Текст книги "Дочь палача и ведьмак"
![](/books_files/covers/thumbs_240/doch-palacha-i-vedmak-92240.jpg)
Автор книги: Оливер Пётч
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Он словно заглянул в туннель, в конце которого сменялись размытые картины…
* * *
Бьют барабаны, играют флейты, в воздухе стоит запах жареной баранины. Восемнадцатилетний Якоб шагает от одного костра к другому. Всюду, насколько хватает глаз, видны пестрые палатки, рядом с ними обтянутые грязным полотном повозки маркитанток, наскоро насыпанные валы, а за ними – город, который завтра они будут штурмовать.
Переживет ли он завтрашний день?
Вот уже пять лет, как Якоб вступил в армию. Из некогда прыщавого барабанщика вырос широкоплечий мужчина, грозный боец, который неизменно стоит с цвайхандером[9]9
Цвайхандер – двуручный меч.
[Закрыть] в первом ряду. Полковник выдал ему грамоту мастера длинного меча, люди боятся Куизля – потому что знают, что этот меч собой представляет. Волшебный клинок, кровопийца, он скрипит и стонет всякий раз, как начинается сражение.
Меч палача.
Забросив клинок за спину, он шагает по лагерю. Солдаты, его знающие, сторонятся, некоторые крестятся. Сыну палача здесь не рады; его уважают, его слушаются – но не любят.
Кто-то неотрывно смотрит ему в спину. Якоб чувствует это и разворачивается. Возле костра, точно откормленная жаба, сидит самый безобразный парень, какого ему доводилось встречать. Лицо раздуто, как пузырь, глаза выпучены, рот перекошен. Якоб смотрит на незнакомца и не сразу понимает, что тот улыбается.
– Чудесный клинок, правда, – говорит парень. Голос его звучит мягко и рассудительно, что никак не сочетается с его лицом. – Немало денежек стоил, наверное. Или стащил где-нибудь?
– Тебе какое дело? – огрызается Якоб.
Он решает уже отвернуться, но собеседник его шарит за спиной и достает из-под рваной тряпки двуручный клинок в полтора шага длиной. Без острия, с долом и короткой гардой, он едва ли не один в один похож на меч Якоба.
– Мне клинок от отца достался, когда дьявол его забрал, – произносит безобразный с ухмылкой. – В Ройтлинге, откуда я родом, говорят, что в день казни меч этот кричит и требует крови. Но я, сколько себя помню, ни разу не слышал, чтобы он кричал. Кричит обычно другой кто-нибудь.
Якоб тихо смеется. Впервые за долгое время.
– Теперь жителям Ройтлинга, наверное, самим приходится руки марать, – ворчит он. – Вот и поделом им, торгашам жирным.
Глядя, как собеседник кивает и задумчиво проводит ладонью вдоль лезвия, Якоб понимает, что обрел друга до конца жизни.
Куизль швырнул камень в пруд. По поверхности кольцами разошлись небольшие волны, и картина растворилась в воде. Палач поднялся с тяжелым сердцем и пошел домой.
Столько старых воспоминаний ничего хорошего не сулили.
* * *
Магдалена взирала на монаха и не верила своим ушам.
– Вы… вы знаете моего отца? – спросила она наконец.
Брат Йоханнес по-прежнему стоял перед ней на коленях. Наконец он перекрестился, тяжело поднялся и пробормотал:
– Скажем так, знал. Лучше, чем собственного брата. Но то, что он снова стал палачом в Шонгау, для меня новость. Мы не виделись с ним больше тридцати лет.
Он засмеялся и воздел руки к небу.
– И это чудо, что нынче я встретил его дочь! Быть может, все обернется и к лучшему.
Магдалена скептически взглянула на него.
– Даже если вы его знали, с какой стати все должно обернуться к лучшему? Каким образом мой отец сможет вам помочь?
– Ты права. – Йоханнес вздохнул и снова забился в свой угол. – Не исключено, что я в скором времени сгорю на костре. Но если кто-то и сможет помочь, то это твой отец, поверь мне. Сомневаюсь, что он лишился прежней своей смекалки. Или как?
Магдалена невольно улыбнулась.
– Не лишился – ни прежней смекалки, ни даже упрямства. Он что, всегда таким был?
