Текст книги "Дочь палача и ведьмак"
![](/books_files/covers/thumbs_240/doch-palacha-i-vedmak-92240.jpg)
Автор книги: Оливер Пётч
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Оливер Пётч
Дочь палача и ведьмак
Посвящается Мариану, Вольфгангу, Мартину, Виту, Мики и всем остальным
Лицо скрыто под капюшоном, и меч занесен для удара…
© by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin.
© Прокуров Р.Н., перевод на русский язык, 2013
© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2015
* * *
Было бы попросту грешно пропустить эту книгу.
The New Yorker
Пётч знает, как закрутить сюжет… Захватывающий детектив в обрамлении истории… Держит в напряжении до последней страницы.
Süddeutsche Zeitung
Если вам понравился роман «Имя розы» Умберто Эко, прочитайте теперь вот это.
Library Journal Express
Пётч – великолепный рассказчик, а его характеры удивительно ярки и правдоподобны.
Booklist
![](_1.jpg)
Действующие лица
Паломники из Шонгау:
Магдалена Фронвизер (урожденная Куизль) – дочь палача
Симон Фронвизер – цирюльник Шонгау
Карл Земер – первый бургомистр Шонгау
Себастьян Земер – сын первого бургомистра
Якоб Шреефогль – гончар и член городского совета
Бальтазар Гемерле – плотник из Альтенштадта
Конрад Вебер – городской священник
Андре Лош, Лукас Мюллер, Ганси Йозеф Тванглер – подмастерья каменщика
Прочие жители Шонгау:
Якоб Куизль – палач Шонгау
Анна-Мария Куизль – жена палача
Георги Барбара – близнецы, дети Куизля
Петери Пауль – дети Симона и Магдалены Фронвизер
Марта Штехлин – знахарка
Братья Бертхольды: Ганс, Йозефи Бенедикт
Иоганн Лехнер – судебный секретарь
Монастырь Андекса:
Маурус Рамбек – настоятель монастыря
Брат Иеремия – приор
Брат Экхарт – келарь
Брат Лаврентий – наставник послушников
Брат Бенедикт – кантор и библиотекарь
Брат Виргилиус – часовщик
Виталис – послушник и подручный часовщика
Брат Йоханнес – аптекарь
Келестин – послушник и подручный аптекаря
А также:
Михаэль Грец – живодер из Эрлинга
Маттиас – подмастерье живодера
Граф Леопольдфон Вартенберг – посланник Виттельсбахов
Граффон Чезанаи Колле – земельный судья Вайльхайма
Мастер Ганс – палач из Вайльхайма
Пролог
Эрлинг близ Андекса, вечер 12 июня 1666 года от Рождества Христова
Небо затягивали темные тучи, и послушник Келестин, смачно выругавшись, зашагал навстречу собственной смерти.
На востоке, по ту сторону озера Аммерзее, громадным чудищем вихрились черные клубы, сверкали первые молнии и доносились отдаленные раскаты грома. Келестин прищурился и над монастырем Дисена в пяти милях сумел уже разглядеть серую дождевую завесу. Пройдет всего несколько минут, и непогода разра-зится над Святой горой; и в это именно время послушнику предстояло выловить из монастырского пруда карпа на ужин для жирного аптекаря. Келестин выругался в очередной раз и натянул на лицо капюшон черной рясы. Что ему оставалось делать? Послушание было одним из трех обетов монахов-бенедиктинцев, а брат Йоханнес являлся его наставником. Временами вспыльчивый, зачастую загадочный, а главное, прожорливый монах – но, несмотря на все это, его наставник.
Porca miseria![1]1
Черт возьми! (ит.)
[Закрыть]
Как это часто бывало, в плохом настроении Келестин переходил на язык своих родителей. Он вырос в итальянской горной деревушке по ту сторону Альп, но безумия войны сделали его отца солдатом, а маму – маркитанткой и шлюхой. Здесь, в монастыре на Святой горе, Келестин нашел приют при монастырской аптеке, и хотя бесконечные литании и ночные молитвы временами выводили его из себя, он чувствовал себя в безопасности. Он ел досыта три раза в день, спал в тепле и комфорте, а андексское пиво считалось одним из лучших во всем баварском княжестве. В эти трудные времена могло быть гораздо хуже. И все же тощий, низкого роста послушник ругался себе под нос; и дело было не только в том, что в скором времени он станет мокрым, точно карпы в пруду Эрлинга.
