Читать книгу "Принцип Новикова. Вот это я попал"

– И кто же так сильно радеет, что рискует нарушить прямое царское указание? – говорить было трудно. Я понимал, что не попадаю ни в ритмику плавной тягучей речи, постоянно пытаясь вставить современные мне словечки. Поэтому приходилось за каждым словом следить, чтобы не сболтнуть лишнего.

– Елизавета Петровна из церкви прилетела голубка, только увидела, как тебя сморило прямо перед гробом Наталии Алексеевны. Едва дождалась, когда служба закончится, чтобы о здоровье твоём всё разузнать.

– Ну раз прилетела, то пущай войдёт, – дверь закрылась, и дальше я действовал скорее по наитию: сбросил сапоги, камзол прямо на пол, нырнул под одеяло, и картинно приложил к голове руку.

Елизавета вошла стремительно, словно и правда летела, ловко поворачиваясь боком, чтобы не зацепиться фижмами своей пышной юбки за дверной косяк. И хоть платье её было чёрного цвета, обильно украшенное жемчугом, то вот кружевной платок лежал у неё на плечах, а не покрывал голову, как это было положено в дни глубокого траура.

Была ли она так красива, как её описывали в своих мемуарах современники? Скорее всего, да. Но эта красота была другой, не той, к которой я привык, и потому несколько чуждая для меня. И уж тем более, я не хотел её, как, возможно, хотел Пётр. Я ведь специально её допустил к себе, чтобы проверить реакцию собственного тела на присутствие женщины, будоражащей воображение Петра по всем когда-либо попадавшимся мне на глаза источникам.

Тем временем Елизавета подошла к кровати и села на её край. Я невольно нахмурился: что за привычка садиться ко мне на постель? Неужели Пётр это допускал и поощрял?

– Петрушенька, как же так, что за хворь на тебя напала? – она протянула руку в кружевной перчатке и дотронулась до моего лба. При этом наклонилась так, чтобы её весьма обширное декольте оказалось едва ли не у меня перед носом. Хм, а ничего так, я скосил глаза куда надо, и Елизавета, оставшись довольной моей реакцией, выпрямилась. – Я немедленно прикажу доставить сюда Лестока. Нельзя так не жалеючи относиться к себе, – она покачала головой. – Ты ведь перед всей Отчизной в ответе, не приведи Господи осиротеет она без тебя.

Ну да, ну да, конечно, я верю, только лапшу с ушей сниму, но вслух прошептал:

– Да, Лизонька, только ты меня понимаешь. Не нужно медикусов, это я от волнения сильного духа лишился, но мне уже лучше. Но не покидает ощущение, что Наташенька смотрит на меня с небес и только головой качает о том, что стыдно ей перед ангелами за Петрушку, брата своего беспутного. Вот думаю, что в уединении и в молитвах покаяние вымолить, а там, может, и сжалится сестрёнка надо мною, подскажет, как дальше жить мне теперь.

– Ты на богомолье что ли собрался? По святым местам? Зимой? – Лиза впервые выглядела искренней.

Как не хотелось ей корону Российской империи на себя примерить, а понимала она, что пока ей выгодно, чтобы обожающий её Пётр жив был и относительно здоров, потому что после его смерти никто не знает, как может повернуться судьба, в какую сторону. Верховный Тайный Совет имеет реальную власть, и за неё в нём только, пожалуй, Голицын. Остальные на себя начнут одеяло тянуть, что и закончится воцарением Анны Иоанновны. Задумавшаяся на мгновение Елизавета тем временем продолжила:

– Нет, ты как хочешь, Петруша, но я пришлю Лестока попользовать тебя. Чтобы, ни приведи Господи, какую-нибудь тайную болезнь не пропустить. А то, как ты в церкви упал, живо мне батюшку напомнило. Ты весьма с ним схож, вон, даже иноземные послы об этом талдычат. Может, и хворь его тебе передалась.

