Текст книги "Библиотекарист"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bibliotekarist-292807.jpg)
Автор книги: Патрик Витт
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Как дела вообще? – спросил он кассира, который сделал жест “да так как-то”.
Боб признался, что в прошлый раз, все эти месяцы назад, забыл заплатить за свой кофе, и вызвался заплатить сейчас; кассир поднял свой прут для говядины над головой Боба, а затем легонько постучал им по его правому и левому плечу.
– От имени и по поручению корпорации “Севен-Илевен” я освобождаю вас от вашего долга.
Боб поблагодарил его и вышел обратно в ночь.
К тому времени, когда он вернулся в Центр, в Большой комнате было уже темно, если не считать света, проникавшего из кабинета Марии, где напротив нее сидел мужчина в синих джинсах и потертой джинсовой куртке. Смотрел он в другую сторону, и что там у него на лице, Боб не видел, но Мария была напряжена, всем телом выражая раскаяние, просьбу простить, стыд.
Лайнус зашипел из глубины Большой комнаты, и Боб пошел присесть рядом с ним.
– Что ты тут делаешь в темноте?
– Шпионю, разве не видишь?
– Где все?
– Пошли спать.
– А где Чирп?
– В больницу отправили.
– Как она?
– Как всегда.
– И это ее сын?
– Ага.
– Злится?
– Еще б. Ты как, билеты купил?
Лайнус приготовил две монетки по четвертаку: он намеревался соскребать защитный слой на всех лотерейках локоть к локтю вместе с Бобом. Боб отсчитал по десять штук на каждого; Лайнус подравнял свою стопку и взял монетку. “Готов?” – спросил он, Боб ответил, что да, и они начали.
Весь день наблюдались приметы прихотливых извивов судьбы, и Лайнус с Бобом прониклись ее молчаливым потенциалом. “Надо ж было в этакой-то денек да сорвать джекпот!” – так они стали бы говорить потом, после выигрыша. Но ничего они не выиграли, ничегошеньки, ни единого доллара, и некоторое время сидели молча, подавленные своей неудачей.
Лайнус сказал:
– Садясь за азартные игры, мы спрашиваем Вселенную, чего мы стоим, и Вселенная, нам на страх, отвечает. – И, прихлопнув рукой по столу, прищипнул край своего берета: – Спокойной ночи, амиго.
– Спокойной ночи, – сказал Боб.
Лайнус укатил, а Боб остался сидеть в темноте, глядя, что там в кабинете Марии. Сын Чирп уже стоял, натягивая перчатки и шапку, и покачивал головой на Марию, которая устало смотрела на него, ничего ему не говоря.
Боб сумел рассмотреть сына Чирп, когда тот уходил из Центра. Лет за сорок, он явно был из рабочих, красивое его лицо было сурово, он что-то бубнил, тихонько, но все еще гневно, и Боб понимал, что для ярости у него основания есть. Но Марию Бобу было жаль больше, чем сына Чирп или даже саму Чирп. Он смотрел, как она встала, как надела пальто, а когда она вышла из кабинета, Боб скрипнул стулом, подавая ей знак, что он здесь; она вздрогнула и прищурилась, вглядываясь в темноту.
– Боб? Что ты там делаешь?
Было уже за полночь. Боб сказал, что хорошо бы она его подвезла.
– Ну, почему ж нет? – вслух сказала Мария самой себе.
Тесная машинка Марии была полна хлама: всюду валялись пустые картонки от фастфуда и смятые бумажные стаканчики из-под кофе.
Движения на дорогах не было, и Боб руководил:
– Здесь налево. Снова налево. Здесь прямо.
Машинка плавно огибала повороты и проскальзывала мимо знаков “стоп”, а Мария только посмеивалась; она ног под собой не чует, сказала она. Перед домом Боба они остановились.
– Славное местечко, – сказала Мария.
