Текст книги "Тарковские. Отец и сын в зеркале судьбы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tarkovskie-otec-i-syn-v-zerkale-sudby-236190.jpg)
Автор книги: Паола Педиконе
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Родословная. Вишняковы
Вера Николаевна и Иван Иванович Вишняковы, мать и отец первой жены Тарковского, обвенчались в 1905-м.
О своей бабушке Марина Тарковская (дочь Арсения Александровича) рассказывает так:
Мамина мать, бабушка Вера Николаевна, встретила Февральскую революцию с красным бантом на отвороте труакара. Однако спустя год она уже тщательно соскоблила свою фамилию с семейных фотографий. Милая наивная бабуся Веруся! Я думаю, что «органы», заинтересовавшись фотографиями, быстренько бы дознались, что там было написано. И бабушке бы не поздоровилось, потому что в девичестве она носила фамилию Дубасова. «Первое упоминание о Дубасовых в летописи – думный боярин при царе Алексее Михайловиче», – говорила бабушка со слов своего отца. Он, ее отец, с адмиралом Дубасовым, московским генерал-губернатором,[20]20
В начале XVIII века в связи с переносом столицы из Москвы в Петербург в экс-главном городе государства была учреждена уникальная должность военного генерал-губернатора, назначаемого лично императором. Поскольку Москва и Московская губерния считались на особом положении (мало ли что, все-таки бывшая столица!), правители Москвы наделялись обширными полномочиями и назывались в разное время то военными губернаторами, то главнокомандующими. Так что родство, хоть и дальнее, с генерал-губернатором в 1920—1930-х годах могло привести и к тюрьме.
[Закрыть] не был даже знаком, хотя приходился ему дальним родственником.
Бабушкин отец Николай Васильевич Дубасов был очень добрым человеком. Его любили и родные, и крестьяне, жившие в деревне рядом с его имением Переверзево в Калужской губернии. Когда начались волнения, они приходили к нему и говорили: – Мы тебя, Василич, в обиду не дадим.
Наверное, только историческая необходимость заставила крестьян разорить в революцию дом любимого соседа и выкинуть из семейного склепа его останки…
В 1905 году бабушка вышла замуж за дедушку – Ивана Ивановича Вишнякова. Он был родом из Калуги, дед его был протоиерей, отец – казначей. Дворянами они не были. Этот мезальянс оправдывался тем, что дедушка был судья, «универсант». Он окончил Московский университет и был очень образованным человеком. Знакомые называли его «ходячая энциклопедия».
Жили Вишняковы в Козельске; муж служил судьей, жена занималась домашним хозяйством. Родившейся в 1907 году дочери дали имя Мария (в семье ее звали Маруся).
В 1909-м Ивана Ивановича Вишнякова перевели служить в Малоярославец, и здесь Вера Николаевна познакомилась с врачом Николаем Матвеевичем Петровым. Это был незаурядный человек – умный, образованный, тонко чувствующий, фанатически преданный своей профессии. Петров влюбился в Веру Николаевну, она откликнулась на его чувство. Но прошло еще немало времени, прежде чем они окончательно соединили свои судьбы; каждый был вынужден оставить прежнюю семью. Вера Николаевна забрала дочку с собой, хотя это было непросто – Иван Иванович категорически не хотел отдавать Марусю.
В 1919 году Петровы перебрались из Москвы в приволжские места. Жизнь в провинции в те времена была спокойнее и сытнее; к тому же Николай Матвеевич был большим любителем природы и страстным охотником. Своего дома у Петровых долгое время не было – жили, снимая частные дома, или на казенных квартирах. Николай Матвеевич работал в Кинешме, неподалеку от Юрьевца, в селе Завражье и в поселке при заводе «Красный Профинтерн», наконец, в самом Юрьевце…
Окончив в Кинешме школу, Маруся Вишнякова решила, что ее призвание – литература, отправилась в Москву, где поступила на Высшие литературные курсы. Здесь она влюбилась в однокурсника, молодого поэта Арсения Тарковского. Так родилась семья, давшая миру еще одного гения – Андрея Тарковского.