А, точно, вроде бы, согласно некоторым источникам, Пётр Первый страдал эпилепсией, или падучей, как её тогда называли. Вполне возможно, что болезнь перешла на его внука. Такие случаи хорошо известны. Ну Лесток, так Лесток. Надо же посмотреть на нежного друга Лизки, который довольно долго фактически правил через постель, если верить злым языкам.

– Хорошо, Лизонька, только ты и печёшься о моём здоровье, – я отнял руку ото лба. – Извини, родная, но устал я. Поди, позови Лестока, а то мне и впрямь нездоровится.

Если она и хотела посидеть с больным императором подольше, то ни по её поспешному уходу, ни по выражению лица заметно этого не было. Ясно, моя болезнь – это повод для многих засвидетельствовать своё почтение и что-нибудь провернуть походя, не без этого. Но император я или не император? Хватит на сегодня посетителей.

– Иван! – заорал я, не найдя на прикроватном столике пресловутого колокольчика, в который необходимо было звонить, чтобы хоть кто-то потрудился выяснить, что же надобно государю-императору. Дверь тут же распахнулась, и в комнату влетел Долгорукий. – Ну наконец-то. Я уже думал, что могу и помереть, вот так всеми брошенный, и найдут моё тело остывшее, только когда вонять начнёт.

Долгорукий побагровел от несправедливого упрёка, но сдержался и ничего не ответил. Похоже, вспыльчивому Ваньке хвоста родитель успел накрутить. Раз удалил из спальни, когда плохо себя чувствовал, значит, недоволен, а так и до опалы недалеко. Вот и сидит возле дверей, спальню караулит, вместо того, чтобы гулять и развлекаться, как привык.

– Я чем-то прогневал тебя, Пётр Алексеевич? – ого, а обида в голосе всё равно нешуточная звучит. Но ничего, тебе полезно понервничать.

Я внимательно посмотрел на него. Надо же, а ведь видно, что действительно переживает за своего малолетнего патрона. Один, наверное, кто искренне беспокоится. Ну тут тоже всё понятно, Долгорукие без Петра – вообще никто, пережуют их и не поморщатся, есть за что переживать-то.

– Извини, Ваня, что сорвался на тебя, – я покачал головой. – Только нехорошо мне действительно. Может, Лиза права, и хворь дедова мне перешла?

– Да что ты такое говоришь, Пётр Алексеевич? Пошто на себя наговариваешь?

– Вот поэтому и прошу, Ваня, надёжного человека у дверей поставить, и никого без моего на то указа не пущать. Только Лестока пропустить, его ко мне Лиза должна пригнать. Пусть медикус меня попользует, – я запнулся на этом слове, которое в моё время приобрело не совсем приличное значение, но затем решительно добавил: – И ещё, Ваня, тебе самому незачем здесь дневать и ночевать. Ежели понадобишься, я пошлю за тобой.

Долгорукий снова пристально посмотрел на меня. Сейчас было отчётливо видно, что и остаться ему вроде бы надобно, и погулять хочется. Я-то выгляжу вполне здоровым, вроде бы откинуть тапки в ближайшее время не собираюсь... Эти муки выбора были написаны на его породистом лице большими буквами. Наконец, победила гульба.

– Воля твоя, Пётр Алексеевич. Я же раб твой верный всё исполню, как велено, – и он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я же соскочил с кровати и расстегнул пару верхних пуговиц на рубахе.

Было душно, и от духоты да от перенесённой недавно истерики начала болеть голова. Болела она не так, как в то время, когда я катался по полу, стеная от невыносимой боли, но довольно ощутимо, чтобы доставить определённый дискомфорт.

Подойдя к окну, решительно его распахнул, впуская в комнату холодный зимний воздух. Сам встал недалеко от окна, чтобы ветром меня не слишком задевало – не хватало ещё простудиться. Как тут лечат – лучше сразу идти и самому могилку себе выкапывать.

Порыв ветра всколыхнул штору и обдал меня холодом. Обхватив себя руками за плечи, я поёжился, но в голове заметно прояснилось, хотя меня уже начинала подбешивать тормознутость мозговых процессов юного императора. Я-то привык думать совсем с другими скоростями. Пётр же, похоже, не привык думать вообще. Но, он же император, мать его! Так же нельзя...