– Упрямее его во всем полку никого не было. Великолепный боец и хитрый, как толпа иезуитов.
Йоханнес ухмыльнулся и начал рассказывать:
– Мы познакомились после битвы при Брайтенфельде. Оба выросли в семьях палачей, и оба бежали от прежней жизни. Война всех уравнивает, и нет лучшего места, чтобы начать все сначала. А уж рубить мы умели.
Монах засмеялся, и его распухшая губа снова треснула. Он выругался и вытер кровь со рта.
– Я быстро получил место надзирателя, а потом и до профоса дослужился, армейского палача. Твой же отец, несмотря на свое низкое происхождение, стал фельдфебелем, мало кому из простых людей это удавалось. Он был до того хитрым, что мог выловить чуть ли не каждого воришку в полку. Каждого мародера или насильника.
Монах помрачнел.
– А мне приходилось потом вешать бедняг. Я и теперь вижу во сне, как они болтаются на деревьях… Как же я это ненавидел!
Некоторое время тишину нарушали лишь воробьи за окном.
– И по этой причине вы подались в монахи? – спросила наконец Магдалена. – Потому что не могли больше смотреть на убийства?
Йоханнес осторожно кивнул.
– Якоб… он… просто лучше выносил смерть, – начал он неуверенно. – Он, как и я, сбежал из дома, чтобы не стать палачом, но, в сущности, так им и остался. – Монах примирительно вскинул руки. – Не убийцей, нет. Скорее… архангелом. Как архангел Михаил, что устремляется с мечом на борьбу со скверной. Я так не мог… Эти вечные наказания и казни…
Йоханнес закрыл лицо руками, чтобы скрыть слезы.
– В конце концов я дезертировал. Ушел, даже не попрощавшись, и бродил несколько лет, пока меня не приютили более десяти лет назад здесь, в Андексе. Апробация была поддельной, но прежнего настоятеля это не волновало. Для Мауруса Фризенеггера важным было лишь то, что я разбирался в травах. Нынешний настоятель, Маурус Рамбек, тоже знает о моем прошлом. Но если узнают остальные… Чтобы палач стал монахом и аптекарем!.. – Он отчаянно рассмеялся. – Ну и ладно. Теперь-то уж все равно.
Магдалена лишь молча слушала. Йоханнес подполз к ней на коленях.
– Прошу тебя! – забормотал он. – Передай отцу, что у меня неприятности. Он единственная моя надежда! Скажи ему… скажи, что Безобразному Непомуку нужна его помощь.
– Непомук? – удивилась Магдалена. – Это ваше настоящее имя?
– Непомук Фолькмар, так меня окрестили. – Монах со стоном поднялся. – Имя это как проклятие, я отказался от него, когда постригся в монахи.
В этот миг снова послышались шаги. Дверь со скрипом отворилась, и в кладовую вошел Симон. Он сочувственно посмотрел на Магдалену, а монаха не удостоил и взглядом.
– Прости, что так долго, – сказал он, пожав плечами. – Но у настоятеля были кое-какие вопросы. Теперь все встало на свои места. – Фронвизер улыбнулся. – Мы свободны.
– Симон, – начала Магдалена и кивнула на Непомука Фолькмара. – Этот монах знает моего отца. Он…
– Теперь ему в этом нет никакого проку, – грубо перебил ее Симон. – За Андекс отвечает палач Вайльхайма, а не твой отец. – И добавил шепотом: – Да и не знаю я, чем бы он мог помочь, кроме быстрой и по возможности безболезненной смерти.
– Симон, ты не понимаешь. Непомук был…
– Все, что я понимаю, это то, что ты мило беседуешь с предполагаемым убийцей и стражники уж начали переглядываться, – прошипел Симон. – Так что идем-ка отсюда, пока настоятель не передумал и не запер нас, как соучастников.
Непомук с надеждой взглянул на Магдалену.
– Ты ведь сообщишь отцу, да? – пробормотал он. – Не оставишь меня в беде?
– Да, я… – начала Магдалена, но Симон уже потянул ее к выходу.
Дверь начала медленно закрываться, и последнее, что увидела еще Магдалена, было разбитое, молящее лицо безобразного аптекаря.