Бобу, который видел, как она расстроена и подавлена из-за истории с Чирп, хотелось утешить ее, напомнить, как все в Центре любят и ценят ее. Мария же, в свой черед, учуяв, что на нее катится некий наплыв откровений, предупредила Боба, что слишком устала, чтобы такое в себя принять.
– Одно доброе слово, и я разревусь, Боб, правда.
– Понял, – сказал Боб, поблагодарил ее за доставку, вышел из машины и заснеженной дорожкой пошел к дому. Только и слышалось, что его шаги да звук того, как отъезжает Мария. Ну, еще перезвон ключей и слабый сип его собственного дыхания. А в доме стояла тишина.
Он поднялся наверх, наполнил ванну, выкупался, надел пижаму и лег, но заснуть не смог. Накинул халат, спустился вниз и сел на диван почитать, но читать не смог тоже. Пересел в кухонный закуток и уперся взглядом в окно.
За окном был мир и покой, снег блестел в лунном свете, нетронутый, если не считать отпечатков, оставленных машиной Марии, и его же следов. Боб думал о событиях прошедшего дня. Никто не поздравил его с тем, что он нашел Чирп, и еще вопрос, поздравит ли кто-то когда-нибудь. “Никто никогда не поблагодарит тебя”, – в первую их встречу сказала ему Мария. Ему пришло в голову, что, если б не Чирп, он вообще не забрел бы в Центр; и как любопытно, что их с Чирп история закольцована в “Севен-Илевен”.
Боб подумал о сыне Чирп, о гневе, который написан был у того на лице, а еще о том, до чего он красив и как это несообразно, что у Чирп в сыновьях такой красавец. И кого-то он Бобу напоминает, будто бы кого-то из знаменитых в прошлом киноактеров или политиков. Или просто лицо из прошлого, какой-нибудь завсегдатай библиотеки? Вопрос растревожил Боба, он решил отыскать ответ.
Включившись, в подвале тяжко вздохнула топка, от конвертора пошел теплый воздух, и заколыхалось платье Конни, которое Боб так и оставил висеть. Что-то в этом зрительном впечатлении подтолкнуло Боба к ответу, и когда ответ прояснился, Боб на мгновение оторвался от самого себя и воспарил, как если бы его освободили от привязи.
На Итана похож сын Чирп, вот на кого. Боб схватился за рот. Да, он решил эту задачку. Ответ верен. Где-то была у него визитная карточка Марии. Он обошел кухню и обнаружил ту приколотой к пробковой доске рядом с телефоном, который висел на стене. Часы, встроенные в духовку, показывали, что уже почти два ночи, но не позвонить Боб не мог.
Он набрал номер и стал ждать. После четвертого звонка включился автоответчик. Он нажал на рычаг и позвонил снова, и теперь Мария сняла трубку, но не отозвалась.
– Как зовут Чирп? По-настоящему? – спросил Боб.
Марии, не сразу проснувшейся, показалось, что она угодила в еще одну камеру страшного сна, навеянного исчезновением Чирп, сна, в котором за тобой гонятся, а ты убегаешь. Сдавленным голосом она произнесла:
– Конни Огастин.
И повесила трубку.
2
1942–1960
Боб пристрастился к чтению с детства. Все та же старая история про то, как одинокий отрок находит утешение в школьной библиотеке, в то время как его сверстники носятся по спортплощадке, воплями оповещая округу о своих победах и поражениях.
Книги привели Боба в библиотеку, где были библиотекари, что привело к тому, что он стал одним из них. Его первая библиотекарша звалась мисс Миддлтон. Благовоспитанна она была до кротости, Боб ей нравился, и ей нравилось его баловать. Время от времени она пересекала бесшумно комнату и ставила на стол рядом с ним очищенный апельсин или чашку с водой. И не то чтобы улыбалась ему, но одаривала порой мягкой косой усмешкой, в чем Боб усматривал доказательство ее расположения, и впрямь оно так и было.
Читал он исключительно книжки про приключения, читал запоем, с беспримесной, всепоглощающей увлеченностью наркомана – вплоть до поры, когда наступил подростковый возраст и Боб открыл для себя такие важные литературные темы, как утрата, смерть, разбитое сердце и одиночество, отчужденность.