Келестин боялся.
С тех пор как три дня назад он сделал это открытие, страх терзал его, словно мелкое злобное существо. Вид был столь ужасающим, что кровь стыла в жилах. Он до сих пор преследовал его в кошмарах, и послушник просыпался с криком и залитый потом. Подобное кощунство Господь не оставит безнаказанным, это уж точно. Темные тучи и молнии казались Келестину предвестниками ветхозаветного возмездия, которое в скором времени постигнет монастырь.
Но еще ужаснее был исполненный ненависти взгляд того человека. Он узнал Келестина, пока тот не убежал сломя голову – по крайней мере, послушник так думал. Взгляды застигнутого врасплох говорили больше тысячи слов. В последние дни они ощупывали его, точно проверяли, проболтается Келестин или нет.
Келестин знал, что у этого человека имелись могущественные заступники. Поверят ли ему, простому послушнику? Обвинение было столь ужасным, что его запросто могли счесть сумасшедшим. Или, что еще хуже, он прослыл бы клеветником, и тогда приятной жизни с мясом, пивом и теплой сухой постелью, вероятно, настал бы конец.
И несмотря на это, Келестин решил говорить. Завтра же он обратится к совету, и совесть его наконец-то очистится.
Громовой раскат разорвал тишину, и озябший послушник почувствовал на лице первые капли дождя. Он подтянул капюшон и прибавил шагу. В скором времени последние дома Эрлинга остались за спиной, и впереди раскинулись поля и пастбища. За небольшим перелеском, окруженный оградой и кустарником, располагался пруд с карпами. Обернувшись, Келестин взглянул на монастырь, что стоял на горе, окруженный темными тучами, – его дом, который придется, наверное, вскоре покинуть. Вздохнув, он прошаркал оставшиеся до пруда метры, словно шел на собственную казнь.
Дождь между тем усиливался, и поверхность воды бурлила, точно ядовитый отвар. Келестин взглянул на серых разжиревших карпов, что десятками плавали в пруду. Они разевали голодные рты и глотали дождевые капли, словно манна небесная проливалась из туч. Келестин с отвращением поморщился: он никогда не питал любви к карпам. Это тупые и склизкие падальщики, а мясо у них отдавало мхом и гнилью. Рыбы эти напоминали ему чудовищ, каких он знал по библейской Книге пророка Ионы. Омерзительные существа, которые поедали все, что бы ни плескалось в воде.
Келестин осторожно шагнул на узкий и скользкий мостик и взялся за сачок, прислоненный к перилам. Спрятав под капюшоном лицо от дождя и безжалостного ветра, послушник неохотно принялся ворочать сачком в воде. Если поторопиться, то, быть может, он успеет добраться до аптеки прежде, чем штаны и носки под плотным черным плащом промокнут насквозь. В иной жизни Келестин, наверное, отхлестал бы брата Йоханнеса карпом по жирным щекам – но он обречен был на молитвы и послушание. Вот цена, которую приходилось платить за сытую жизнь.
За спиной что-то скрипнуло; гроза почти заглушила звук, но Келестин замер: кто-то шагнул на мостик. Однако не успел послушник оглянуться, как что-то затрепыхалось в сачке. Он облегченно вздохнул и начал подтягивать к себе длинную жердь, бормоча:
– Попался… Посмотрим, что за жирдяй…
В это мгновение что-то тяжелое ударило его по затылку.
Келестин покачнулся, отступил на шаг, затем ноги его разъехались на скользких от дождя досках, и он, вместе с сачком рухнув в конце концов в бурлящую воду, принялся бешено барахтаться, чтобы спасти собственную жизнь. Как многие люди его времени, он умел разделывать зайцев, по запаху мог определить сотни трав и повторить наизусть длиннейшие выдержки из Библии. Вот только одного не умел Келестин – плавать.