– Что вы делать, ваше величестфо?! – я резко обернулся и посмотрел на высокого, довольно плотного господина, одетого по последней моде, и в высоком парике.

Глядя на его парик, я почувствовал, что меня начинает подташнивать от этого предмета. Судя по акценту, господин явно иностранец, а ожидаю я прибытия только одного иностранца – Лестока. Ну, здравствуй, шпион Шетарди. Или сейчас во франкском посольстве не Шетарди сидит? Как же плохо быть не в теме. Но господин Лесток ждёт от меня ответа, так что нужно что-то говорить, а не молча таращиться на него.

– Проветриваю комнату, господин медикус, а на что это ещё похоже? – я кивнул на раскрытое окно.

– Зачем? Ви же нагонять много болезней через этот жуткий мороз, – он действительно выглядел растерянным. Не привык, видать, бедняга к шизующим императорам.

Ничего, или привыкнешь, или домой поедешь, вместе с Шетарди, или кто там в посольстве сейчас рулит. Ну, или вместе с Шетарди на охоту пойдёте на медведя с одними рогатинами, а там как знать, охота опасная, может и трагично закончится, но с кем не бывает?

А так как Франции ссориться с набирающей силу после победы деда над шведами Россией не с руки, они быстро утрутся и найдут вам замену. Свято место, как известно, пусто не бывает, а вы не настолько большие шишки, чтобы ради вас рисковать испортить отношения. В это время войны и из-за меньшего случались, чем необоснованная предъява. Я что, всех медведей у себя лично контролировать должен?

– У меня сильно заболела голова после приступа, а холодный воздух отпугнул боль, – я совершенно искренне попытался объяснить ему, зачем мне понадобилось выстужать комнату. – Здесь очень душно, наверное, истопники сегодня перестарались.

– Это не допустимо, ваше величестфо, – Лесток прошёл через комнату мимо меня, и решительно захлопнул окно. – Это антинаучно!

Ну конечно, наука прежде всего. Это я могу понять, сам жизнью ради науки пожертвовал, вот только в ваших устах, господин хороший, это звучит как минимум странно.

Отвернувшись, я подошёл к кровати. Подобрал с пола камзол, набросил его себе на плечи. Лесток же тем временем, проверив, насколько тщательно закрыто окно, направился ко мне.

– Ваше величестфо, расскажите, что с вами произошло? – он хорошо говорил по-русски, вот этого у него было не отнять. Я покосился на лейб-медика Елизаветы и промолчал. – Ваше величестфо, не будьте ребёнком. Её высочестфо очень переживает. Боится, как бы в вас болезнь Петра Алексеевича не проснулась.

– Я почувствовал головокружение в церкви и упал в беспамятство. Но там было слишком людно и слишком пахло ладаном и горелым воском. Меня не била падучая, если ты об этом спрашиваешь. Так что царевна Елизавета зря волнуется. Я много думаю о Наталии, сестре моей бедной, и мне плохо через это. Но это пройдёт, – я махнул рукой. – Отмолю прощение у сестрёнки, и точно всё пройдёт.

– Хм, – Лесток подошёл ещё ближе и бесцеремонно схватил меня за руку. Нащупав пульс, он на минуту закатил глаза к потолку. – Покажите мне свой язык, ваше величестфо.

– А-а-а, – я послушно показал ему язык, Лесток покивал с важным видом, опустил руку. – Ну что же. Я не вижу в вас признаков болезней, вы на редкость здоровый молодой господин, государ. – Он что-то прикинул и с некоторым сомнением произнёс. – Может, кровопускание? Чтобы дурную кровь отвести?

– Нет, – я решительно покачал головой. – Не нужно мне кровь пускать, всё же нормально.

– Как будет приказано вашим величестфом, – Лесток изобразил сложный поклон, и попятился к двери. – Но окно я вам как лейб-медик отворять запрещаю.