В выпускном классе средней школы он начал подумывать о том, чтобы выбрать профессию библиотекаря, и способствовала этому дружба или некоторое сродство с человеком по имени Сэнди Андерсон, самоучкой средних лет и скрытым гомосексуалом, который, так уж случилось, подвизался библиотекарем в альма-матер Боба. Приглядевшись поближе к мальчику, Сэнди оценил глубину его литературных интересов и вскоре принялся приобщать его к темноватым по смыслу произведениям, а Боб был рад руководству и польщен тем, что ему предоставлен доступ к той личной программе обучения, которую практиковал Сэнди.
Однажды Боб спросил его:
– Как вы стали библиотекарем?
Сэнди унесся мысленно в прошлое.
– Мне кажется, ради этого я ходил в школу, но, возможно, это просто ночной кошмар, который мне когда-то приснился.
Держался он в духе “видали мы это все!” и ко всему под солнцем и под луной относился как к шутке; искренние заявления любого толка нещадно высмеивал. Поначалу, когда Боб только проявил интерес к тому, что Сэнди именовал библиотекаризмом, он избегал отвечать на вопросы серьезного юноши напрямик.
– Неплохая идея, Боб, но библиотекаризм, подобно многим прочим узким специальностям, не отвечает насущным запросам общества.
– Что вы имеете в виду?
– Это дело, полезность которого себя исчерпала. Язык был инструментом мышления, и жизнь разума, основанная на языке, была необходимостью в медлительные, вязкие, как сироп, времена наших предков, но у кого сейчас есть на это досуг? Не стало уже ковалей, отливщиков литер, и скоро не станет авторов, издателей, книготорговцев – вся индустрия утонет, как Атлантида; и библиотекаристы увязнут глубже всех в тине.
Однако Боба это не убедило, и Сэнди сказал, что не в силах не признать болезненной страсти в глазах Боба. Он сдался и принес стопку информационных брошюрок о библиотечных школах, где получают необходимую степень. Боб принял их с энтузиазмом, свойственным утру Рождества, когда разбирают подарки, в то время как Сэнди, наблюдая за этим, покачивал головой.
– Ты разбиваешь мне сердце. По сути, тебе следовало бы сейчас брюхатить девушек, всех подряд, которая подвернется.
– Нет, вот это как раз то, что мне нужно.
– Тебе следовало бы состоять в уличной шайке, Боб, и участвовать в поножовщинах.
Боб принес брошюрки домой и показал их матери. Та потрогала кончиком указательного пальца обложку и сделала вопросительное лицо.
– Я намерен пойти в библиотекари, – сказал ей Боб.
– В самом деле?
– Да.
– Позволь спросить, почему?
– Не знаю. Но почему бы и нет?
Мать нахмурилась.
– По-моему, ты еще слишком молод, чтобы задавать себе этот вопрос, разве не так?
Боб пожал плечами, и тогда она сказала:
– Я имею в виду, что, как только ты начинаешь задавать себе этот вопрос, остановиться не так-то просто. А потом не успеешь и осознать, куда оно все делось, раз – и ты все упустил. – Она посмотрела Бобу в лицо так, словно заглядывала за угол. – Разве нет чего-то еще, чем ты предпочел бы заняться в своей жизни?
– Например? – спросил Боб.
Он-то считал, что так он займет достойное уважения, соответствующее его интересам и способностям место, и ничего похожего на соглашательство, на компромисс в этом не видел. Чего еще ожидала от него мать? Очевидная неприязнь Сэнди Андерсона к этой сфере деятельности обусловливалась причинами личными, связанными с неизбывным разочарованием в жизни; но объяснить себе скепсис матери по поводу выбранной им профессии Боб так ничем и не смог.