Юный послушник кричал и бился, загребал руками и дрыгал тощими ногами, но собственный вес неумолимо тянул его в глубину. Внезапно Келестин почувствовал илистое дно под ногами, оттолкнулся и, хватая воздух ртом, вынырнул из воды. Он принялся отчаянно хватать руками вокруг себя и вдруг ухватился за рукоятку сачка, плававшего на поверхности. Перехватил ее покрепче и подтянулся. За плотной дождевой завесой он разглядел на мостике закутанного в плащ человека, который держал второй конец сачка.
– Спасибо! – просипел послушник. – Ты мне жизнь…
В этот миг незнакомец надавил на сачок, так что Келестин погрузился под воду. Когда он снова вынырнул на поверхность, то почувствовал, как его опять с силой давит вниз.
– Но… – начал послушник.
Тут мутная вода заполнила его рот и заглушила последний отчаянный крик. Келестин безмолвно погрузился под воду.
В то время как жизнь искристыми пузырями покидала его тело, послушник чувствовал, как жирные карпы терлись скользкими боками о его щеки и копошились в коротких волосах вокруг тонзуры. Когда умирающий юноша наконец опустился на дно, рот его был распахнут, как у рыбин вокруг, что неподвижными и бесстрастными глазами таращились на утопленника.
Человек на мостике какое-то время наблюдал еще за бурлящими пузырями. Наконец он удовлетворенно кивнул, поставил сачок на место и зашагал прочь.
Следовало закончить начатое.
1
В это же время в лесу у подножия Святой горы
Молния прорезала небо, точно перст разгневанного божества.
Она ударила прямо над Аммерзее, отчего пенистые зеленые волны вспыхнули на долю секунды ядовитым сиянием. С раздавшимся затем громом плотной стеной хлынул ливень, и одежда двадцати с лишним паломников из Шонгау в считаные мгновения промокла насквозь. И хотя время близилось лишь к семи вечера, на путников словно опустилась ночь. Симон Фронвизер покрепче сжал руку жены, и вместе с остальными они двинулись вверх по крутому склону, к монастырю Андекса.
– Нам еще повезло! – перекричала Магдалена рев непогоды. – Часом раньше, и буря застала бы нас на озере!
Симон молча кивнул. Лодка с паломниками пошла бы ко дну в волнах Аммерзее далеко не в первый раз. Теперь, по прошествии почти двадцати лет после Большой войны, паломники тянулись к знаменитому баварскому монастырю в таких количествах, каких никто даже припомнить не мог. В это время, раздираемые голодом, непогодой, волчьими стаями и мародерствующими бандами, люди с особенным рвением искали защиты в лоне церкви. А чудеса, о которых иногда разносились слухи, лишь усиливали это рвение, и именно монастырь Андекса, расположенный в тридцати милях к юго-западу от Мюнхена, прославился благодаря своим древним чудодейственным реликвиям – и пиву, с которым так легко можно забыться.
Лекарь еще раз оглянулся на озеро, от которого они едва отошли, и сквозь дождевую завесу увидел, как ветер хлещет по его поверхности. Два дня минуло с тех пор, как они с Магдаленой и группой шонгауцев покинули родной город. Паломники миновали Хоэнпайсенберг и прошли к Дисену на Аммерзее, откуда их перевезли в хлипкой лодке на другой берег. Теперь они брели через лес по крутой размытой тропе к монастырю, что возвышался над ними в окружении темных туч.
Во главе процессии верхом на лошади ехал бургомистр Карл Земер, а за ним поспевал пешком его взрослый сын; пробирался сквозь бурю священник Шонгау с большим раскрашенным крестом. Далее шли несколько плотников, каменщиков и столяров и, наконец, молодой патриций Якоб Шреефогль, который, помимо Земера, единственным из советников откликнулся на призыв к паломничеству.
И бургомистр, и Шреефогль, как полагал Симон, отправились с ними не столько для очищения души, сколько ради выгодных сделок. Место, подобное Андексу, с тысячами голодных и мучимых жаждой паломников, словно было создано для наживы. Лекарь охотно узнал бы, что думал на этот счет Господь. Ведь недаром Иисус изгнал из храма всех торговцев и ростовщиков? Что ж, собственная его совесть в этом отношении была абсолютно чиста. Ведь они с Магдаленой отправились в Андекс не ради денег, а чтобы отблагодарить Бога за спасение своих детей.