Затем дверь с грохотом захлопнулась.
* * *
Снаружи, при солнечном свете, под синим небом, занятым лишь несколькими облачками, мир казался совсем другим. В отдалении звучали песни богомольцев, и бабочки порхали над лужайками вокруг монастыря.
Магдалена уселась на обрушенный кусок стены и злобно уставилась на Симона.
– Не тебе мне выговаривать! – прошипела она. – Не вздумай больше так делать. Я не какая-нибудь из твоих прежних простушек. Я, черт возьми, жена тебе, не забывай это!
– Магдалена, я же для тебя старался. Стражники…
– Теперь ты закрой рот и послушай, что я скажу, – резко перебила Магдалена. – Этот человек в подвале, вероятно, лучший друг моего отца, и, если не случится чуда, его скоро подвергнут пытке и отправят на костер за убийство и колдовство. Можешь себе представить, что случится, если я не расскажу об этом отцу? И представляешь, что тот с тобой сделает, если ты мне помешаешь?
– Его лучший друг? – растерянно переспросил Симон. – Почему ты так решила?
Магдалена вкратце рассказала Симону о прошлой жизни монаха, бытности его армейским палачом во время войны и дружбе с Якобом Куизлем. Когда она закончила, лекарь посмотрел на нее скептически:
– И ты ему поверила? А ты не думала, что он просто хватается за любую соломинку?
– Он знал мельчайшие подробности о жизни моего отца, Симон. Он… описал его так, как даже я не смогла бы… – Магдалена устремила взгляд вдаль: над Аммерзее снова собиралась гроза. – Да, я ему верю.
– Ну, хорошо, – согласился Симон. – Может, он действительно знает твоего отца. Но это еще не делает его невиновным. – Он взял жену за плечи. – Магдалена, против него все доказательства! Окуляр на месте преступления, спор с часовщиком, все его поведение… И разве ты сама не говорила, что он ведет себя странно? Вспомни те странные прутья, которые он таскал по лесу. На совете тоже говорили, что он предавался богохульным экспериментам.
Магдалена взглянула на него с удивлением:
– Богохульные эксперименты?
– Ну… подробности они поминать не стали, – ответил нерешительно Симон. – Но вполне очевидно, что этот твой Непомук частенько спорил с Виргилиусом. При этом речь, видимо, шла о каких-то экспериментах.
– Те странные носилки и проволока на колокольне, – пробормотала Магдалена. – Может, это и есть тот самый эксперимент?
Симон пожал плечами:
– Не знаю. Монахи вели себя несколько скрытно. И вообще весь этот совет оказался сборищем каких-то странных людей. – Он принялся загибать пальцы. – Келарь – жирный фанатик и сегодня же готов сжечь аптекаря. Приор ополчился против меня, а библиотекарь сидел до того холодный, будто происходящее вообще его не волновало. Один только наставник принял смерть послушников близко к сердцу. Мне даже показалось, что плакал. Во всяком случае, глаза у него были красные.
Симон во всех подробностях рассказал Магдалене о встрече с управителями монастыря и о том, как переполошились монахи, узнав, что автомат пропал.
– Этот безмозглый келарь и вправду решил, что автомат превратился в некое подобие голема и теперь творит бесчинства на Святой горе! – покачал головой Симон. – Можно подумать, время здесь остановилось. Ведь такие музыкальные автоматы уже считаются обычным делом.
– Голем? – переспросила Магдалена. – Кто это?
– Неодушевленное существо, в которого человек вдохнул жизнь. – Симон задумчиво отломил от стены камешек и раскрошил его в руке. – Когда я учился в Ингольштадте, то как-то раз читал об этом. Слово «голем» означает с еврейского «необработанный». И некоторые раввины были якобы способны создавать бездушного прислужника из глины. Но для этого необходим очень сложный обряд.
Лекарь покачал головой.
– Это, конечно, сказки, но для фанатичных христиан послужило отличным поводом объявить евреев живым воплощением дьявола. У келаря, во всяком случае, чуть пена изо рта не шла, да и библиотекарь сразу воодушевился. Если не ошибаюсь, то именно он и подал эту тему.
– А что, если кто-нибудь из этих монахов связан с убийствами? – задумчиво спросила Магдалена.
