходит вразвалку (еще), большая шатается (уже).
 
 
Малая щебечет, большая думает:
Тело – это событие.
Молитвы – богохульство,
о чем знают кошки.
На горизонте исчезают земля и море.
К воде хочет
всё.
Вода хочет прочь.
Я – нет.
 

12 декабря

В Киле в грузинском ресторане «Медея» предлагались цыплята табака. Что может быть большей тщетой, чем любимое блюдо умершего.

Однажды я привезла из Литвы во Франкфурт копченого цыпленка, потому что Олег, согласно семейному преданию, в детстве любил его. Об этом я вспомнила на вильнюсском крытом рынке, но не была уверена, что смогу провезти цыпленка через границу. Все прошло хорошо. В «Медее» я подумала, что не могу отправить цыпленка табака в потусторонность (да он бы там и не пригодился). В лучшем случае – его крошечную табака-душу. Однако над его душой я не властна. Не властна даже над собственной.

Голова пребывающего в трауре ненамного яснее, чем голова влюбленного, и беззащитна перед любой чепухой.

13 декабря

Хаймке Людеман, которая пригласила меня на ужин в «Медею», сказала: Олег и я не были тем, что обычно понимают под «семейной парой», а именно – что двое просто тупо сидят рядом и молчат; или тупо занимаются болтовней; или переругиваются.

Не есть ли каждая пара единое живое существо? Даже если они скучают друг с другом, или запутались во взаимных обидах, или вообще не справляются с жизнью?

Не думаю, что мой траур сильнее потому, что я тоскую о человеке, настолько родном мне, как если бы мы были близнецами.

Среди мотивов, которые вновь и вновь всплывают в записных книжках Олега, имеется мотив любовной связи между братом и сестрой. Одна из записей, шутка:

«– Моя трагедия в том, что я влюблен в свою сестру.

– Но у вас нет сестры!

– В том-то и трагедия!»

Траур имеет свои законы, которые лишь в ограниченной мере зависят от жизни. Если вообще зависят. Он овладевает даже теми людьми, для которых жизнь вдвоем была обременительна, или скучна, или в каком-либо смысле непосильна (сказанное относится ко всем возможным связям, даже между братьями и сестрами, родителями и детьми и что там еще бывает, а также – к разным формам жизни втроем или вчетвером).

Много лет назад я сказала после выступления Б., что его стихи, которые кружат вокруг смерти его жены, по-человечески слишком сильно меня затронули и потому я не готова к оценке их качества. «Да ну, – возразил кто-то, – это все неправда, они жили как кошка с собакой!»

Так может говорить только полное непонимание.

16 декабря

Гендель / Жаруски.

В последние годы мы почти каждый вечер слушали барочную музыку. И вот. Из разделенной музыки получилась ополовиненная музыка. Это объясняет, почему картины в Пинакотеке показались мне пресными: все краски были наполовину разжиженными.

После того как мы в Байройте послушали «Тангейзера», Олег несколько раз подряд проигрывал «Орфея и Эвридику» Глюка (с Дженит Бейкер в роли Орфея), чтобы избавиться от навязчивых мелодий Вагнера (он подарил мне свою фейсбучную заметку о «Тангейзере», когда я писала байройтскую главу в «Ловушке для ангелов»).

16 декабря 2022

Орфей и жизнь

Джулиан Барнс об «Орфее» Глюка: «…опера эта безупречно нацелена на скорбящих [в оригинале – griefstruck, «пораженных скорбью»]». Когда правитель подземного мира позволил вывести Эвридику в жизнь, с единственным условием – чтобы Орфей не оглядывался на нее, пока она не окажется снаружи, – кто, будучи в здравом уме, оглянулся бы, спрашивает Барнс и отвечает: «Естественно, Орфей оглянется и посмотрит на молящую Эвридику – может ли он поступить иначе? <…> Лишиться целого мира во имя одного-единственного взгляда? Естественно».

После смерти Олега что-то препятствовало и продолжает препятствовать тому, чтобы я слушала «Орфея» Глюка.