Вспомнив о трехлетнем Петере и двухлетнем Пауле, Симон невольно улыбнулся. Интересно, что сейчас вытворяли малыши, доводя дедушку, палача Шонгау, до белого каления?
В это мгновение очередная молния с треском расколола ближайший бук, и люди с криками попадали на землю. Заплясали языки пламени, искры быстро перекидывались на соседние деревья, и в скором времени пылал, казалось, весь лес.
– Мария, пресвятая Богоматерь!
Симон разглядел в полумраке, как первый бургомистр Карл Земер упал на колени в нескольких шагах от него и несколько раз перекрестился. Рядом стоял его сын – он онемел от страха и таращился на горящее дерево перед собой; остальные паломники в это время спасались от непогоды в ближайшей низине. У лекаря в ушах звенело от оглушительного грома, прогремевшего вслед за молнией прямо над ними. Словно через стену, до него донесся приглушенный голос жены:
– Уходим скорее! Там, у ручья, мы будем в безопасности!
Магдалена сгребла своего еще колеблющегося супруга и потянула его прочь с узкой тропинки, по краю которой уже пылали два бука и несколько молодых сосен. Симон споткнулся о гнилую ветку и съехал по отлогому, покрытому старой листвой склону. Скатившись вниз, он со стоном поднялся, вытряхнул несколько веточек из волос и оглядел разразившийся вокруг него хаос.
Молния расщепила старый могучий бук точно посередине, повсюду до самой низины валялись горящие ветви и сучья. Языки пламени бросали дрожащие отсветы на шонгауцев: кто-то молился и постанывал, другие потирали ушибленные в падении конечности. К счастью, никто серьезно не пострадал, и первый бургомистр с сыном, по всей видимости, тоже остались невредимыми. Карл Земер уже разыскивал в сгустившихся сумерках свою лошадь, которая ускакала вместе с поклажей.
Симон не без удовольствия наблюдал, как бургомистр с воплями носился по лесу.
«Следует надеяться, кобыла ускачет вместе с набитым кошельком, – подумал он. – Если этот толстяк снова примется славословить, сидя в седле, ей-богу, приму на душу смертный грех».
Лекарь быстро разогнал эти мысли, не приличествующие паломнику. Он вполголоса выругал себя за то, что не взял плащ потеплее. Новая зеленая накидка с аугс-бургского рынка хоть и выглядела нарядной, но, вымокшая под дождем, висела на нем бесцветной тряпкой.
– Можно подумать, сам Господь не желает, чтобы мы сегодня побывали в монастыре.
Симон повернулся к Магдалене: она уставилась в небо, дождь стекал по ее забрызганному грязью лицу.
– Непогода довольно часто случается в это время года, – ответил он словно бы между прочим и попытался хоть немного придать голосу уверенности. – Не думаю, что…
– Это знак! – послышался дрожащий голос справа. Это был Себастьян Земер, сын бургомистра. Он скрестил пальцы правой руки и показал на Симона с Магдаленой. – Я говорил ведь, что нам следует оставить женщин дома. Кто отправляется в паломничество к Святой горе с дочерью палача и грязным цирюльником, самого Вельзевула ведет за руку. Молния есть знак Господа, он призывает нас покаяться…
– Прикуси свой дерзкий язык, Земер! – прошипела Магдалена и сверкнула глазами на юношу. – Что ты знаешь такого о покаянии, ну? Лучше штанишки выжми, пока другие не заметили, что ты обмочился от страха.
Себастьян стыдливо уставился на темное пятно, растекшееся по широким ярко-красным ренгравам, затем молча отвернулся, при этом злобно покосившись на Магдалену.
– Не слушайте его. Мелкий пройдоха, всего лишь избалованный воспитанник своего отца.
Из темноты леса выступил Якоб Шреефогль. Патриций был одет в приталенный камзол и высокие кожаные сапоги, белый кружевной воротник обрамлял привлекательное лицо с бородкой и крючковатым носом. Дождь тонкой струйкой стекал с острия его парадной шпаги.