Симон рассмеялся:
– Может, сам настоятель лично? Магдалена, уймись. Это был аптекарь, точно тебе говорю! Не колдун, конечно. Но есть и вполне обычные причины, чтобы встать на путь убийства. Зависть к коллеге, месть… Или что там еще. Йоханнес наговорил тебе непонятно чего, и ты теперь всеми средствами пытаешься его выгородить.
– Ты с ним не разговаривал, – прошептала Магдалена. – Непомук – отверженный, он всю жизнь в бегах. Он оставил ремесло палача, потому что не мог больше переносить все его ужасы. Такой не станет убивать трех человек. К тому же Непомук не сталкивал меня с башни. Ты сам говорил, что он в это время был с тобой у настоятеля.
Симон вздохнул.
– Твоими бы устами… И что же ты намереваешься делать?
– А что остается? Пойду в гостиницу и отправлю посыльного в Шонгау. – Магдалена спрыгнула со стены и зашагала в сторону деревни. – Ты только представь себе, что скоро отец мой во всем здесь разберется.
– Этого еще мне не хватало! – простонал Симон. – Мало того, что я и дальше должен отчитываться перед настоятелем по поводу убийства, так теперь тесть будет разнюхивать вслед за мной!
Магдалена оглянулась с ухмылкой.
– Ну, до сих пор он всегда что-нибудь придумывал. Так что не валяй дурака. Мог ведь и другую семью выбрать, чтобы жениться.
Она подмигнула и побежала по цветущим лужайкам к Эрлингу. С запада донесся первый отдаленный гром.
* * *
Где-то в толще Святой горы скрипело и пощелкивало.
Автомат катился без устали и остановки; он ударялся о камни, цеплялся за выступающие балки, но продолжал упрямо двигаться вперед. Туннель, по которому он катился, был очень древним; его вырубили в скале задолго до того, как здесь появился монастырь. Во времена, когда правила еще сила меча и вера зарождалась на кровавых ритуалах – в горящих корзинах, в которых погибали пленники, или на черных выщербленных алтарях. С тех пор религия преобразилась, изменила свой облик, но это ей ничуть не навредило. Напротив, в новом обличье она покоряла империи и короновала императоров. Сила ее возросла, как никогда прежде.
Рот куклы открывался и закрывался снова и снова – точно скалился щелкунчик размером с человека. Внутри ее звучала тихая мелодия, разносилась по коридорам, отражалась от стен, и казалось, что играла она одновременно и всюду.
То была песня о любви. Но в укромных коридорах под толщей горы она звучала грустно.
Грустно и зловеще.
5
Понедельник 14 июня 1666 года от Рождества Христова, поздний вечер, в Шонгау
Куизль посмотрел на письмо и почувствовал, как сердце начало биться сильнее. Редко случалось, чтобы посыльный передавал ему письма лично в руки. В некоторых регионах одно только прикосновение к палачу могло стоить порядочному человеку репутации и должности. Значит, в послании что-то важное.
– Откуда оно? – спросил Куизль посыльного.
Тот стоял перед ним, опустив глаза и украдкой скрестив пальцы на правой руке. С одежды его стекала вода после ливня, который в этот час обрушился на Шонгау.
– Из… из Андекса, – пробормотал посыльный. – Со Святой горы. Письмо от вашей дочери.
Куизль усмехнулся:
– Тогда она небось и денег малость приложила, чтобы ты не забыл ко мне заехать.
– Я все равно отправлялся в Шонгау, – возразил неуверенно курьер. – А с утра поеду в Аугсбург. К тому же дочь ваша имеет… удивительную способность к убеждению. Что вовсе не похоже на…
– На глупую палачку? Это ты хотел сказать?
Посыльный вздрогнул.
– Боже мой, нет! Даже наоборот, весьма разговорчивая и обаятельная девица.
– Это у нее от матери, – проворчал Куизль более добродушно. – Болтать без умолку. Даже если болтать не о чем.
Он достал несколько монет и хотел было сунуть их посыльному в руку, но тот отмахнулся, пробормотав:
– В этом нет необходимости. Ваша дочь и этот цирюльник уже заплатили. Всего хорошего.
Он боязливо поклонился и поспешил раствориться во мраке.
