Читать книгу "Принцип Новикова. Вот это я попал"

Глава 4

Как я и предполагал, кабинет вскоре стал моей любимой комнатой. В нём я проводил большую часть времени, пытаясь вникать в дела тяжёлого неповоротливого механизма, называемого Российская империя.

Так как дворец принадлежал Елизавете, то очень быстро я нашёл тайное отделение в столе, где хранилась личная переписка моей несравненной тётки с... вот тут я, наверное, впервые не поверил своим глазам, – с Долгорукими. Несколько писем было от Ивана, пара от его отца Алексея Григорьевича.

По этим письмам можно было выстроить хронологию их интриг. Сначала отношения были очень доверительные, и Долгорукие вовсю поощряли заигрывания Лизки со мною, во всяком случае Алексей Григорьевич. Иван был более сдержан, и по его письмам не было заметно, что все эти подковёрные игры ему по душе.

Прочитав очередное письмо, я задумался: может быть, Ванька ещё не потерян для меня? Вон как переживает, и похоже, что даже искренне. Я мотнул головой. Нет. Долгоруких нужно потихоньку вытеснить со сцены, слишком уж много они начали себе позволять.

Дальше было интереснее. Лизка связалась с Бутурлиным, и понеслось охлаждение, а всё потому, что, оказывается, граф был зятем Голицына. Так вот почему его послали со мной. Ясненько. Никто из противоборствующих партий не хотел упускать царя из виду.

И вот тут-то складывалась интересная картина: Голицыны плотно схлестнулись с Долгорукими и всячески обхаживали Лизку, бывшую в это время в фаворе. Ну ещё бы, с такими... хм... персями, да не завести четырнадцатилетнего отрока? И самое главное, между ними особняком стоял Остерман. Не слишком понятно: то ли он не может определиться с партией, то ли всем основательно надоел и мне следует ждать в ближайшем будущем основательный подкоп под моего воспитателя? Сейчас пока трудно что-то определённое сказать; поживём, как говорится, увидим.

Убрав письма обратно в тайник, я задумался, а что, если сделать эту вражду ну совершенно непримиримой? Скорее из недомолвок, чем из открытых высказываний, я понял, что Ванька к Лизке неровно дышит. И она вроде бы тоже не против высокого статного красавца. Натравить отца на сына – это же классика. Правда, паночки у меня красивой под рукой нет, зато есть тётка, обладающая весьма приличными достоинствами. Это следует как минимум обдумать.

Также я выяснил, что посланником Франции был некто Марьян, а не Шетарди. Но этот крендель ничего собой не представлял. Вот испанского посла де Лириа следовало как минимум остерегаться, но он не желал мне зла, наоборот: Испания как раз-таки желала видеть Россию сильной морской державой. Очень уж их достали англичане, и Испания просто спала и видела, как бы половчее стравить Англию с Россией. А самой тем временем беспрепятственно заниматься обогащением в Америках и на различных островах. Дело, конечно, хорошее, только вот не для нас. Так что пока де Лириа оставим на том месте, где он стоит, мне пока точно не до Англии.

В конце концов, на пятый день всех этих разборов и осторожных консультаций с Остерманом, который, как ни странно, всецело поддержал мои пока вялые попытки заняться настоящим делом, я понял, что у меня начинает течь крыша. Поэтому я временно оставил попытки разобраться с серпентарием, окружавшим меня.

Единственное, что получилось сделать, – отослать Бутурлина в Петербург под предлогом узнать, как там дела у Миниха обстоят. Ну и что, что прошло меньше недели? Вдруг старый саксонец вытащил туза из рукава и хочет меня удивить?

Отодвинув в сторону внешние дела, я попытался разобраться в российском законодательстве и основательно завяз во всех этих коллегиях и канцеляриях. Да так завяз, что, когда пытался понять, что же такое Дворцовая конюшенная канцелярия, заполучил полноценную мигрень, свалившую меня на три дня, во время которых я даже на свет не мог смотреть из-за адской головной боли.

К тому же, на второй неделе моего пребывания в этой добровольной ссылке, открылся у меня по утрам просто дикий кашель, разрывающий грудь, после приступа которого было больно дышать. А во время приступов у меня появлялось ощущение, что я выкашливаю собственные лёгкие. После каждого такого приступа я тщательно изучал платок, боясь увидеть на нём кровавые следы. Но, слава богу, крови не было, значит, чахотка, от которой умерла сестрица, меня минула.

Но это тоже было ожидаемо, всё-таки отрок Пётр много времени проводил на охоте – смотри на свежем воздухе, так что какая-то сопротивляемость организма к разным недугам у меня была. Вот только поехавший со мной медикус, прибегавший в мою спальню каждый раз, когда кто-то слышал мой дикий кашель, только руки заламывал, не зная, что со мной происходит, и всё время предлагал пустить дурную кровь. Я же посылал его, иногда даже не стесняясь озвучить конечный адрес, в перерывах между мучившими меня приступами.

Наконец до меня начало доходить, что же со мной происходит. В отличие от медикуса я догадывался, что послужило причиной моего состояния: всё очень просто – я бросил курить. Работа в лаборатории приучила меня к дисциплине, к тому же мы боялись лишний раз потревожить объект дополнительными раздражителями, типа табачного запаха, так что мне даже в голову ни разу не пришло, что можно раскурить трубочку.