– А вообще вы правы, Фронвизер. – Шреефогль повернулся к Симону и указал на небо. – В июне подобные ненастья явление вполне обычное. Но если молнии бьют в непосредственной близости от тебя, поневоле чувствуешь на себе гнев Господа.
– Или гнев ближнего своего, – мрачно добавил Симон.
Уже четыре года минуло с тех пор, как они с Магдаленой поженились. И все это время многие горожане ясно давали понять Симону, как они относились к этому браку. Будучи дочерью палача Якоба Куизля, Магдалена считалась неприкасаемой, и ее по возможности обходили стороной.
Лекарь пошарил возле пояса и проверил, там ли еще висит мешок с целебными травами и медицинскими инструментами. Не исключено, что немного лекарства понадобится ему и во время этого паломничества. В последнее время горожане все чаще обращались за помощью к Симону. И хотя о Большой войне теперь помнили лишь старики, чума и другие эпидемии в последнее время одна за другой проносились над Шонгау. В прошлую зиму заболели и оба сына Симона и Магдалены. Но Господь смилостивился, и малыши выздоровели. После этого Магдалена молилась несколько дней и в конце концов уговорила Симона отправиться с ней после Троицы в паломничество к Святой горе вместе с другими двадцатью жителями Шонгау и Альтенштадта, которые хотели вознести благодарственную молитву Господу в знаменитый Праздник трех причастий. Детей Фронвизеры оставили на попечение бабушки и дедушки – и после событий, пережитых ими за этот час, Симон нисколько не пожалел о таком решении.
– Судя по всему, дождь все-таки затушил пожар. – Шреефогль указал на развороченный бук, на котором еще плясали несколько язычков пламени. – До Андекса, должно быть, уже недалеко. Мили две-три, не больше, как думаете?
Лекарь пожал плечами и огляделся. И остальные деревья теперь лишь слабо дымились, зато дождь полил такой, что в вечерних сумерках даже вытянутую перед собой ладонь едва можно было разглядеть. Паломники попрятались под растущими неподалеку елками, чтобы переждать ливень. Один только Карл Земер все разыскивал свою лошадь и с громкими криками бродил где-то по лесу. Капризный сын его между тем предпочел усесться на поваленный ствол дерева и теперь отогревался с помощью припасенной фляжки с настойкой. Его преподобие Конрад Вебер смотрел на юного упрямца и хмурился, но вмешиваться не собирался. Священника Шонгау вовсе не прельщало связываться с отпрыском первого бургомистра.
Однако не успели паломники хоть немного успокоиться, как где-то поблизости громыхнула очередная молния. Шонгауцы снова бросились врассыпную, точно напуганные куры, и устремились по грязным откосам дальше в долину. Деревянный крест священника, расколотый и заляпанный грязью, остался лежать где-то среди булыжников.
– Да не разбегайтесь вы! – перекричал Симон дождь и грозу. – Ложитесь наземь! На земле безопасно!
– Забудь. – Магдалена покачала головой и зашагала в ту же сторону. – Они не слышат тебя. А если бы и услышали, то вряд ли стали бы прислушиваться к советам какого-то цирюльника.
Симон вздохнул и вместе с Магдаленой поспешил вслед за остальными. Рядом с ними вышагивал плотник Бальтазар Гемерле; он все не расставался с тяжелой тридцатифунтовой паломнической свечой. Пламя ее уже погасло, но сильный, шести футов ростом богатырь держал ее, точно знамя в строю. Симон, и без того низкий, рядом с ним казался самому себе еще меньше и тоньше.
– Холопьё безмозглое! – проворчал Гемерле и широким шагом обошел грязную лужу. – Это же ливень, и ничего больше! Нужно побыстрее выбираться из этого леса, будь он неладен. А если эти трусишки и дальше будут убегать, мы еще и заблудимся вконец!
Симон молча кивнул и прибавил шагу. Под раскидистыми кронами между тем сгустилась непроглядная тьма. Большинство спутников теперь виделись лекарю лишь разрозненными силуэтами, издалека доносились испуганные крики, кто-то громко молился четырнадцати святым чудотворцам.
Кроме того, где-то вдали начали завывать волки.