Он окончил среднюю школу со средним баллом “А”, то есть отлично, не обретя близкого друга ни в школьном дворе, ни за его пределами. И почему? Некоторые обладают харизмой, то есть способностью внушать симпатию и заручаться преданностью других людей, чтобы употребить их себе на пользу; обратная сторона харизмы – антипатия, тот ужас, когда человек портит жизнь всем в комнате просто одним своим там присутствием. Боб не обладал ни тем, ни другим и при этом не находился посередине между крайностями. Находился он в стороне, сразу выбыв из гонки. С ранних лет у него был дар невидимки; сверстники не мучили его, потому что не замечали, а школьные учителя то и дело забывали его имя. Из него вышел бы весьма удачливый грабитель банков; он мог бы выстоять сотню опознаний, и никто бы его не признал, он ускользнул бы свободным. Конечно, и у него в школьные годы случались вспышки товарищеского сближения, иногда даже романтического, но ни одна из них не приобрела значимой формы. Дело было в том, что Боб от людей уставал.
Окончив среднюю школу, он сразу же поступил в университет штата Орегон в Портленде изучать библиотечное дело, даже на летние каникулы не прервался. Курс был рассчитан на три года, но Боб справился с ним меньше чем за два. В голове у него был выстроен определенный ход жизни, как декорации на сцене, ожидающие начала пьесы, и хотя счесть его честолюбцем было никак нельзя, двигало им непоколебимое убеждение, что ту жизнь, которую он себе сочинил и на которую надеялся, пора начинать.
Годы учебы прошли непримечательно, но Боб был доволен. Самый ранний урок начинался в десять утра, и дом был пуст, когда он вставал с постели, чтобы встретить свой день. Сами занятия были скучны, и часто скучны впечатляюще. Кто-то из преподавателей предуведомил Боба, что очень немногое из того, чему там учат, когда-нибудь ему пригодится; и действительно, он обнаружил, что почти ничего из этого так больше и не всплыло. Тот же преподаватель также сказал Бобу, что столько времени на получение степени выделено для того, чтобы отпугнуть бездельников, которые посматривают на стезю библиотекаря как на легкий путь сделать карьеру; Боб потом сам увидел, что это сразу и так, и не так.
Библиотечную школу Боб окончил с отличием, что особых выгод ему не сулило. Он решил было, что на выпускной не пойдет, но мать и Сэнди Андерсон взбунтовались, так что ему подобрали шапочку и мантию, и вот день настал. Вручение дипломов проходило душным летним вечером в открытом амфитеатре, расположенном меж холмов юго-западной части города, на высоковато устроенной сцене. Мать Боба и Сэнди наблюдали за происходящим из толпы; прежде им встречаться не доводилось, но они как-то сразу поладили, наклонялись друг к другу и обменивались шутливыми откровениями. После церемонии мать Боба настояла, чтобы Сэнди поехал с ними на праздничный ужин; когда тот уселся на переднее сиденье “шевроле”, Боба овеяло предчувствием катастрофы.
Они направились в ресторан, где кормили морепродуктами, хотя морепродукты Боб не любил. Сэнди и мать Боба выпили по четыре мартини и так спелись, что совсем уже хором стали поддразнивать Боба, уж больно он, дескать, замкнут и чересчур серьезно к себе относится.
– Подумать только, все это время я жила с библиотекарем и даже не подозревала об этом, – сказала мать. – Скажи мне об этом кто-нибудь, когда он родился, тогда бы я хоть что-нибудь понимала. Ведь годами тихонько сидел у себя в спальне!
Когда мать Боба пошла в туалет, Сэнди сунул Бобу письмо. Сказал, что это подарок на выпускной, только Боб должен открыть его, когда он будет один.