Близкий друг Тарковских Лев Горнунг рассказывает о первом браке Арсения так:
Они известили родных о своем решении, и мать Маруси, Вера Николаевна, приехала в Москву познакомиться с избранником дочери. Он ей не понравился, и она целую ночь уговаривала дочь не свершать такого опрометчивого шага, как замужество. Увидев, что это бесполезно, она взяла с дочери расписку в том, чтобы она в будущем не упрекала мать, если ее жизнь с Арсением окажется неудачной. Брак состоялся, и Вере Николаевне пришлось примириться с фактом. Молодые ежегодно на каникулы приезжали в Кинешму к Петровым.
К 1930 году Петров заведовал сельской больницей близ Юрьевца. Больница находилась в местности, омываемой рекой Немдой, которая через 8 километров впадала в Волгу. Здесь была богатая растительность и отрада для Петрова – густые леса.
Петровы и Тарковские пригласили меня приехать к ним в отпуск. Я выехал поездом до Кинешмы… На вокзале [меня] ожидала Маруся вместе со своей двоюродной сестрой Татьяной…
К вечеру мы пароходом прибыли в Юрьевец, и оттуда уже отправились в село Завражье, где для меня была приготовлена комната в чердаке над хлевом, в котором помещалась на ночь корова.
Жил я в Завражье чудесно: ко мне привязались Петровы, а с молодыми Тарковскими отношения были у меня самые дружеские.
![](i_008.png)
Мария Вишнякова. Завражье. Фото Л. Горнунга
Вера Николаевна доверительно рассказала Горнунгу, почему она была против замужества дочери. В годы студенчества Арсений страдал неврастенией, был чрезвычайно беспокойным. Очень худой, лицо желтоватого оттенка, брови косо расставлены над глазами. Соседка Веры Николаевны, увидев молодого Тарковского, удивленно сказала ей:
– Я вас считала женщиной серьезной. Зачем же вы отдали дочь замуж за китайца?
Вера Николаевна так и не нашлась, что на это ответить.
Дневник Дрила
Завражье. 1932
Ранней весной 1932 года Арсений Тарковский вез беременную жену по санному пути, на розвальнях в село Завражье Юрьевецкого района. Там, на левом берегу Волги, жили отчим и мать жены, Николай Матвеевич и Вера Николаевна Петровы.
От Кинешмы до Завражья наняли ямщика. Предполагалось, что жена должна родить в начале апреля, а уже шел март. Оба они, Арсений и Маруся, были закутаны в тулупы, но холода спали, и лед готов был тронуться. По временам на реке появлялись полыньи, и ямщик объезжал их.
Арсений очень беспокоился за жену – не родила бы в дороге. По пути они увидели фантастически рыжую лису, она была неестественно яркая на снежном фоне.
Стемнело. Пришлось заночевать на постоялом дворе. Там было много людей, и это беспокоило Арсения. Он не хотел, чтобы жена слышала, как ругаются возчики, но она весьма ловко делала вид, что ничего не слышит. С крестьянином, который их вез, сели чаевать. Спали на полу.
Очень хорошо запомнил Арсений вечер того дня, когда родился Андрей.
Лед шел на Немде, льдины скрипели, вставали на дыбы на повороте, ломались с треском, похожим на выстрелы. Небо было синее, и вдалеке уже стояла первая звезда. В деревне, на дальнем ее конце, играли на гармошке и пели. В вечерней подмороженной тишине отчетливо звучал молодой женский голос.
Арсений думал: запомню это навсегда. Когда жена кормила грудью, ему казалось, что на свете нет ничего, достойного потревожить ее.