– Конечно-конечно, всё будет исполнено, как доктор прописал, – я благосклонно ему улыбнулся, но как только дверь за пронырливым французом закрылась, улыбка сползла с моего лица.

Я подошёл к окну, снова распахнул его настежь, а сам сел за стол и принялся выводить письмо Голицину с просьбой прислать мне полный отчёт по поводу царской казны. Чтобы попытаться изменить пункты в моём списке под номером один и два, необходимы деньги, очень много денег, а что-то мне говорит, что денег в казне нет вообще.

Глава 2

Первым указом, написанным с моих слов и подписанным собственноручно, стал указ о соблюдении глубокого траура по великой княжне Наталии Алексеевне в течение месяца. На это время были запрещены все увеселительные мероприятия, такие как: народные гуляния для простого народа, и разные балы и ассамблеи для господ побогаче и познатнее. Указ вызвал определённое недовольство среди аристократии, а простому люду было пофигу.

Понятия не имею, издавался ли такой приказ Петром Вторым в действительности. Даже если и не было, история проглотила этот финт не поморщившись, потому что он ни на что на самом деле не влиял. К тому же двор очень быстро нашёл себе альтернативу: многие аристократы начали устраивать званые обеды, плавно переходящие в нечто, напоминающее литературные вечера – когда под предлогом почитать вслух свои, в большинстве случаев дурные стихи, все любители поразвлечься собирались у кого-то одного, дабы послушать эти шедевры.

Ну а что, все приличия были как бы соблюдены: гости одеты были в тёмное, музыки, танцев и большого количества спиртного не было, какие претензии? Вот только с удвоенной силой стал звучать шепоток, что я де ненавижу все начинания деда и пытаюсь загубить их на корню.

Услышав это, я долго сидел в прострации – это было в известной мне истории, чёрт возьми! Всё, что известно о Петре Втором – он всячески пытался искоренить начинания Петра Первого. А ведь я и пальцем для этого не пошевелил, всего-то обеспечил себе видимость уединения, чтобы в тишине и спокойствии разобраться в моём не слишком радужном положении. И так Ванька Долгорукий начал выражать сомнения по поводу моего нежелания кутить. Как оказалось, эти... очень нехорошие люди имели привычку завалиться с парочкой преображенцев к кому-нибудь, якобы в гости. Там они гуляли по полной, оставляя за собой кроме разломанной мебели ещё и очень недовольных царём и его ближниками подданных. Растить недовольство я не мог, поэтому через неделю моего добровольного заточения родился очередной указ.

Согласно этому указу, император, то есть я, собственной персоной, дабы не смущать своим присутствием двор во время траура, удалялся в деревню, в дальнее имение, дабы провести время в молитвах, чтобы заглушить горе от потери любимой сестры. От поездки на богомолье по святым местам меня отговорили, потому что действительно зима, и кто знает, что во время долгой поездки со мной могло произойти.

В моём уединении меня должен будет сопровождать только Остерман, чтобы не прерывать обучение, хотя все прекрасно знали, как именно учится император и чему обучает его Остерман. Но так значилось в указе, который Верховный тайный совет проглотил, даже не поморщившись. Им вообще было наплевать, где в данный момент я нахожусь, лишь бы был жив и мог подписать подсовываемые тем же Остерманом документы. Сам же Андрей Иванович расположением Совета не слишком пользовался, к нему относились скорее настороженно, потому что все помнили, кто именно способствовал падению с небывалых высот Меншикова.

Так что моя поездка, да ещё и со старым лисом – это же просто праздник какой-то. А нет меня поблизости, так не беда, вон Ванька Долгорукий прекрасно мою подпись умеет изображать, не подкопаешься. На особо важных документах подделку ставить поостерегутся, а вот на не слишком важных – это запросто, не раз уже такое проворачивали, почему бы и не повторить пару разков?

«В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов»! Нет, в Саратов я, разумеется, не поехал, а вот то, что к тётке – так это прямо не в бровь, а в глаз оказалось. Деревней, в которую я подался, было Царское село, которое всё ещё по старинке называлось Сарской мызой и принадлежало оно Елизавете Петровне.