В разгар трапезы настроение у всех было приподнятое, но к тому времени, когда принесли десерт, мать Боба и Сэнди одолела угрюмость, навеянная, надо полагать, джином. Мать притихла, скрестив на груди руки, а Сэнди принялся отпускать в свой же адрес колкие, ехидные замечания, и его обычно насмешливые, добрые, но усталые глаза затуманились, как будто его одолевали мысли порочные. Принесли счет, Боб вызвался по нему заплатить, и, к его удивлению, никто этому жесту не воспротивился. Боб извлек вялую мать из выгородки и через ресторанный зал и парковку повел к “шевроле”. Устроив ее на заднем сиденье, сел за руль и завел машину. Сэнди стоял в свете фар, безуспешно пытаясь совместить пламя зажигалки с кончиком сигареты. Боб опустил стекло и спросил, что он делает, и Сэнди ответил:
– Я знаю место, которое подходит нам идеально.
– Мне нужно отвезти мать домой.
– Оставь ее, пусть отоспится. Вряд ли это в первый раз будет, когда она проснется в машине одна. И нам столько всего есть отпраздновать. – Он махнул в сторону центра. – Хочешь, я поймаю нам такси? Давай поймаю. Поймать?
Боб дал задний ход, и свет фар отступил от Сэнди.
На полпути домой мать Боба, совсем вдруг проснувшись, спросила:
– Почему ты мне не сказал?
– Что не сказал?
Она сидела, глядя на окружающий мир, а они ехали вдоль него, мимо.
– Ты думал, я что, расстроюсь? Будь справедлив, я все-таки уже пожила, Боб. Послушай, я вот о чем: можешь держать подробности при себе, но я о том, что мир пестрый, и все в нем к месту, и удачи вам обоим.
Сама мысль о том, что у Боба может быть что-то вроде романа с Сэнди, была настолько далека от его сознания, что он дотумкал, о чем мать толкует, только на следующее утро. За завтраком он попытался ее вразумить, но у нее голова болела с похмелья, и она явно не верила тому, что он говорит. В период между ее знакомством с Сэнди и ее смертью, пятнадцать месяцев спустя, она иногда справлялась, как поживает Сэнди.
– Ты же знаешь, я буду рада, если он к нам зайдет. Отчего бы тебе не пригласить его как-нибудь на ужин? Мы так смеялись с ним на твоем выпускном.
Письмо, которое Сэнди передал Бобу, оказалось пассивно-агрессивным, стабильно увертливым признанием в том, что сам он назвал “приверженностью особой дружбе”, но Боб в этом письме, при всей своей неискушенности, смог разглядеть что-то плотское, любовное. Боб совсем не был решительно против гомосексуализма, но он не разделял чувств Сэнди Андерсона и впал в растерянность, не зная, что же ему ответить.
Шли месяцы, они не обменялись ни словом. Боб из-за раскола страдал, он скучал по своему другу; ему было интересно, что тот читает. Поступив под руководство грозной мисс Огилви на первую свою библиотечную должность в северо-западном филиале Портлендской публичной библиотеки, он решил сообщить Сэнди эту новость, и Сэнди принял ее с искренним энтузиазмом. Он пригласил Боба к себе на ужин, и Боб с радостью согласился.
Сэнди открыл дверь, окутанный кухонными парами, со свисающей с губы сигаретой.
– Пирог с заварным кремом остывает, – сказал он.
Он привел Боба в свое логово, поставил пластинку Мартина Денни и недолго думая подкатил. Боб отпрянул, вытер рот и выразил свое нежелание; Сэнди посмотрел на него удивленно, почти с недоверием.
– Ты хочешь сказать, что не голубой? – сказал он.
– Да, это так.
Сэнди сел.
– Ты говоришь это потому, что не доверяешь мне? Потому, Боб? Я ведь голубой до кончиков пальцев на ногах.
– Да, я понимаю. Но нет, я говорю это не потому.
– Ха, – сказал Сэнди. – Все это время я был уверен, что ты он и есть.
Боб хотел было извиниться, но ощутил, что извиниться будет неправильно, нечестно и неправдиво, поэтому он сказал:
– Мне жаль, что мы друг друга не поняли.
Сэнди пожал плечами, на лице его отразилось разочарование.
– Эх, сколько времени я на тебя убил, – сказал он.