Шел лед, стояла звезда, играли на гармошке, и он был молод и бессмертен, как и все, что его окружало…
Марина Тарковская говорит, что отец и мать первые три месяца после рождения Андрея вели полушутливый дневник, в котором ласково называли сына Дрилом. Вот некоторые фрагменты этого дневника.
Запись отца
(7 апреля 1932 года):
В Завражье в ночь на 4 апреля, с воскресенья на понедельник, родился сын… Пятого был зарегистрирован, назван Андреем и получил «паспорт».
Глаза темные, серовато-голубые, синевато-серые, серовато-зеленые, узкие; похож на татарчонка и на рысь. Смотрит сердито. Нос вроде моего, но понять трудно, в капочках. Рот красивый, хороший…
Запись матери (5 мая):
Вчера Дрилке исполнился месяц. Он очень изменился на личико, на рыську больше не похож и становится все больше похож на папу Асю. Дедушка говорит, что от меня он не унаследовал ничего – все отцовское…
Вспоминая об отце, Марина пишет:
Папа легко загорался, был нетерпелив, спешил немедленно и до конца сделать то, что в данный момент его увлекало. Был он прекрасный рукомесленник (Андрей унаследовал эту его черту) – мастерил, переплетал книги, чинил обувь, артистически штопал носки. Он хорошо рисовал, вырезал из бумаги сложнейшие, «китайские» фигуры. Мог ночь напролет ремонтировать пишущую машинку, разобрав ее на миллион частей. Мог читать книги или писать стихи и днем и ночью, не замечая ничего вокруг. Но вовремя начать переводческую работу, нелюбимую, но необходимую для заработка, и делать ее систематически, изо дня в день, чтобы потом спокойно сдать, не мог.
Никакие разумные доводы и увещевания не могли заставить его сесть заранее за работу. Зато за несколько дней до срока начинался аврал. Папа не ел, не пил, почти не спал. Мама создавала обстановку «наибольшего благоприятствования». В результате работа сдавалась, но родители долго приходили в себя после стресса…
![](i_009.png)
Мария Вишнякова с сыном. Завражье. Фото Л. Горнунга
![](i_010.png)
Лев Горнунг держит под мышкой Андрея Тарковского. Юрьевец. 1933 год
![](i_011.png)
Арсений Тарковский с дочерью. 1930-е годы
![](i_012.png)
Андрей Тарковский. Конец 1930-х годов
![](i_013.png)
Арсений, Мария и Андрей Тарковские. 1935 год. Фото Л. Горнунга
Разлад
Москва. 1936–1937 Переделкино. 1943
Распад семьи, разобщенность отца и матери – вечно болевшая в Андрее тема.
Учившаяся с Арсением Тарковским и Марией Вишняковой на Высших литературных курсах Юлия Нейман рассказ об уходе поэта из семьи начинает стихотворными строками:
Нашу крошку звать Марина.
Наша крошка – балерина, —
напевал «папа Ася», глядя на гибкие движения крохотной дочурки; казалось, он – счастлив. Ведь он издавна мечтал о девочке – «с бантом в волосах и платье колокольчиком»… Сколько раз я слышала эту фразу! Ничто не предвещало катастрофы. А между тем судьба, как в стихах Тарковского, шла следом за всеми нами, как сумасшедший с бритвою в руке…
В тот вечер мы как-то особенно беспечно, не по возрасту даже, веселились. Маруся, конечно, оставалась дома, с детьми. А мы с Арсением (и кто-то еще был тогда с нами) бродили по ночной Москве, и все нас ужасно смешило.
Зашли мы в Парк культуры, в «комнату смеха», где раньше не бывали. Кривые зеркала чудовищно искажали наши молодые лица. И мы, глядя на старых уродцев, кривлявшихся в зеркальных рамах, покатывались со смеху…
А на другой день Арсений свалился с высокой температурой. У него оказалась стрептококковая ангина. («Если у людей – ангина, у меня – стрептококковая».) Маруся нежно ухаживала за ним. И вдруг (ох, как часто настигало его это «вдруг»!), вдруг он понял, что разлюбил Марусю. А раз это случилось – он должен уйти.