Встречаться с Лизой мне не хотелось, хватило тех двух с половиной раз, во время которых она проверяла насколько хорошо натянут поводок. Елизавета то демонстрировала свои прелести: такой глубокий реверанс мало кто мог изобразить, зато я смог увидеть всё, что находится у неё в платье вплоть до талии. То она как бы невзначай прижималась ко мне грудью, что-то говоря при этом томным шёпотом с лёгкой хрипотцой.

Если честно, то иногда меня даже пронимало, как говорится. Я все положенные полчаса наших встреч тупо пялился на неё телячьими глазами, только что слюни не пускал, а потом, чтобы привести мысли в порядок, долго держал голову в холодной воде, постоянно гадая: эта дрянь совратила своего малолетнего племянника или всё-таки нет?

Ко мне пару раз ещё наведывался Лесток, через которого я и намекнул, что двора в имение Лизы не будет, и Пётр едет туда практически в одиночестве. Сказано это было вскользь, для того, чтобы он передал эту последнюю сплетню царевне.

Лесток меня не подвёл, молодец! Всё было передано Елизавете в течение ближайшего часа после того, как он от меня ушёл. Она-то уже приготовилась принимать императора и устраивать всевозможные увеселения. Ну не мог я в её понимании столько времени отказываться от привычных для Петра кутежей и обязательной охоты, сколько бы трауров не было объявлено.

Так что, как только огласили указ, Лиза расцвела и даже принялась узнавать, кто именно составит императору компанию, кроме неё самой, разумеется, короче, раскатала губу, но обломилась, как и все остальные жаждущие оказаться рядом с юным царём в такое удобное, как им казалось, время.

Передумала Лиза ехать в родное имение раньше, чем туда отбыл горевать я, потому что чёрное ей не шло, и надевать глубокий траур даже ради «любимого» племянника она вовсе не собиралась.

Вообще за ту неделю, что я прятался ото всех в Кремле, мне удалось выяснить потрясающую в своей охренительности новость – я единственный Романов, самый что ни на есть настоящий, оставшийся в живых. Других не было. Лизка – даже не в законном браке была рождена, Пётр уже после её рождения на своей «прачке чухонской» женился, разведясь предварительно с моей бабкой. А розовощёкий карапуз, портретиком которого мне нужно было положенное время восхищаться – Карл Петер Ульрих, тот, который должен будет стать следующим Петром, третьим, то есть, носил непроизносимую фамилию Гольштейн-Готторпский.

Признаться, об этом факте я не знал, и глубоко задумался на тему, а когда действительно прервался род Романовых? Получается, что на мне он и прервётся, если я не придумаю, как обойти принцип Новикова, который действовал вопреки всему, что я пытался организовать, делая пока только робкие попытки, хоть что-то изменить.

Обо всём этом я думал, пока ехал в Царское село. Дорога была долгой, потому что прямую дорогу, которую начал строить Пётр Первый, по какой-то, видимо, очень важной причине делать прекратили, и мне оставался только кружной путь мимо Великого Новгорода. Что существенно увеличивало время в пути. Путь и так занимал несколько дней, и увеличивался до недели – это в том случае, если дороги были хорошими и ничего путешественников на этих дорогах не тормозило.

Вот! Вот чем я займусь в первую очередь! Дорогами! Если выживу, естественно. Потому что поступление информации вовремя и в кратчайшие сроки из точки А в точку Б порой играет первостепенную роль в любом начинании.

Откинувшись на спинку сиденья, я прикрыл глаза и, чтобы хоть чем-то заняться, начал вспоминать всё, что помнил о строительстве дорог. Предмет не был для меня профилирующим, но какие-то знания всё равно осели глубоко на дно памяти. Ещё бы каким-то способом почту национализировать, а то мысль о том, что она полностью принадлежит немцам, была какой-то... неправильной, что ли.

Вот так и происходят революции – с захвата почты, телеграфа и телефона, – с такими бессвязными мыслями, крутящимися в голове, я начинал дремать, усыпляемый мерным покачиванием кареты.