– Да-да, и тебе того же, – проворчал Якоб.
После чего направился обратно в комнату; жена его зашлась в очередном приступе кашля. Лихорадка ее за последние два дня не усугубилась, но и лучше Анне-Марии не стало. Она по-прежнему лежала на скамье в полузабытьи. По крайней мере, внуки легли наконец спать в спальне на втором этаже. Петер и Пауль весь вечер носились вокруг больной бабушки.
– Новости от Магдалены? – прохрипела Анна-Мария. – Надеюсь, ничего серьезного?
– Посыльного она, по крайней мере, заболтать сумела. – Палач сломал простую печать и развернул бумагу. – Так что не надо…
Он замолчал, и только губы задвигались бесшумно. В конце концов он опустился на скамейку.
– Что там такое? – спросила его жена. – Что-то случилось?
– Нет. – Куизль взялся за голову. – Ничего. Во всяком случае, не то, что ты думаешь. Кое-что… другое.
– Черт побери, не заставляй вытягивать из тебя каждое слово, упрямец проклятый!
Анна-Мария снова закашлялась. Когда она немного успокоилась, Куизль продолжил, запинаясь:
– Магдалена… она… кажется, она встретила Безобразного Непомука. Почти тридцать лет этот стервец не давал о себе знать, а тут вдруг объявляется в Андексе… Шею мало свернуть жирдяю.
– Непомук? Непомук?
Якоб кивнул.
– Он влип во что-то. И стал, судя по всему, монахом. – Сплюнул на тростник, затем вынул трубку, зажег ее от лучины и прорычал: – Чтобы Непомук, и монах!.. Скорее свинья в игольное ушко пролезет, чем палач святошей станет. Непомук всегда был умником, много читал и выдумывал для армии всякие странные штуки. Но для убийств слишком мягкий был. Как знать, может, в другой жизни он действительно стал бы хорошим священником… – Куизль запнулся. – Как бы то ни было, в монастыре на него хотят повесить три убийства и колдовство. Он просит меня приехать и помочь ему.
Анна-Мария осторожно поднялась на постели.
– Ну и?.. Чего ты ждешь?
– Чего я жду? – Палач злобно рассмеялся. – Чтобы ты выздоровела, вот чего! К тому же я не могу оставить внуков одних. – Он глубоко затянулся. – Я же рассказывал тебе про Бертхольдов. С них станется и с малышами чего-нибудь сотворить. Только чтобы мне пригрозить, если к Лехнеру решусь пойти.
Анна-Мария задумалась. Некоторое время слышалось лишь ее хриплое дыхание и отдаленные раскаты грома.
– Тогда возьми их с собой, – сказала она наконец.
– Что? – Куизль вздрогнул, увлеченный мрачными раздумьями.
– Внуков. Возьми их с собой.
– Но… как ты себе это представляешь? – с трудом выдавил палач. – Я должен спасать друга от казни и одновременно возиться с детьми, как нянька?
– Симон с Магдаленой тоже ведь там. Пусть они за ними присматривают. Они все-таки их родители.
Палач склонил голову. Предложение жены казалось не таким уж и плохим. Штехлин не могла сейчас присматривать за его внуками, в отсутствие Симона знахарка все время проводила у больных: не только Анна-Мария страдала от лихорадки. А подрастающим Георгу и Барбаре Якоб не мог еще довериться. Им не хватало еще ответственности, и они не смогут уберечь малышей от Бертхольдов. Оставалось только предложение жены…
– Если я уйду, – начал он нерешительно, – что с тобой станется? Ты больна. Кто позаботится о тебе, если меня не будет рядом?
– Это и Штехлин по плечу, – возразила Анна-Мария. – Она лечить умеет не хуже тебя. И Георг с Барбарой тоже пока здесь. Что может…
Она снова закашлялась, и палач с тревогой взглянул на жену.
– Ты самое дорогое, что у меня есть, Анна, – пробормотал он. – Я никогда не прощу себе…
– Да черт возьми, иди уже! – напустилась на него жена. – Этот Непомук был когда-то твоим лучшим другом. Сколько раз ты мне про него рассказывал! Хочешь, чтобы он теперь сгорел, пока ты сам в нескольких милях ромашковый чай готовишь?