И он ушел. От Маруси. И от детей, которых как будто нежно любил. Да он и Марусю любил. Сердце у него разрывалось от жгучей жалости. <…>
Я жила тогда в Покровском-Стрешневе. Он приехал ко мне, пытаясь объяснить, что произошло. Пытаясь оправдаться… Скорей всего – перед самим собой.
– Она все поняла. (Говорил он о Марусе.) Я ничего не могу поделать. Мы оба плакали.
Конечно, мы, друзья, осуждали его за уход. Но, по правде сказать, не слишком строго. Может, он и правда «ничего не мог поделать». Он ведь был поэтом, а поэты, как сказала потом Ахматова, «ни в чем не виновны – ни в том и ни в этом»… И сын его – Андрей, – глубоко понимавший отца, оправдал его поздней в своем «Зеркале»…
Судили мы Арсения главным образом за то, что он мало помогал семье… А чем, в сущности, он мог тогда помочь? Переводчик без определенного заработка?.. К чести его надо сказать, что, уходя, он оставил Марусе единственную ценность, какая у него была, – книги. Книги, которые он любовно подбирал, покупая на последние гроши на «развалках», каких тогда много стояло вдоль Китайской стены.
Он ушел, потому что в нем что-то оборвалось. Кончилась полоса жизни.
Позволим себе предположить, что причиной ухода было иное – испытание бытом. С одной стороны – горшки, пеленки, стирка, кастрюли, вечно плачущие дети, с другой – веселые богемные компании, кафе и ресторанчики, чтение стихов ночь напролет, вино и «р-роковые» красавицы…
По вечерам Арсений то и дело уходил из дома к друзьям, а жена оставалась с детьми и хозяйственными заботами. Маруся, естественно, обижалась, и однажды обоюдное терпение лопнуло. Они решили расстаться. К этому времени Арсений успел влюбиться в Антонину Бохонову, жену литературного критика Владимира Тренина.
Андрей Тарковский вспоминает случай, когда однажды ночью (это было в 1937 году) Арсений Александрович пришел и стал требовать, чтобы жена отдала ему сына. Мальчик проснулся от громких голосов и слышал этот разговор. Мария Ивановна плакала, но так, чтобы никто не слышал.
«И я тогда уже решил, что, если бы мама отдала меня, я бы не согласился жить с ним, хотя мне всегда не хватало отца, – признавался Андрей. – С тех пор мы всегда ждали его возвращения, так же, как потом мы ждали его возвращения с фронта, куда он ушел добровольцем».
В сценарии «Зеркала» подробно описан эпизод, когда Арсений Александрович приехал на несколько дней с фронта навестить детей и бывшую жену.
На огромном дачном чердаке мы с сестрой рылись в груде старых книг, покрывавших все пространство между печной трубой и окном. Я листал огромную старинную книгу о Леонардо да Винчи на итальянском языке.
Потом я подошел к окну и, выглянув наружу, увидел, как верхушки деревьев раскачиваются от слабого ветра.
Редкие березы, ели – не лес и не роща, – просто отдельные деревья вокруг дачи, на которой мы жили осенью сорок четвертого года.[21]21
Несомненно, это ошибка; описываемые здесь события произошли на год раньше.
[Закрыть]
В это время мать возилась в доме около плиты. Вдруг она услышала шаги. Кто-то шел к дому. Мать выпрямилась, прислушалась. Дверь открылась…
Мы гуляли с ребятами около дачи. Сестра отчего-то веселилась, бегала по участку и то и дело кричала:
– Смотри, я еще нашла…
В другое время меня бы это задело, я бы даже разозлился, а сейчас я только кивал головой, когда она издали показывала мне очередной, найденный ею гриб.