Жалоба Эвридики у Глюка: зачем ей возвращаться назад из безмятежности смерти, если она теперь вынуждена страдать оттого, что Орфей не удостаивает ее даже взглядом! Она дает ему понять, что он виноват во всех ее несчастьях. Кто умер первым, тот выигрывает во всех спорах. Кто пока еще остается на стороне живых, тот во всем признáет правоту умершего. Потому-то Орфей и оглядывается – и опять становится во всем виноватым.

Я всегда забываю, в каких операх сохраняется первоначальная трагическая версия, а в каких Орфей и Эвридика счастливо воссоединяются.

Так или иначе, но Орфей и опера предназначены друг для друга, и самая ранняя дошедшая до нас опера – это «Эвридика» («Euridice») Якопо Пери, 1600 года. Однако ни ее дивно-красивая жалобная монотонность, ни написанный семью годами позднее и гораздо более энергичный «Орфей» («LʼOrfeo») Клаудио Монтеверди, ни «Душа философа, или Орфей и Эвридика» («L’anima del filosofo, ossia Orfeo ed Euridice») Йозефа Гайдна не могут – для Олега и меня – сравниться с «Орфеем и Эвридикой» («Orfeo ed Euridice») Глюка, как не может и позднейшая французская версия той же оперы («Orphée et Euridice»).

В начале, когда Орфей выпевает имя Эвридики, звучание траура поймано с такой абсолютностью, как если бы голова Орфея уже была оторвана менадами, как если бы эта голова уже плыла по реке Гебр к морю и выпевала имя Эвридики, пока Аполлон не приказал ей заткнуться, ибо в присутствии столь скорбной жалобы жизнь неизбежно должна оцепенеть. Этот начальный звук не может быть превзойден. Так что композитору остается лишь под конец уклониться от него, прибегнув к счастливой развязке. Но в такую развязку не верится.

Я раньше думала, к образу Орфея вновь и вновь обращаются потому, что сохранилось не столь уж много свидетельств о трауре. Это не соответствует действительности. Возможно, так происходит, во-первых, из-за простоты и, во-вторых, из-за загадочности его истории.

Каждый миф имеет какое-то значение, приложимое к повседневности: Марсий, который вызвал на состязание Аполлона и проиграл, после чего Аполлон содрал с него, еще живого, кожу, олицетворяет самонадеянность и вдохновение; Мидас, который попросил, чтобы всё, к чему он прикоснется, превращалось в золото, и в результате чуть не умер с голоду, поскольку золотом человек питаться не может, – жадность и глупость; Ниобея, которая хвасталась перед богами своими четырнадцатью детьми и потеряла их всех, – высокомерие и непредусмотрительность. Но Орфей – он-то что сделал неправильно? Как истолковать то, что он обернулся?

В XX веке Орфей спускается в подземный мир, не трогаясь с места. Ад мыслится теперь как находящийся в посюсторонности. Жителям Земли их страх перед потусторонним адом теперь наконец представляется смехотворным, поскольку они видят, что ад присутствует прямо здесь: начиная от семьи и далее – распространяясь, словно фрактальный паттерн, на целые общины, народы, государства.

У Жана Кокто ад – просто семейная повседневность Орфея и Эвридики. В его пьесе «Орфей» это показано гораздо нагляднее, чем в снятом позднее фильме. В пьесе их жизнь терпит крах из-за невозможности избежать ссор и конфликтов. Только умерев, Эвридика становится Eurydike. После ее счастливого возвращения из потустороннего мира все начинается заново, она опять умирает. В финальную сцену, идиллию в потустороннем раю, уже не верится: этот рай отличается от ада только тем, что любящие там не ссорятся – но, может, лишь до тех пор, пока не закроется занавес. В фильме любовь разрушается не сама по себе, но из-за влечения Орфея к Madame la mort. Возможно, Кокто доверял театральным подмосткам больше, чем киноэкрану.