– Не в этом дело, просто…
– Так ступай наконец, болван ты эдакий, и внуков забирай. – Она плотнее закуталась в одеяло и закрыла глаза. – А теперь дай поспать. Вот увидишь, завтра мне уже станет лучше.
Ссутулившись, как старец, палач сидел на скамейке и смотрел на больную жену. Они были вместе почти тридцать лет: Якоб забрал Анну-Марию из деревни под Регенсбургом, которую сожгли солдаты его собственного полка. Они нередко ссорились, лаялись, как дворняги, но очень дорожили друг другом. Обособленность от прочих горожан, любовь к детям и каждодневный совместный труд – все это сплачивало их. Якоб ни за что не сказал бы этого вслух, но это и не требовалось – Анна-Мария и так знала, что палач в своей неуклюжей манере любил жену больше собственной жизни.
Тихо, чтобы не разбудить больную, Куизль поднялся со скамьи и прошел в соседнюю комнатку; там, помимо шкафа с лекарствами и некоторых орудий для пыток, находился также сундук с его старым оружием. Палач подумал немного, затем открыл обветренный и покоробленный ящик. На самом верху лежала изъеденная молью пехотная униформа, некогда яркие цвета ее теперь выцвели и потускнели. Под нею хранились сабля, фитильный мушкет и два хорошо смазанных колесцовых пистолета.
Куизль задумчиво провел ладонью по дулу пистолета, и на него хлынули воспоминания. Он закрыл глаза и оказался рядом с Непомуком, лучшим своим другом, когда они шли в первом ряду на шведов…
* * *
Желтая линия выстроилась на горизонте и стремительно приближается…
Бой барабанов, свист, затем крики – и линия рассыпается на отдельных людей. Вражеские солдаты с пиками, мечами и саблями несутся на их строй, а за ними плотными рядами стоят мушкетеры; грохот залпов, крики и вопли раненых и умирающих… Якоб вдыхает запах пороха, смотрит на Непомука и видит в его глазах страх. Но, помимо страха, есть и нечто другое – звериный блеск, тьма, глубокая, как провал в преисподнюю, и Якоб осознает вдруг, что смотрит на свое отражение.
И видит в нем желание убивать.
Якоб встряхивает головой, заносит меч и шагает на кричащего противника. Спокойно и с ясным взором он занимается ремеслом, заниматься которым никогда не хотел.
Ремеслом палача.
* * *
Куизль с грохотом захлопнул сундук, словно мог таким образом разогнать призраков, которых только что пробудил. Он вытер лоб и почувствовал под ладонью холодный пот.
* * *
Капли дождя, точно слезы, стекали по окнам монастырской таверны.
Симон смотрел в окно: в полумраке призрачными силуэтами к монастырю тянулась группа паломников на вечернюю молитву. Магдалена решила присоединиться к богослужению и поблагодарить Господа за выздоровление детей. Ведь именно для этого они и отправлялись в Андекс.
Лекарь тихо вздохнул. Это паломничество начинало походить на сущий кошмар. Мало того, что они с Магдаленой ввязались в это дело об убийстве и скоро здесь должен был появиться его ворчливый тесть, – так теперь еще и странная лихорадка поражала все большее число паломников. Больные жаловались на усталость, головную боль и колики в животе. Быть может, это та самая болезнь, которой переболела Магдалена?
Симон откликнулся на просьбу настоятеля и целый день провозился с больными во флигеле монастыря. Из трех или четырех человек число их постепенно выросло до дюжины. У многих из них грудь была покрыта красными пятнами, а язык – обложен желтым налетом. Первых пациентов лекарь принимал еще бесплатно, но постепенно начал требовать небольшую плату – по крайней мере с тех, кто был прилично одет.
Теперь же Симон решил потратить часть заработанных денег на подогретое вино в трактире. Он пил, прислушивался к возне на кухне и размышлял, отчаянно стараясь разобраться в событиях двух минувших дней. Но в голову ему ничего не приходило.
Только он собрался налить себе новую кружку, как кто-то коснулся его плеча. Симон обернулся: перед ним стоял с гнусной ухмылкой бургомистр Шонгау. В отличие от прошлой их встречи в этот раз Карл Земер вел себя на удивление дружелюбно.