Симон вздрогнул. За годы после Большой войны эти звери сильно расплодились и стали, как кабаны, настоящим бедствием для селян. Отряду из двадцати смелых мужчин голодные твари сделать ничего не смогли бы, но для паломников, поодиночке блуждавших по лесу, представляли серьезную угрозу.
Ветви больно хлестали по лицу, Симон старался хотя бы Магдалену и коренастого Бальтазара Гемерле не потерять из виду. Но плотник со свечой был, к счастью, таким здоровым, что лекарь то и дело отыскивал его среди кустов и низких деревьев.
Здоровяк вдруг остановился как вкопанный, и Симон едва не налетел на него и Магдалену. Лекарь собрался уже крепко выругаться, но потом замер и почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.
На небольшой прогалине прямо перед ними стояли два волка, злобно скалясь и рыча на паломников. Глаза их красными точками сверкали в ночи, лапы – напряжены перед прыжком. Вид у них был настолько истощенный, словно они давно уже никого не ловили.
– Не шевелитесь! – прошипел Бальтазар. – Если побежите, они бросятся на вас сзади. К тому же мы не знаем, есть ли поблизости другие.
Симон медленно потянулся к мешку, в котором, помимо медицинских инструментов и трав, лежал остро отточенный стилет. Правда, он сомневался, что маленький ножичек поможет ему против двух изголодавшихся зверюг. Магдалена рядом с ним не шевелилась и таращилась на волков. Плотник Бальтазар чуть поодаль перехватил тяжелую свечу, словно меч, будто собирался ею размозжить голову одному из зверей.
«Залитая волчьей кровью паломническая свеча! – пронеслась мысль в голове лекаря. – Интересно, что скажет на это настоятель монастыря?»
– Спокойно, Бальтазар, – прошептала через некоторое время Магдалена. – Смотри, как они хвосты опустили. Они нас боятся больше, чем мы их. Так что медленно отходим…
В ту же секунду один из волков, тот, что крупнее, бросился на Симона и Магдалену. Лекарь прянул в сторону и краем глаза проследил, как зверь пронесся мимо него. Но не успел волк приземлиться на лапы, как тут же развернулся, готовый к следующему броску. Он распахнул пасть: лекарь увидел громадные белые клыки, с которых стекала слюна, и Симон, точно сквозь линзу, видел каждую капельку. Волк изготовился к новому прыжку.
И в этот миг что-то громыхнуло поблизости.
Сначала лекарь подумал, что где-то рядом снова ударила молния. Но потом он увидел, как волк скорчился от боли, завизжал, упал на землю, дернулся и наконец умер. Кровь хлынула на листву из раны на шее. Второй волк рявкнул в последний раз и мощным прыжком бросился наутек; в следующую секунду он уже растворился во тьме.
– Господь даровал ему жизнь, он же ее и забрал. Аминь.
Из-за деревьев выступил крепкого сложения незнакомец; в одной руке у него дымился мушкет, а в другой он держал зажженный светильник. Человек тот надвинул капюшон на лицо и под проливным дождем выглядел как разгневанный лесной дух, преследующий браконьеров.
Наконец незнакомец откинул капюшон, и взору открылось добродушное лицо обритого наголо монаха с оттопыренными ушами, кривыми зубами и пухлым, с прожилками, носом. Наверное, это был самый безобразный человек, какого Симон встречал в своей жизни.
– Позвольте представиться, брат Йоханнес из монастыря Андекса, – проговорил тучный монах и оглядел троих заплутавших паломников. – Вам тут калган,[2]2
Имеется в виду корень многолетнего растения Alpinia officinalis, в просторечии калгана, широко используемый в народной медицине и кулинарии (часто им заменяли имбирь).
[Закрыть] случайно, не попадался?
Симон слишком устал и не в состоянии был ответить, по лицу его струился пот вперемешку с каплями дождя. Он съехал вдоль дерева и уселся на землю, после чего вознес небесам благодарственную молитву.
Судя по всему, придется ему зажечь на Святой горе одной свечой больше.
* * *
Спустя полчаса паломники из Шонгау под руководством брата Йоханнеса поднимались по узкой тропинке к монастырю.