Бобу было больно узнать, что продолжительное внимание Сэнди к нему коренилось в чем-то ином, помимо приятельства. Сэнди, поняв, что Боба это задело, сказал:
– Прости, Боб. Я знаю, что веду себя, как говнюк. Но, видишь ли, ты должен понять, для меня это был сюжет. Я думал, что это начало чего-то, но теперь оказывается, что нет, и это нормально, но мне понадобится минутка, чтобы прийти в себя.
Они сели за пирог с заварным кремом, и Сэнди поведал Бобу, каково ему придется работать под началом мисс Огилви.
– Огилви – чудовище. Ее называют стервой, и в защиту тех, кто так считает, скажу, что она стерва и есть. Но в то же самое время она и венец творения, лучше ее никого нет. Она держит северо-западный филиал в наиежовейших рукавицах, оттого к ней благоволит высшее руководство, и оттого она получает все книжные новинки и периодику, раз в пять лет меняет ковровые покрытия, все перекрашивает, благоустраивает и прочее. На самом деле, Боб, возможно, тут тебе повезло. Суть в том, что Огилви не молодеет – как, впрочем, и все мы. Скоро она уйдет, и тот, кто заслужит ее рекомендацию, унаследует, скорее всего, королевство. Это тебе мой совет. Ты меня слушаешь?
– Да.
– Естественным движением всякого разумного молодого человека было бы пойти против нее. Это был бы правильный ход, потому что идеи ее замшели и никуда не годятся, и, правду сказать, ей давно уж пора в отставку; но, если ты хочешь добиться перемен долгосрочных, это будет ошибочный ход. Не дерись с драчуном, вот что я тебе говорю. Когда ее отправят на покой или когда она получит последнюю заслуженную награду, ты сможешь влезть в ее кованые сапоги и реформировать все дело.
Вечер сгущался, и Сэнди, мысленно оглядываясь назад, делался все сентиментальней.
– Всю свою жизнь я хотел остаться один в комнате, полной книг. Но потом случилось нечто ужасное, Боб, а именно то, что так оно и исполнилось.
– Но это как раз то, чего я хочу, – сказал Боб.
– Что ж, тогда придерживай свою шляпу, чудачок, потому что, похоже, тебе она тоже достанется.
Позже, когда он проводил Боба до двери и Боб протянул ему руку для рукопожатия, Сэнди посмотрел на эту его руку и произнес: “О мой бог”.
Боб больше ни разу не выходил на контакт с Сэнди, и Сэнди тоже не выходил на контакт с Бобом, что, на самом деле, было отлично, хотя Боб всегда думал о нем с нежностью и почти с восхищением. Бобу нравились в нем его вредность, его кусачесть, его ум и общий, антимирно нигилистический, настрой; но собственная относительная простота Бобу была утешительней, если это была простота, конечно.
* * *
Бобу шел двадцать третий год, когда его мать внезапно вдруг умерла, оставив ему дом цвета мяты, которым безраздельно владела, купленный два года назад “шевроле” и сумму почти в двадцать тысяч долларов. Он не обременился чрезмерно ее уходом, но чувствовал себя одиноким из-за того, что не понимал, кем была его мать при жизни и с чего она вообще завела ребенка. Человеком она была ни в коем случае не плохим, но разочарованным и, соответственно, разочаровывающим, по крайней мере, так это ощущал Боб.
Никто не живет в предвкушении, что до срока умрет от болезни, но мать Боба эта новость не удивила. Как-то утром она позвала Боба в гостиную, чтобы поговорить, как она выразилась, по нескольким поводам, но повод оказался только один, и заключался он в том, что у нее обнаружен рак мозга и скоро она умрет, и это все подтвердилось: в феврале она вышла на пенсию, а к июню ее не стало.
Живой в последний раз Боб видел свою мать на больничной кровати. Похудела она почти вполовину, и вид у нее был человека, все мысли которого заняты предстоящим отъездом. Но при сократившемся телосложении она, на взгляд Боба, держалась веско, и это ей шло. Сама ее болезнь впечатляла, а в глазах тлел огонек, намекавший на причастность к некоей тайне.