Я бесцельно бродил между деревьями, потом наткнулся на канавку, наполненную талой водой. На дне, среди коричневых листьев, почему-то лежала монета… Я наклонился, чтобы достать ее.
Но сестра именно в это время решила испугать меня, выскочив из-за кустов. Я рассердился, хотел стукнуть ее, но в это время услышал знакомый и неповторимый голос:
– Марина-а-а!
В ту же секунду мы уже мчались в сторону дома. Я бежал со всех ног, потом в груди у меня что-то прорвалось, я споткнулся, чуть не упал, и из глаз моих хлынули слезы.
Он прижал нас к себе, и мы плакали теперь втроем, прижавшись как можно ближе друг к другу, и я только чувствовал, как немеют мои пальцы – с такой силой я вцепился в его гимнастерку.
– Ты насовсем?.. Да?.. Насовсем?.. – захлебываясь бормотала сестра, а я только крепко-крепко держался за отцовское плечо и не мог говорить.
Я обернулся.
В нескольких шагах от нас стояла мать. Она смотрела на отца, и на лице ее было написано такое счастье, что я невольно зажмурился.
Марина Тарковская говорит, что эта встреча произошла 3 октября 1943 года. Она вспоминает:
И вот мы вместе с папой идем домой. После первых радостных, бестолковых минут начались расспросы про нашу жизнь, про школу, про бабушку. А потом папа развязал вещевой мешок и стал выкладывать из него гостинцы, приговаривая:
– Это свиная тушенка, она приехала из Америки, а это – солдатские сухари, мы их каждый день едим в армии.
Для нас все это было невиданной роскошью, как раз в это время мама изобрела новое блюдо – желудевые лепешки на рыбьем жире.
Потом папа рассказал, как у него украли по дороге немецкий кинжал – подарок для Андрея… Ужасно обидно, ведь еще в Юрьевце Андрей получил от папы письмо с обещанием привезти его. Но мы недолго горевали, а переключились на папин орден и на погоны. Стали считать звездочки, их было четыре – наш папа был капитаном!
Все это время мама была рядом – это был и ее праздник. Но с лица у нее не сходило выражение горькой и чуть насмешливой отстраненности – «да, это счастье, что Арсений приехал, дети радуются, ведь это их отец. Их отец, но не мой муж…»
«Я вас буду только любить»
Москва – Таруса – Калинин 1936-1944
Со своей второй женой Антониной Бохоновой Арсений познакомился в 1936 году. Поначалу это был полушутливый флирт, фехтование записками.
О н:
Я вас люблю, обожаю, я преклоняюсь перед Вами в любовном трепете и молю о взаимности, Вы моя повелительница, Вы очаровательны, я покорен, Вы пленительница, несут бутерброды. Солнышко, любите меня, мы будем их есть, пожалейте меня, меня переполняют любовь и страсть.
О н а:
К бутербродам!!!
О н:
Что все бутерброды в сравнении с Вами! Вы лучше всех пирожных мира! Я Вас люблю. Она:
А я хочу трубочку с вафлями!
Постепенно флирт перерос в серьезное чувство.
Однажды во время загородной прогулки Тоня подвернула ногу. Тарковский отвез ее к ней домой и – остался ухаживать за больной. Так они стали жить вместе, долгое время обращаясь друг к другу на «вы». (В скобках заметим, что Андрей Тарковский и его жена Лариса всю жизнь обращались друг к другу исключительно на «вы».)
Летом 1937-го Арсений Тарковский и Антонина Бохонова (по мужу – Тренина) живут вместе в Тарусе, летом 1938-го – на Волге недалеко от Твери (тогда Калинин). Иногда он уезжает по переводческим делам в Москву. Она пишет ему письма, исполненные одновременно кокетства и страдания.
Солнышко мое, чувствую я себя без Вас покинутой невестой. Мне очень надоело, что Вы не едете. Может быть, Вы раздумали приезжать?!