Но эти лёгкие не привыкли так долго оставаться без никотина. Нет, я, конечно, догадывался, что отрок, в чьё тело меня зашвырнул объект, эксплуатировал это самое тело самым нещадным образом, но даже не мог предположить, что в таком нежном возрасте он добьётся таких поразительных успехов.

Нужно было приводить себя в порядок, если я хотел уже очень скоро противостоять грозной болезни, вот только я ни хрена не медик и понятия не имею, чем можно заменить аспирин в условиях восемнадцатого века. Единственное, что приходило на ум, это воспоминания детства и очень сладкий сироп, которым поила меня бабушка, когда я простужался, приготовленный из корня солодки.

Воспоминания включили ассоциации, которые закончились чёрными лентами, весьма специфических сладостей. Лакрица. Вот как эта сладость называлась. Про лакрицу здесь знали. И очень скоро я вытребовал себе кучу этой сладости; правда, тот лакей, который учил уму-разуму Митьку, так на меня посмотрел, когда передавал заказ, что я не вытерпел и потребовал разъяснений у Митьки, уже почти постоянно находящегося рядом со мной.

– Ну дык, это же, о-о-о...

– Это всё очень познавательно, но теперь повтори, да так, чтобы я тебя понял, – я нахмурился, глядя на покрасневшего Кузина. – И не мыкай, не бычок, которого от титьки мамкиной оторвали.

– Так ведь это ж всем известно, государь Пётр Алексеич, что лакричка-то прямо в корень уходит, как сама из корня сделана была.

– Короче.

– Дык, силу она мужскую увеличивает, государь, знамо дело.

– Тьфу, – я не удержался и сплюнул. – Вот дураки. Да на кой мне лакрица в этом деле надобна? Или ты тут девок пригожих да весёлых видишь? Всё лишь бы языком молоть, а подумать ну ни как. Ну нажрался бы я корешков сладеньких, да куда бы потом силушку мужскую девал? Повариху пошёл бы очаровывать?

– И то верно, государь, – Митька потёр лоб. – Но зачем тогда она тебе, когда столько сладостей и наших, и заморских, вон, цельные вазы.

– Ты что же правда знать хочешь? – я посмотрел на Митьку более внимательно. Тот не ответил, только снова покраснел. – Читал я тут намедни труды грека одного. Медикус он был знатный, его до сей поры все медикусы почитают. Гиппократ сего грека звали. Так вот в трудах тех сказано было, что лакрица кашель помогает убрать. Кашляю я в последнюю седмицу дюже, прям сил уже никаких нет. Вот и решил проверить, правду ли Гиппократ этот писал, или кривду. А ты «сила мужская», – я не выдержал и хохотнул.

– И то верно, про кашель. Я ажно спать не могу, когда ты сгибаешься от этой заразы. Бегом за медикусом бегаю, – серьёзно кивнул Митька. Так вот кому я обязан своим ежедневным отказам от кровопускания – очень даже модной процедуры. – Ежели поможет лакричка, то честь ей и хвала. А вот мой батя Хипократов разных не читал, он вовсе читать был не обучен, но завсегда говорил, что при хвори грудной завсегда банька помогает, да ежели ещё кваску на каменку плеснуть, да хлебным духом подышать...

– А давай-ка проверим твоего батьку, – я и вправду уже измучился и пытался хвататься за любое здравое предложение. А предложение бани с полезными ингаляциями было вполне разумным.

В общем, совместив традиции семейства Кузиных и вероятных трудов Гиппократа, ещё через неделю я уже не выхаркивал лёгкие, а вполне мягко откашливал остаточную мокроту по утрам. Головные боли тоже прекратились, и я решил, что выздоровел достаточно, чтобы снова начать заниматься.

Остерман, который уже на стены лез со скуки и невозможности узнать, что творится при дворе, весьма обрадовался хотя бы возобновлению наших занятий, теперь сводившихся к долгим псевдофилософским беседам, да разбору геополитических раскладов в мире.

Вместе со мной и Остерманом в Царском селе скучали две роты преображенцев. От нечего делать, их командир, которым значился Никита Юрьевич Трубецкой, затеял проводить учения, дабы сильно не расслабляться и пребывать в готовности отбить любое нападение супостатов. Я же, глядя из окна кабинета, как они маршируют, с тоской думал о том, как бы мне избавиться от преображенцев хотя бы на время. Слишком уж сильно у них всё завязано на родственных и дружеских связях.

К тому же слишком уж часто именно этот полк свергал одних императоров и сажал на трон других. Так часто, что ребята уже начали входить во вкус, и то ли ещё будет. Да и Иван Долгорукий вот так, через преданных лично ему людей, незримо даже вдалеке от меня держит руку на пульсе. Интересно, а какие у него отношения с Трубецким?

– Государ, ты меня совсем не слушаешь! – я вздрогнул и отвернулся от окна. Остерман поправлял на голове парик, глядя на меня гневно, плотно сжав губы. – Ты постоянно отвлекаешься, государ, так нельзя. – О как заговорил, а ведь совсем недавно не то чтобы поощрял, но не препятствовал моим демаршам против учёбы.

– Извини, Андрей Иванович, задумался я что-то. – Чтобы больше не отвлекаться от беседы, я отошёл от окна и сел в кресло, сложив руки на коленях, как прилежный ученик. – На чём мы остановились?