– Фронвизер! – воскликнул он так, словно приветствовал старого друга. – Хорошо, что я встретил вас тут. Говорят, настоятель доверил вам разобраться в этих ужасных убийствах. Это правда?
Симон не повелся на его тон. Таким дружелюбным бургомистр становился только в тех случаях, когда ему что-то было нужно.
– Может, и так, – пробормотал он. – Вам это зачем знать?
– Ну…
Земер выдержал паузу, затем подсел к Симону и кликнул трактирщика.
– Хорошего токайского, что мы пили вчера! – приказал он грубо. – Два стакана, только быстро!
Когда трактирщик, раскланиваясь, принес вино, Земер подождал еще немного и только потом продолжил шепотом:
– Все эти события крайне неприятны. Среди паломников уже поговаривают о колдовстве; будто ожившая кукла бродит по монастырю и убивает монахов… – Он тихо засмеялся. – Что за бред! Но вы, к счастью, уже нашли преступника, не так ли? Должно быть, это тот безобразный аптекарь. И… как скоро вы устроите над ним процесс?
– Расследование еще не закончено, – ответил Симон немного резко. – И никто не говорил, что брат Йоханнес действительно виновен. Настоятель попросил несколько дней на раздумья, прежде чем сообщать о происшествии судье Вайльхайма.
Карл Земер отмахнулся:
– По мне, так пустая трата времени. Это был аптекарь, все тут ясно, как божий день. Лучше бы сжечь его поскорее.
– Откуда такая уверенность?
– Ну… у меня свои источники. – Бургомистр широко улыбнулся. – Я знаю, что на месте преступления нашли окуляр этого изверга. Он пытался сбежать. И кроме того…
Он заговорщицки наклонился.
– Приор велел обыскать его шкаф с лекарствами. При этом они обнаружили кое-какие запретные травы, которые ясно указывают на колдовство. Красавка, белена, дурман и даже знаменитый красный порошок, который извлекают из мумий казненных.
Симон закатил глаза.
– Красавка в малых количествах хорошо помогает при лихорадке, а белену некоторые монахи до сих пор добавляют в пиво.
– Ну да, а красный порошок? Что насчет красного порошка?
– Позвольте спросить, господин бургомистр, почему вам так захотелось отправить монаха на костер?
Симон невольно отодвинулся от Земера; к стакану с вином он так и не притронулся.
– Разве это не очевидно? – прошипел бургомистр. – Через шесть дней праздник, и на Святой горе соберутся толпы паломников! И что будет, если преступника к этому времени не найдут?
– Дайте угадаю, – ответил Симон. – По округе расползутся слухи об ужасном автомате, паломников соберется меньше, и вы останетесь со своими свечами, иконками и графинами. В этом дело?
Бургомистр вздрогнул.
– Кто вам сказал, что… – напустился было он на лекаря, но быстро взял себя в руки. – Я лишь забочусь о благополучии паломников! Сами подумайте, Фронвизер. Страх и ужас на Святой горе! Что бы сказал на это наш Спаситель?
Земер сокрушенно покачал головой.
– Хорошо бы, если б вы сумели убедить настоятеля уладить это дело, причем до праздника… – Он лукаво прищурился. – Вы не останетесь в убытке. У меня есть сильные покровители, которые готовы выделить некоторую сумму…
Симон резко встал из-за стола.
– Благодарю за беседу, господин бургомистр, – сказал он тихим голосом. – Но мне, к сожалению, нужно еще написать очередной отчет для настоятеля. Не говоря уже о том, что мы назавтра ждем моего тестя, так что есть еще кое-какие дела.
У Земера вся краска с лица схлынула.
– Якоба Куизля? – прошептал он. – Но… что ему здесь понадобилось?
– Вам ведь нужен был палач, не так ли? – ответил Симон с улыбкой. – Вот он и явится – лучший и хитрейший расследователь во всем Пфаффенвинкеле. Он наверняка сумеет разобраться в этих убийствах. Кроме того… – Он пожал плечами. – Палач, как никто другой, нуждается в паломничестве, вы так не думаете?.. Ну, всего вам доброго.
Лекарь пододвинул к Земеру нетронутый стакан с вином и направился к выходу. Бургомистр словно прирос к стулу.