Но я не буду заставлять Вас на мне жениться. Я даже не настаиваю,
чтобы Вы сохраняли мне верность.
Я просто хочу, чтобы Вы приехали.
Мне без Вас скучно.
Кажется, я Вас люблю немножко.
И я хочу лунными пейзажами любоваться с Вами, а не с кем-нибудь
другим.
Вот и все.
Целую.
А. Т.
PS. Все Тарусские новости Вам расскажет Бугаевский. У Тауберга
большие огорчения. Я сочувствую ему со всей силой.
Приезжайте.
Вас здесь все любят.
Т.
Осенью 1937 года, когда Тоня была на сносях, они с Арсением поселились в ее квартире в Партийном переулке. Муж Тони Владимир Тренин благородно ушел из дома, оставив жилье жене.[22]22
В. Тренин был в ополчении и погиб в октябре 1941 года.
[Закрыть]
В конце декабря Тоня в тяжелом состоянии попадает в роддом. Когда стало немного легче, она посылает Арсению записку:
Детка моя, лежу я в 7 палате на 3 этаже… В комнате нас 11 человек. Все противные бабы. Хорошо бы книжку какую-нибудь…
И еще:
Солнышко мое. Всю ночь вереницей шли сны. Шли сны разные, были люди близкие, были давно забытые, какие-то события потрясали мир. Приходил Аркадий [Штейнберг] и говорил, что он свободен. Валя, с огромным животом, указывала на меня и кричала: «Вот она знает, как убивать детей».
Сон оказался отчасти пророческим – у Тони родились недоношенные девочки, одна из которых появилась на свет мертвой, а вторая прожила лишь несколько дней. Роды случились перед самым новым, 1937-м, годом.
Это все такой ужас, такая безумная боль и такие ненужные страдания, что я и думать не хочу, – пишет она Арсению. – Лучше сломанные ноги, руки, что хотите, только не тот бред, который происходит в родильном доме. Ну, я больше не буду! Прошло уже. Теперь я Вас буду только любить…
В ответ Арсений пишет:
Девочка моя, родная моя. Как ты себя чувствуешь? Теперь уже – кончилась твоя мука и верно тебе уже совсем хорошо? Напиши, ласанька. Какая температура? Как тебе?.. Я очень тебя люблю. Вчера я смотрел в твое окошко, оно выходит на 3 этаже во двор, с другой стороны, но ты не показалась. А сейчас я не пойду туда, под твое окно, чтобы ты не выглянула, тебе, должно быть, надо лежать. Когда тебе позволит доктор вставать с постели, ты мне напиши об этом и тогда выглянешь. Чего тебе принести, моя девочка?..
Но это – письма, написанные в экстремальной ситуации. Несколько лет повседневной жизни все переменили. Появились обиды, раздражение, подозрения… Порой ссоры были очень сильны. В 1939 году Арсений и Тоня даже расстались на несколько месяцев. В одном из писем этого периода она писала:
Я думаю о Вас постоянно и постоянно мне хочется поговорить с Вами, поэтому я часто Вам пишу, еще чаще я с Вами разговариваю. Это всегда очень интересные разговоры, где Вы говорите то, что мне хочется. В сегодняшнем разговоре с Вами я выяснила, что я Вас очень люблю, гораздо больше, чем Вы меня, но так как последнее утверждение не является окончательным, то я решила написать Вам вот что: может быть, Вы, если Вы действительно меня любите, вернетесь ко мне… Я думаю о том, какая хорошая могла бы у нас быть жизнь, и мне делается бесконечно больно. Что было в нашей жизни, что Вас так мучило? Я не знаю. Ваша ревность никогда не имела никаких оснований. Когда мы были вместе, мне иногда казалось, что, может быть, Вы правы и что меня действительно нельзя выпускать на улицу. Что от меня надо убирать гривенники. А сейчас я вижу, что нет и не было на свете женщины честнее, порядочнее и вернее меня. Я хожу по улицам, я бываю у Инки, я живу в одной квартире с Лялиным папой[23]23
То есть с первым мужем.