Все они перепачкались, у кого-то была изорвана одежда, другие потирали ссадины и ушибы. Но в целом никто, похоже, не пострадал, даже лошадь бургомистрова нашлась. Старый Земер ехал теперь во главе колонны сразу за толстым монахом и старался придать себе важный вид, что не слишком-то и получалось в измятой шляпе и забрызганном грязью плаще. Дождь между тем перешел в непрерывную изморось, и буря сместилась на восток, в сторону Вюрмзее. Лишь изредка доносились издалека раскаты грома.
– Нам следует поблагодарить вас, брат, – торжественно произнес Карл Земер. – Если бы не вы, некоторые из нас уж точно заблудились бы в лесу.
– Совершенно идиотская затея – в такую грозу сворачивать с дороги и подниматься к монастырю по старой тропе, – проворчал брат Йоханнес и перекинул увесистый мешок с торчащими из него железными прутьями на другое плечо. – Вам повезло, что мне вздумалось поискать целебных трав, иначе волки и молнии от вас ничего не оставили бы.
– Сумерки сгущались, вот я и решил, что неплохо будет… э… срезать немного, – пробормотал бургомистр. – Признаю, я…
– Черт с ним, ладно.
Брат Йоханнес развернулся к паломникам и взглянул на большую белую свечу, которая до сих пор покоилась в жилистых руках плотника Бальтазара Гемерле.
– Чертовски тяжелая у вас свеча, – сказал он с одобрением. – Долго вы ее несете?
– Мы держим путь из Шонгау, – вмешался Симон.
Они с Магдаленой шли рядом с монахом. Сюртук молодого лекаря пропитался грязью, красные петушиные перья на новой шляпе переломались, и на кожаных ботинках из Аугсбурга, вероятно, придется менять подошву.
– Мы уже два дня в дороге, – продолжал он устало. – Еще вчера недалеко от Вессобрунна мы слышали, как выла стая волков, но нападать на нас они побоялись.
Брат Йоханнес пыхтел, взбираясь по крутому подъему через лес, и светильник в его руке покачивался из стороны в сторону, точно блуждающий огонек.
– Тогда вам крупно повезло, – проворчал монах. – Зверюги совсем обнаглели, в этих краях они уже двух детей и одну женщину разорвали. И потом, нам чертовы бродяги и бандиты покоя не дают. – Он быстро перекрестился. – Deus nos protegat! Господь да защитит нас в эти смутные времена.
Лес между тем расступился, и паломников уютным светом в окнах встретил Эрлинг, деревушка, расположенная на возвышении у самого подножия Святой горы. Симон с облегчением вздохнул и стиснул руку Магдалены: они невредимые добрались до цели – милость, доступная в это время далеко не каждому. Он очень надеялся, что у Петера и Пауля все было хорошо, хотя ввиду безграничной любви к ним бабушки с дедушкой сомнений у него на этот счет не возникало.
– Надеюсь, у вас уже есть место для ночлега, – проговорил брат Йоханнес. – Июньскими ночами тут довольно сыро, и в открытом поле спать вовсе не дело.
– Мы, советники, остановимся в постоялом дворе при монастыре, – сдержанно ответил бургомистр, кивнув на своего сына и Якоба Шреефогля. – Остальных, как было условлено, расселят по здешним подворьям. Все-таки поездка наша и общине пойдет на пользу, так ведь?
Брат Йоханнес тихо засмеялся; его и без того неприглядное лицо скривилось в гримасу. Симон снова обратил внимание на то, каким безобразным он был.
– Если вы про ремонт колокольни, то вынужден разочаровать вас, – ответил монах. – Крестьянам до состояния монастыря дела никакого нет. Но настоятель пообещал хлеб и мясо каждому селянину, который приютит каменщика или плотника, готового помочь со строительством. Так что в убытке вы не останетесь.
Земер удовлетворенно кивнул и потрепал гриву своей лошади.
– Вот и слава богу! – воскликнул он. – Слово даю: если Господь ниспошлет нам хорошую погоду, то и церковь совсем скоро будет готова.