В конце концов он схватил стакан и осушил его одним глотком.
* * *
Магдалена задрожала и плотнее закуталась в тонкий плащ. Посреди холодной церкви ей трудно было сосредоточиться на молитвах. Кроме того, опять вернулась тошнота, и оставалось лишь надеяться, что она не вызвана той самой болезнью, что поразила монастырь.
В заполненной до отказа церкви даже июньским вечером было прохладно и сыро, как в пещере. В заделанную кое-как крышу над южным нефом задувал шквалистый ветер, с такой силой завывая в стрельчатых окнах, что временами заглушал латинские бормотания проповедника. Большинству паломников и местных жителей это не особенно мешало, так как слов они все равно не понимали. И, несмотря на это, все с благоговением прислушивались к настоятелю, который лично взялся вести сегодня службу.
Причина этой особенной службы находилась далеко впереди, в нескольких рядах перед обычными верующими. Под резным навесом восседал граф Вартенберг с семейством. Два бледных и упитанных ребенка зевали и коротали время за баловством, а молодая мать то и дело их одергивала. Одному из них на вид было лет восемь, а младший сидел, посасывая палец, на коленях у молодой миловидной графини. Граф, мужчина лет сорока с кустистыми бровями и пронизывающим надменным взглядом, рассматривал убранство церкви, словно уже раздумывал, что следовало бы перенести в сокровищницу Виттельсбахов.
Магдалена успела повидать уже немало церквей, но в монастыре Андекса ее переполняло чувство благоговения. Она знала, что на Святой горе хранились некоторые из важнейших реликвий христианства. И внутреннее убранство внушало соответствующее уважение. По бокам и в центральном нефе располагались бесчисленные алтари, а двери вели в отдельные часовни. Могучие колонны подпирали высокие своды, в ярких витражах отражался свет множества свечей.
Сильнее всего Магдалену изумляло не роскошное убранство, а как раз множество свечей, приносимых сюда паломниками в течение столетий и расставленных по всей церкви. Вдоль стен висели бесчисленные, потускневшие от времени иконы, повествующие о чудесных избавлениях.
– Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis…
Настоятель произнес священные слова, и люди вокруг Магдалены смиренно опустились на колени. Она тоже присела и склонила голову. И все же она то и дело поглядывала на Мауруса Рамбека: вид у него был крайне встревоженный. Он по нескольку раз ошибался или терял нить проповеди. Магдалена не бралась судить, было ли это вызвано событиями последних дней или присутствием высоких гостей. Ей и самой стоило больших трудов сосредоточиться на молитвах.
– Domine, non sum dignus, ut untres sub tectum meum, Sed tantum dic verbo, et sanabitur anima mea…
Магдалена вместе со всеми бормотала слова из святого причастия, а сама украдкой смотрела на галерею, где собрались первые лица монастыря. Симон рассказал ей немного об участниках совета, и Магдалена, как ей показалось, узнала тучного келаря, седого библиотекаря и чувствительного наставника. Последний и вправду оказался человеком довольно молодым и необычайно задумчивым. Глаза у него были красные. Время от времени он доставал шелковый платок и вытирал лицо, пока его грубо не пихнул сидящий справа монах с крючковатым носом. Магдалена подумала немного и решила, что это, должно быть, приор. Он шикнул на наставника, и тот мигом спрятал платок и забормотал молитву. Другие члены совета тоже казались необычайно напряженными.
«Что-то здесь не так, – подумала женщина. – Или на них действительно так подействовала смерть двух послушников и исчезновение собрата?»
Настоятель наконец закончил службу. Он благословляюще поднял руки, и, сопровождаемые громкой органной музыкой, паломники повалили наружу. Магдалена осталась стоять на коленях и проследила, как Маурус Рамбек спустился из придела и поклонился графу Вартенбергу. Они обменялись парой слов, после чего граф, по всей видимости, отослал семью в свои покои. В конце концов настоятель и граф поднялись по лестнице на опустевшую уже галерею, где их поджидал приор. Некоторое время они постояли, переговариваясь, друг подле друга, пока не скрылись наконец за небольшой дверцей. От Магдалены не ускользнуло при этом, что приор то и дело осторожно оглядывался.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?