Карета стояла на полозьях, этакие сани с крышей, богатым убранством и печкой внутри. Серьёзно, в карете стояла печка, чем-то напоминающая буржуйку. За ней нужно было постоянно следить, чтобы она не опрокинулась и не сожгла пассажиров к чертям собачьим. Для этого в карете, кроме меня и Остермана, постоянно находился специальный мальчишка, следящий за печью, ну и выполняющий мелкие поручения высокопоставленных особ не без этого.

Со мной ехали две роты гвардейцев Преображенского полка, несколько слуг, Остерман, да ещё духовник, приставленный Феофаном к моей персоне. Ну, не могу же я без духовника молиться на самом-то деле. Вообще-то ещё как могу, и первая моя победа заключалась именно в том, что я отстоял свою независимость в уединении.

То, что на улице стояла зима, помогло мне в этом, прямо скажем, нелёгком деле. Наличие специального мальчишки в карете исключало возможность ехать в ней ещё и духовнику. Ну не влезал он, что теперь поделать? Не Остермана же на улицу выбрасывать. Вот это точно будет не слишком здравой идеей. Андрей Иванович при желании мог испортить жизнь не только Меншикову, но и мне самому, а я пока почти не обладал властью, чтобы противостоять хоть кому-нибудь из Верховного Тайного Совета.

Пока только можно было лавировать. Потому что тут и Лизка хвостом метёт, и Петер Ульрих где-то подрастает. В общем, претендентов на престол хватает, чтобы ранний апоплексический удар государю табакеркой организовать. К тому же преображенцы практически полностью подчинены Долгоруким. И как мне их безболезненно отделить друг от друга, я пока не представляю. Поэтому я банально сбежал, чтобы не наворотить дел и не сократить и так слишком малый отмеренный мне срок, потому что вот так менять историю как-то не слишком хочется.

Чем же я собирался заниматься в Царском Селе на самом деле? Не оплакивать Наталию, это точно. Возможно, для Петра Второго она значила много, не даром же никто особо не удивился этому отъезду, но я эту девочку не знал, и, хотя и сожалел о её такой ранней смерти, предаваться унынию не собирался. Мне бы за ней вскорости не отправиться – вот о чём я думал в первую очередь.

Так что цели моего отъезда были не настолько благими, но какие-то цели, кроме банального бегства, я всё же преследовал. Во-первых, мне необходимо было дистанцироваться от Ивана Долгорукого. Хотя бы под таким вот надуманным предлогом, а дальше будем посмотреть.

Во-вторых, мне нужно было научиться разговаривать. Да-да, русский язык, вроде бы мой родной, но не слишком-то мне давался. Он был тяжеловесным, изобилующим различными выражениями, которые я лично считал лишними, и которые вполне можно было опустить, но вот только опускать их категорически не рекомендовалось.

И хорошо ещё, что приходилось учиться говорить именно по-русски. Ведь спустя всего лишь полвека аристократы вообще перестанут изъясняться на родном языке. Ну, это-то как раз понятно: больше бы правителей было на российском престоле с непроизносимыми немецкими фамилиями, глядишь, вообще бы Россией называться перестали.

Так что, Пётр Романов, лучше помолчи и поблагодари объект за то, что не закинул тебя куда-нибудь, где твои знания технических иностранных ну очень сильно бы пригодились. Остермана же я взял с собой именно за то, что Андрей Иванович, в связи со своим происхождением, отвратительно изъяснялся на великом и могучем, и вряд ли мог ткнуть пальцем в меня и завопить: «А царь-то у нас не настоящий!»

Правда, Остерман попробовал сказаться больным, как только до него донесли текст указа, уж не помню, что у него обострилось: подагра или мигрень. Но я с грустной улыбкой, которую полдня репетировал перед зеркалом, сказал своему тогда ещё официальному наставнику, что прикажу перевозить его на носилках и буду собственноручно ухаживать за больным другом, только бы он не бросал меня в годину трудную, во время скорби безмерной по сестрице Наташеньке.