Для Арно Шмидта ад – это нижнесаксонская провинция. В повести «Калибан о Сетебосе» говорится, что «под предлогом, будто речь идет о мифологических темах, можно очень дерзко обращаться с реальностью». Описанный в повести ад – это деревенская пивная, с работающим телевизором и разговорами завсегдатаев между собой и с подземным богом Плутоном (Pluto): хозяином заведения по имени «О. Тулп». Эвридику, свою юношескую любовь, рассказчик хотя и находит в этом аду, но сразу же навсегда теряет: вовсе не смерть исказила до неузнаваемости ее облик, но сама жизнь, которая превратила ее в хтоническое существо (с «широким чугунным лицом»). Ад – это хлев, где Эвридика становится возлюбленной другого хтонического существа с «отечной блеклой круглой головой», которое «определенно не ради удовольствия» так часто чешется. Ад – это так называемый «космокомический эрос»: «он вальяжно теребил ей левой рукой волосы, тогда как его правая ab ovo сползла вниз и реализовывала полученную фору вокруг ее грудей». Все здесь наводнено мутным потоком жизненного ада (в фильме Кокто говорится, что Орфей и Эвридика вернулись в свой мутный поток, в жизнь).

Эвридика лишилась былого очарования не потому, что постарела, – рассказчик у Шмидта наделен воображением в достаточной мере, чтобы быть к этому готовым. Просто «она потеряла себя» – из-за своей жизни, из-за себя самой.

В «Эвридике» Жана Ануя виной всему тоже «просто» жизнь, игру против которой пара любящих проигрывает. Смерть, Г-н Анри, разъясняет это обстоятельство Орфею, на случай, если сам музыкант-простофиля случившегося не поймет. Когда Орфей и Эвридика в конце пьесы освобождаются от жизни, они, как это происходит в одном из стихотворений Уильяма Блейка, оказываются в «Воротах рая» («The Gates of Paradise»):

 
Mutual forgiveness of each vice,
Such are the gates of paradise.
 

 
(На свете жить, грехи прощая —
Друг другу, – вот Ворота Рая…)
 

Должны ли / можем ли мы верить Кокто и Аную? Действительно ли их Орфей и Эвридика, если они будут перемещены в потусторонний мир такими, какие они есть, то есть со своими человеческими качествами, не возродят там земной ад? Должны ли мы верить, что они будут радостно фланировать в потусторонности, как это происходит у Овидия уже после того, как менады растерзали Орфея?

 
В полях, где приют благочестных,
Он Эвридику нашел и желанную принял в объятья.
Там по простору они то рядом гуляют друг с другом,
То он за нею идет, иногда впереди выступает, —
И не страшась, за собой созерцает Орфей Эвридику.
 

Должны ли / можем ли мы верить такой картине?

В пьесе «Орфей спускается в ад», написанной Теннеси Уильямсом, ад – это американская южная провинция, никакие другие параллели не требуются; иными словами, все здешние жители настолько неисцелимо изуродованы жизнью, что никого уже нельзя идентифицировать: кто здесь Орфей, кто – Эвридика?

Это всё домашние, неброские разновидности ада, которые можно обнаружить внутри гигантских адских регионов, создаваемых Историей.

Лидия Гинзбург во время блокады Ленинграда вермахтом (1941–1944, тогда погибли от голода или замерзли насмерть более миллиона ленинградцев) писала дневник. Там: «В обстоятельствах блокады первой, близлежащей ступенью социальной поруки была семья, ячейка крови и быта с ее непреложными требованиями жертвы. Скажут: связи любви и крови облегчают жертву. Нет, это гораздо сложнее. Так болезненны, так страшны были прикосновения людей друг к другу, что в близости, в тесноте уже трудно было отличить любовь от ненависти к тем, от кого нельзя уйти. Уйти нельзя было – обидеть, ущемить можно. А связь все не распадалась. <…> То корчась от жалости, то проклиная, люди делили свой хлеб».