Действительно, до Праздника трех причастий, одного из крупнейших паломнических торжеств Баварии, оставалась еще целая неделя. Но настоятель Маурус Рамбек посредством посыльных просил паломников близлежащих деревень приехать к Святой горе как можно раньше. Примерно месяц прошел с тех пор, как молния ударила в колокольню монастыря, отчего выгорела вся крыша и обрушилась бо́льшая часть южного нефа. И чтобы праздник прошел как полагается, требовалась помощь множества сильных рук. Настоятель пообещал ремесленникам отпущение грехов на год и хорошее вознаграждение, поэтому множество голодных работяг из окрестных селений с большой охотой отозвались на просьбу. Из Шонгау, помимо прочих паломников, отправились также четверо каменщиков и один плотник, а в Вессобрунне к ним присоединились еще два лепщика.
– Меня самого привели сюда, эмм… неотложные дела, – пояснил Карл Земер. – Но я уверен, эти благочестивые люди… – Он окинул взором толпу перепачканных горожан, затянувших как раз старый церковный хорал. – Уверен, они с удовольствием помогут вам в строительных работах.
В некоторых домах Эрлинга начали распахиваться окна и двери; селяне с недоверием взирали на группу паломников, залаяли несколько собак. Слишком много бед и несчастий причинили им чужаки за последние десятилетия, чтобы встречать теперь приезжих с распростертыми объятиями. Но за этих назойливых гостей жителей, по крайней мере, щедро вознаградят.
– А что это за свет там, наверху? – неожиданно спросила Магдалена и показала на монастырь, что темной громадиной возвышался над деревней.
– Свет? – растерянно переспросил брат Йоханнес.
– Свет на колокольне. Вы же сами говорили, что башня полностью сгорела и разрушилась. И все равно на самом верху ее горит свет.
Симон тоже взглянул на монастырь. Над церковным нефом, там, где молния ударила в колокольню, и в самом деле горел крошечный огонек, похожий скорее на слабый отблеск. Но не успел лекарь присмотреться, как свет неожиданно погас.
Йоханнес прикрыл глаза ладонью и поморгал.
– Я ничего не вижу, – ответил он наконец. – Быть может, зарница. Наверху, во всяком случае, никого нет, ночью это слишком опасно. Башню хоть и восстановили по большей части, но верхняя площадка и лестница все еще в ужасном состоянии. – Он пожал плечами. – К тому же что там делать кому бы то ни было в такое время? Видом любоваться?
Монах засмеялся, но Симону показалось, что смех его звучал искусственно. Глаза у него сверкнули, и он поспешно отвернулся к другим паломникам.
– Предлагаю вот что: эту ночь вы все вместе проведете в большом сарае у трактирщика Гронера, а завтра мы расселим вас по домам и подворьям. А теперь позвольте раскланяться. – Брат Йоханнес устало потер глаза. – Очень надеюсь, что юный мой подручный приготовил мне любимого карпа с жерухой.[3]3
Жеруха обыкновенная (жеруха лекарственная, водяной кресс) – быстрорастущее многолетнее водное или полуводное растение семейства капустные; издревле используется как листовой овощ.
[Закрыть] Спасение заблудившихся паломников пробуждает зверский аппетит.
В сопровождении трех советников монах побрел к монастырю, и в скором времени мужчины скрылись в темноте.
– Что теперь? – спросил Симон через некоторое время и вопросительно взглянул на Магдалену.
Остальные шонгауцы между тем направились с молитвами и песнопениями к недавно отстроенному сараю возле трактира.
Магдалена снова устремила взор к темной колокольне, после чего провела ладонью по лицу, словно пыталась разогнать дурное наваждение.
– А что еще? Пойдем туда, где нам и место. – Женщина угрюмо зашагала впереди Симона к самой окраине, где у опушки одиноко примостился низкий домик с дырявой крышей, поросшей мхом и плющом. От хлипкой телеги, стоявшей перед дверью, шел запах разложения. – Мы в отличие от других знаем тут кое-кого.
– Вот только кого, – пробормотал Симон. – Паршивого живодера и дальнего родственника твоего отца. Ну да, чудная ночка…
Он задержал дыхание и последовал за Магдаленой; она решительно постучала в дверь к живодеру Эрлинга. Лекарь в очередной раз возблагодарил Бога за то, что они оставили детей у дедушки в Шонгау.
На колокольне снова загорелся свет. Точно злобное большое око, он еще раз прорезал тьму, словно искал что-то в лесах долины.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?