Андрей Иванович выздоровел после этого не мгновенно, конечно же, но уже на третий день, когда мы садились в карету, передвигался хоть и с помощью трости, но вполне самостоятельно, отвергнув идею перетаскивать его как бревно на носилках.

В общем, десятого декабря 1728 года императорский поезд, поражавший воображение своей скудностью, весь увитый траурными чёрными лентами, тронулся из Москвы, к тому времени уже практически снова ставшей столицей Российской Империи, в Царское Село, что раскинулось под славным деяниями деда Петербургом.

Дорога заняла без малого восемь дней, и это с учётом того, что ехали мы зимой, и снег закрыл все основные прелести просёлочной дороги этого нелёгкого времени. Полозья императорских саней скользили легко, а лошадей мне предоставляли по первому свистку и только самых лучших. Вот только время дневное было зимой весьма ограничено. Хоть я и настаивал на том, чтобы начинать двигаться ещё до того, как полностью рассветёт, и останавливаться на ночлег уже когда на небе начинала светить луна, декабрь всё равно сильно повлиял на продолжительность движения, увеличив и без того длинную дорогу.

И всё же, несмотря на определённые трудности, мы, наверное, смогли бы доехать и быстрее, но, когда уже подъезжали к Великому Новгороду, налетела пурга. К двум часам дня ветер усилился настолько, что не было ничего видно в пределах пяти шагов. Я с тревогой смотрел в окно, но сам не решался остановить наш поезд, полагая, что те люди, которые меня везут и охраняют, знают, что делают.

Карета остановилась. Дверь распахнулась, и в её натопленное, жаркое нутро ворвался колючий холодный ветер. Сквозь пелену разыгравшейся не на шутку метели проступил силуэт офицера, с трудом удерживающего шляпу на голове, которую так и норовил с него сорвать, подхватить и унести в неведомые дали завывающий диким зверем ветер.

«Нужно форму менять, а то у меня так пол армии сдохнет от банальной простуды в угоду моде и красоте. И в первую очередь эти идиотские треуголки убрать и заменить нормальными шапками», – промелькнувшая в голове мысль засела в ней занозой и постоянно напоминала о себе всё то время, пока я разглядывал борющегося с ветром офицера.

– Камер-юнкер Высочайшего двора граф Бутурлин, – проорал офицер, пытаясь перекричать ветер. – Государь Пётр Алексеевич, необходимо остановиться, пока буря не утихнет! А то лошадей погубим и сами сгинем, весной поди косточки наши и найдут оттаявшие.

– Где? – мне тоже пришлось кричать ему в ответ. – В чистом поле?

– Здесь недалеко моё отческое имение расположено, даже не надо Новгород проезжать. Христом богом прошу, государь Пётр Алексеевич, принять моё гостеприимство и переждать непогоду под сенью моего отчего дома!

– Как далеко имение?!

– Пара вёрст, государь! Прорвёмся. Я покажу дорогу, не извольте сомневаться! Ещё совсем пацанёнком был, когда здесь всю округу облазал, не заплутаю, вот вам крест! – ветер всё нарастал, и я услышал, или мне почудилось, что где-то там невдалеке к вою метели присоединился слаженный волчий вой.

Решение нужно было принимать немедленно. Но Бутурлин... Снова раздался волчий вой, теперь уже отчётливо слышимый, прозвучавший на этот раз значительно ближе. Чёрт с ним, я вроде пока рассориться с камер-юнкером не успел, не держит пока Александр Борисович Бутурлин на меня зла. И он уже с трудом удерживал тяжёлую дверь кареты, которую пытался вырвать у него из рук ветер. А ведь ещё и шляпу приходилось держать.

– Поворачивай! – закричал я, и Бутурлин кивком головы дал понять, что понял, и навалился всем весом на дверь кареты, пытаясь её закрыть. Наконец ему это удалось, и карета принялась разворачиваться.