Медсестра, просунув в дверь голову, сказала Бобу: “Пять минут”. По тому, как она это произнесла, размеренно, глубоким грудным голосом, и по тому, как глаза в глаза посмотрела, Боб понял, что, похоже, пришла пора навек попрощаться. И мать Боба, возможно, мыслила в этом же направлении, когда сказала:
– Мы прежде никогда не говорили о твоем отце.
Кто был его отец, Бобу в прошлом узнать хотелось, особенно когда он был маленьким; но каждый раз, когда он заговаривал об этом, мать отвечала уклончиво. А уж теперь, когда вырос, да в контексте больничной палаты, он решил, что предпочел бы вообще эту тему не поднимать.
– Нет нужды говорить об этом, если тебе не хочется, – сказал он.
– Нет, я бы не возражала, – сказала она.
– Ладно, но если это что-то плохое, я бы лучше не знал.
– Да нет, не так уж и плохое. Во всяком случае, я никогда не считала это плохим.
Она смолкла и молчала так долго, что Боб уж подумал, что она потеряла нить разговора; но потом она начала.
– Это было в самый разгар Депрессии. Я снимала квартиру с двумя подругами, и каждую пятницу мы куда-то вместе ходили, все равно куда, лишь бы исхитриться да повеселиться так, чтобы истратить не больше доллара на троих. В тот вечер нас занесло в салун, где за пять центов подавали вискарь с бокальчиком пива. Ладно, мы чуток выпили, и все было хорошо, пока у одной из нас не скрутило живот, так что другой пришлось повезти ее домой, и я осталась одна и тут приметила парня, который поглядывал на меня из угла, украдкой поглядывал, когда думал, что я не обращаю внимания. Но я обращала. На вид как все, в приличном костюме, и выглядел респектабельно, но какой-то он был… понурый. Что поделать, он действительно так и выглядел, Боб.
– Печальным.
– Да. Будто что-то в его жизни было не так. Откуда мне было знать, может, он всегда был таким, но у меня включилось чутье и подсказало, что нет, не всегда, а вот как раз именно в ту ночь или на той неделе его одолевает хандра, и я поймала себя на том, что мне хочется знать, в чем дело, и хочется подбодрить его. И что я тогда сделала? Я встала и на свои последние десять центов заказала нам еще по стаканчику и по пивку, подошла к нему с напитками на подносе, переставила их на стол и сказала: “Привет, парень, давай-ка я тебя угощу. А то на вид ты унылей, чем старый бинт, когда тот плавает по остывшей ванне!”
Мать улыбалась, вспомнив, как это было.
– Ну, он не смог на это не рассмеяться. Смех у него был приятный. И знаешь, сын, порой рассмешить человека – это все, что нужно, чтобы он стал тебе симпатичен. К тому ж я попала в самую точку, так иногда бывает, и он даже по столу хлопнул, развеселившись. Так и вышло, что мы с твоим отцом подружились. Ну, он купил нам еще по паре стаканчиков, а потом сказал, что проводит меня домой.
Мать Боба остановилась, сомкнула веки и снова открыла глаза.
– Наутро мы были не в лучшей форме, но никакой кислой отрыжки, понимаешь, да, что я имею в виду? Романтизмом особым я, тогдашняя молодка, не отличалась, но все-таки кое-что уже испытала и могла сказать, что наутро бывает так, что чувствуешь себя неловко и даже хуже того. Потому что, знаешь, можно нарваться на одного из тех недоносков, который вечером морочит тебе голову, представляясь таким и этаким, и только потом, когда уже слишком поздно, ты видишь, кто он на самом-то деле. Но этот, он утром оказался точно таким, как ночью, – самим собой и, в общем, приятным парнем. И вот мы проговорили все утро, и я приготовила ему завтрак, и мы выкурили по сигаретке, и как бы встал вопрос о том, что же дальше. Но чары будто рассеялись, он встал и сказал, что ему пора. Мне нужно идти, сказал он. И, может, я принимала желаемое за действительное, но мне показалось, что расставаться ему не хотелось, хотелось побыть подольше.