[Закрыть] и у меня нет не только каких-нибудь неблаговидных поступков, а даже и мысли все чисты и безупречны.
Я хочу хорошей жизни. С доверием, с любовью, с откровенностью. Я ничем Вас не обижала. Если обижала – забудьте, как я забыла все обиды Ваши. Подумайте над этим и сделайте так, как Вам лучше. Только не надо, чтобы были надрывы, чтобы Вы думали: вот я сказал, что не вернусь, и «не вернусь ни за что», или «я вернусь во что бы то ни стало нести свой крест». Нет, мне надо, чтобы все было спокойно. Если Вы меня любите по-настоящему и хотите действительно быть мне не только мужем-любовником, а и другом – вернитесь, нет – живите иначе…
В другой раз она пишет Арсению отчаянное письмо (оно датировано 16 марта 1939 года, когда он находился в Ленинграде и лежал в больнице имени Боткина), которое, несмотря на категоричный тон, скорее свидетельствует о стремлении избежать разлуки с любимым человеком:
Я все знаю и все, что Вы можете мне написать, и все, что Вы можете мне сказать. И все это неважно. Я Вас люблю так же, как и Вы любите меня и этого у меня никто не отнимет. И это – единственное важное. А будем ли мы вместе жить или не будем, будем ли встречаться или не будем – я об этом не думаю. Я Вас, очевидно, люблю так сильно, что всё, что не любовь к Вам, – меня не интересует.
Это все. Больше я Вам писать не буду, если у меня не будет какого-нибудь дела, и Вы не пишите мне.
Мне легче придумывать хорошее, когда Вы меня не обижаете. Хотя нет, Вы пишите – я не могу не знать, что с Вами.
Что Вы меня любите – я знаю, об этом не пишите, что Вы ко мне не вернетесь – тоже знаю. И что Вы меня будете любить еще долго – тоже знаю.
Пишите, как Вы живете, пишите, как чувствуете, как работаете,
когда будете работать.
Об этом я Вас прошу – Вы это сделайте.
Все, что Вы захотите от меня – если захотите, – сделаю я.
Вот и все. Целую Вас.
Тоня.
Арсений вернулся.
Возможно, Тоня понимала его лучше других женщин. В сентябре 1939-го она писала Тарковскому:
Если бы все зависело от моего желания, так я бы сказала, что я хочу жить с Вами, я хочу знать, что с Вами, я хочу Вас видеть, я хочу знать, что Вы мой родной и самый близкий, но я знаю, что всего этого для счастья мало. Что есть еще много мелочей, которые раздражают, мучают и убивают не только счастье, а даже и любовь.
Еще два года они жили вместе, затем началась война. Он ушел на фронт, а когда после боев, ранения и госпиталей окончилась его война, довольно скоро распалась и вторая семья.
Когда возвратимся домой после этой неслыханной бойни,
Мы будем раздавлены странным внезапным покоем.
Придется сидеть да гадать: отчего мы не стали спокойней?
Куда уж нам петь или плакать по мертвым героям!
А наши красавицы-жены привыкли к военным изменам,
Но будут нам любы от слез чуть припухшие веки,
И если увижу прическу, дыша свежескошенным сеном,
Услышу неверную клятву: навеки, навеки…
Нет, места себе никогда не смогу я найти во вселенной,
Я видел такое, что мне уже больше не надо
Ни вашего мирного дела (а может быть – смерти мгновенной?),
Ни вашего дома, ни вашего райского сада.
Увы, «сад» коммуналки в Партийном переулке был совсем не райским… «Удобства» (то бишь туалет) находились во дворе, и Арсению приходилось ковылять туда на костылях.