Лошади хрипели, с трудом пытаясь сопротивляться сбивающему их с ног ветру. Но мне-то ещё куда ни шло, в мой возок запряжена шестёрка, вшестером они справятся, а вот какого сейчас всадникам? Карета наклонилась так, что я едва не завалился на бок. Остерман так завалился и, грязно ругаясь по-немецки, пытался принять достойное положение, одновременно поправляя съехавший набок парик. Молодой парнишка, не старше меня, кинулся к печи, к которой был специально приставлен, чтобы не дать ей опрокинуться.

– Куда прёшь, хочешь обгореть? – в карете можно было не орать, всё и так было слышно, но мальчишка вздрогнул и уставился на меня выпуклыми голубыми глазами. Похоже, не часто высокородные господа обращали на него внимание, считая чем-то вроде мебели, а уж сам государь император и вовсе впервые увидел его. Только вот, вместо того чтобы обрадоваться высочайшему вниманию, мальчишка почему-то испугался.

– Так ведь я не хваталками же поспособствую, государь, – пролепетал он и показал большую увесистую кочергу, которую всё это время держал за спиной. Этой цельнометаллической огромной хреновиной вполне можно было кого-нибудь убить, ну или поддержать небольшую печку, чтобы она не завалилась на пол, выплеснув при этом из себя полыхающие жаром угли, и не сожгла карету изнутри.

– Ты куда смотреть, холоп? – тут же отреагировал Остерман, заметив, что он, приоткрыв рот, во все глаза смотрит на меня, и даже замахнулся тростью на непочтительного мальчишку, осмелившегося рот при мне открыть. Мальчишка привычным жестом втянул голову в плечи, и почему-то мне это сильно не понравилось.

– Ну что ты, Андрей Иванович, – я перехватил его руку с тростью и кротко улыбнулся. Остерман встрепенулся и попытался подобострастно раскланяться в ограниченном пространстве довольно вместительной, но всё же кареты. Я только головой покачал. – Не гоже срывать гнев на тварях, не могущих ответить, – я снова кротко улыбнулся, про себя думая о том, что вооружённый здоровенной кочергой парнишка ещё как мог бы ответить, если бы не привитая с детства покорность перед вышестоящими. – Сестрица моя Наталия не одобрила бы, – я отпустил его руку и снова повернулся к съёжившемуся мальчишке. Пускай Остерман думает, что у меня слегка крыша съехала на почве горя, так даже лучше, пока во всяком случае. – Как тебя звать, отрок? – я прочувствовал, как это звучит в устах четырнадцатилетнего пацана и едва не заржал, но сдержался.

– Меня-то? – удивление мальчишки было настолько велико, что мне даже стало неловко.

– Тебя-то, как меня звать-величать, я разумею. Так же как и Андрея Ивановича.

– Митька, – ответил пацан, продолжая пожирать меня преданным взглядом. Карету качнуло, и он на секунду отвлёкся, чтобы своей огромной кочергой придержать печь. Я прищурился. А пацан-то сильный, я и поднять эту бандуру вряд ли смогу, а он вон как ловко ею орудует. Хотя я силушкой не обделён, проверил уже, когда едва шкаф с книгами не опрокинул. Удержал, убедившись заодно, что силён не по годам.

– Митька, а по батюшке?

– Ивана Кузина сын, – ещё тише произнёс пацан.

– Дмитрий Кузин, значит, – я задумчиво смотрел на него. – Ты холоп царев?

– Не-а, – он швыркнул носом и вытер его рукавом не слишком чистой рубахи. – Государем Петром Алексеечем, вашим дедом, значит, весь род Кузиных освобождён из холопов. Мы даже грамоту имеем. За службы государеву даже денюжку получаем. По пяти копеек за полную седмицу, ну и рупь на праздники большие, это как велено.

– Понятно, – я всё ещё продолжал смотреть на него. – Вот что, Дмитрий свет Иванович Кузин, я желаю видеть тебя подле себя в своих палатах. Будешь моим личным слугой, – повернулся к Остерману и попытался покачать права. – Андрей Иванович, оформишь как положено, чтобы в челядь мою личную этого отрока перевели.