Еще беспощаднее это выражено в ее прозе, где ее собственный жизненный опыт подвергается беллетризации и остранению, как это называли русские формалисты, к которым она (как ученица из более молодого поколения) принадлежит. В этой прозе ее блокадным «заместителем» становится некий мужчина по имени Оттер, чья семья состоит из его старой тети, которая даже в своем бессилии не утрачивает неприятные качества: тщеславие, эгоизм, зависть, неприспособленность к практическим делам, лживость, хитрость, упрямство. Все это нервирует и раздражает Оттера, а поскольку вдобавок нет не только почти никакой еды, но и никакой воды, никакого отопления, вообще ничего, есть только замерзшая грязь, замерзшее говно, вши, а каждое простейшее действие требует героических усилий, – он, да и все вообще люди неосознанно и невольно возлагают ответственность за это на самых близких и самых любимых. Когда тетя умирает, Оттер с мучительной ясностью видит, что умершая освободилась от всего, что при ее жизни могло отталкивать: «…несправедливо обвинять людей в том, что они, не дорожа живыми, оплакивают мертвых. <…> В отсутствие близкого человека раздражение бездействует, и тогда без всякой помехи вступают в действие обращенные на него добрые чувства, в том числе раскаяние, сожаление о своей грубости, для которой в данный момент нет импульсов и которая поэтому уже внутренне непонятна. И вот отсутствие стало вечным. Раздражение прекратилось навсегда; сожаление и раскаяние стали непоправимыми».

Смерть освобождает людей от всего, что, пока они живы, отталкивает их друг от друга. Это делает траур чистой субстанцией; каждый, пребывающий в трауре, переживает особого рода просветление, которое прикрыто болью траура и остается незамеченным (некоторые буддийские учителя говорят, что каждый человек в своей жизни переживает просветление, хотя иногда – лишь на очень короткий промежуток времени).

Лидия Гинзбург могла бы назвать Орфеем своего Оттера, мучительно переживавшего то, что блокада отняла у него его тетю (для траура характер связи между людьми не имеет значения). Он бы хорошо вписался в череду других профанных Орфеев XX столетия.

В стихотворении Олега на вопрос Эвридики: «Кто сгубил и тебя, и меня, злополучную?» – дается ответ: жизнь.

Олег Юрьев

Ничего не осталось…

 
Ничего не осталось, только ветер горит
в золотых волосах погибающих верб и в стволах
кленов пунцовых и бледных растерзанных буков,
мыльную реку из каких-то гранитных корыт
наливает заблудившийся терщик-аллах,
и срывается с ветки луна, замяукав.
 
 
Ничего не осталось – ни себя, ни тебя,
только поезд недвижен, уносясь по мосту
сквозь взвихренья шашлычной, закóпченной гари,
только жизнь незаметная, нас погубя,
отступает, еще не сыта, в черноту,
и глаза ее негодяйские кари.
 

12 декабря

Люди спрашивают себя, чтó их загнало в ту или иную беду. Правильный ответ: да просто…

В дантовской «Божественной комедии» Адам рассказывает, что грехопадением было не собственно вкушение от запретного плода, а нарушение установленной границы. Возможно, здесь кроется объяснение того, в чем собственно состояла вина Орфея, когда он обернулся. Просто так получилось. Жизнь.

Адам, отведав плода, узнал, что он смертен.

Орфей, обернувшись, узнал, что Эвридика мертва. Было ли его ошибкой само это знание?

27 декабря

Пятый день в Эденкобене.

Через вайфай – в Ничто.

Сегодня иней – такой же, как тот, который однажды мы видели здесь вместе: можно понять, какие окна осенью не помыли, обледенелые разводы пыли блестят на солнце. Паутинные звезды на елях как рождественские украшения.

30 декабря

Почему я пишу это по-немецки. Мышление на языке, которого ты, будучи ребенком, не знал, в определенном смысле происходит в потусторонности; или, скорее, – между здесь и там.

Писать и думать на совершенно незнакомом языке – такая же абстракция, как смерть или время, предшествовавшее твоему рождению.

Общее для Олега и меня пространство остается русским. Я говорю изнутри этого пространства наружу. При пересечении границы язык становится другим.