К концу 1944 года отношения с женой вступили в ледниковый период; комнату разделили дощатой перегородкой – одна половина Арсению, другая – Тоне. Иногда приходил ее новый друг, оставался ночевать. Арсений лежал с открытыми глазами, бессильно сжимая кулаки. Ему уже не раз намекали, что он должен поискать себе другое жилье.
Позднее он жаловался: «Полгода такой жизни, и из ягненка сделали бы тигра».
Передышку от московского быта давала выездная работа над переводами. В 1945-м – несколько месяцев в Тбилиси, где он жил у поэта Симона Чиковани («немного лобио, немного сухого вина»), в 1946-м – Ашхабад, гостиница, дикая жара и много коньяка.
Спустя 20 с лишним лет Тарковский спросил своего молодого друга поэта и переводчика Михаила Синельникова: «Какое ваше представление о счастье?» И, не дожидаясь ответа, сказал: «А мое – в раскаленной ашхабадской гостинице сидеть в ледяной ванне, и чтобы весь пол был покрыт дынями, и время от времени подкатывать к себе еще одну, резать и есть… И так я жил в Ашхабаде и переводил Махтумкули».
В 1946-м в его жизни уже была Татьяна Алексеевна Озерская, которую он полюбил годом раньше и которой он слал из Ашхабада телеграммы, полные высокой любовной тоски…
Стоит отметить, что после того, как Тарковский ушел к Озерской, Антонина Тренина сдружилась с Марией Вишняковой, первой женой Арсения.
«Я простила Арсению Тоню, – приводит слова матери Марина, – потому что это была любовь».
«Тетя Тоня» – так назвала главу в своей книге воспоминаний Марина Тарковская. Само название свидетельствует о том, что в семье «униженных и оскорбленных» с уходом мужа и отца возник какой-то нравственный перекос. Ревновали не к изначальной разлучнице, а к той, с которой свела судьба Арсения Тарковского много позже, спустя 10 лет после ухода из семьи.
Нам представляется, что Мария Фальц (о ней речь чуть позднее) и Антонина Бохонова были самыми любимыми женщинами в жизни Арсения Тарковского.
Он был жив, а они умерли – поэтому так страдательно-возвышенно воспринимал он их жизнь, их любовь к себе и свою любовь к ним. Невольно вспоминается великая сентенция: «У нас есть только то, что мы теряем».
Когда в марте 1951 года Тоня умерла от рака, Тарковский написал горчайшее стихотворение, посвященное ее памяти:
Жизнь меня к похоронам
Приучила понемногу.
Соблюдаем, слава богу,
Очередность по годам.
Но ровесница моя,
Спутница моя былая,
Отошла, не соблюдая
Зыбких правил бытия.
Несколько никчемных роз
Я принес на отпеванье,
Ложное воспоминанье
Вместе с розами принес.
Будто мы невесть куда
Едем с нею на трамвае,
И нисходит дождевая
Радуга на провода.
И при желтых фонарях
В семицветном оперенье
Слезы счастья на мгновенье
Загорятся на глазах,
И щека еще влажна,
И рука еще прохладна,
И она еще так жадно
В жизнь и счастье влюблена.
В морге млечный свет лежит
На серебряном глазете,
И за эту смерть в ответе,
Совесть плачет и дрожит,
Тщетно силясь хоть чуть-чуть
Сдвинуть маску восковую
И огласку роковую
Жгучей солью захлестнуть.[24]24
Мне доводилось сопровождать Тарковского на похоронах многих близких поэту людей – в том числе Марии Вишняковой, а также друзей юности Владимира Бугаевского и Марии Петровых. Даже на похоронах не было ощущения того фантастического напряжения, той скорби, которые чувствуются в стихах, посвященных смертям Марии Фальц, Антонины Бохоновой и Марины Цветаевой. (Примечание А. Лаврина.)
[Закрыть]
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?