– Как его звали?
– Не помню.
– Я на него похож?
– Нет, не очень.
– Почему вы больше не виделись?
– Не знаю, Боб. Может, он был женат или помолвлен. Может, у него были дети. Кто знает? – Она пожала плечами. – Но мне хотелось, чтобы ты понял: наша история с твоим отцом, его и моя, она коротенькая, но это не значит, что несчастливая. Я не могу притворяться, что любила этого человека или даже что хотя бы знала его, но он мне нравился, ясно? И я ему тоже нравилась. И это не так уж мало, если иметь в виду весь тот ад, который люди друг дружке устраивают.
Исхудалая мать Боба лежала там и говорила ему все это, сжав костлявую ладонь в кулачок, укрытая больничной простыней, натянутой до самого подбородка. Вернулась медсестра и сказала Бобу, что пришло время его матери отдохнуть, и он ушел.
Что касается похоронной церемонии, то принимать никаких решений ему не пришлось, потому что мать загодя продумала все до мелочей. Присутствовало человек десять-одиннадцать; кое-кого из них Боб узнал, то были женщины, с которыми она вместе работала, некоторые явились с мужьями, но никто из них не подошел познакомиться. Бобу пришло в голову, что эти люди, возможно, смотрят на него не как на сына покойной, а как на бремя, которое той пришлось нести на своих плечах при жизни, – несчастное внебрачное дитя во плоти.
Священник читал знакомые, даже, пожалуй, знакомые чересчур, зачитанные библейские тексты; похоже было на бубнеж присяги на верность, когда слова формируют фигуры в воздухе, но смысла в них нет. То, что оставалось еще от матери Боба, являлось свидетелем этому, удобно лежа в гробу, приоткрытом настолько, чтобы можно было увидеть лишь верхушку волос и затененную часть лица сбоку. Боб отметил такое расположение крышки сразу, как только вошел в зал, и поначалу предпринимать ничего не стал. Но вскоре это вызвало у него раздражение, сперва легкое, а потом и не очень. Перед скамьями стояла распорядительница похорон; когда ситуация с гробом стала Бобу невыносима, он поднялся со своего места и подошел к распорядительнице.
– Здравствуйте, – сказал он.
– Здравствуйте и вы, – отвечала она.
Боб объяснил, что он сын покойной, и распорядительница выразила ему сочувствие, сжав ему предплечье рукой в белой перчатке, и спросила, доволен ли он тем, как организовано прощание. Он ответил, что да, но его смущает вид гроба. Почему он так выглядит?
– Как именно, сэр?
– Совсем немного открыт.
Распорядительница понизила голос почти до шепота.
– Крышка гроба установлена согласно положению покойной.
Боб встревожился.
– О каком положении вы говорите?
Глаза женщины внезапно расширились, а лицо залилось краской до горла.
– Простите меня, боже мой! Я имела в виду указание. Положение – это указание. – Она выдохнула, сосредотачиваясь. – Гроб представлен в соответствии с распоряжением вашей матушки.
– Значит, это она решила, что все будет именно так? – спросил Боб.
– Совершенно верно, сэр, и, правду сказать, тут нет ничего необычного. Как полностью открытый, так и полностью закрытый гроб может выглядеть крайностью, стоит подумать о том, что там, внутри, находишься, понимаете ли, ты.
– Думаю, ей просто хотелось подглядеть.
– Да, сэр, вполне может быть, что и так.
– Что ж, благодарю вас.
– Да, сэр, спасибо.
Вернувшись к своему месту, Боб обнаружил, что там кто-то уже сидит. Это был упитанный джентльмен лет шестидесяти, предприниматель или что-то такое на вид, от которого разило одеколоном. Боб остановился над ним; мужчина мученически возвел на него глаза с выражением, которое говорило: сделай милость, уйди. Боб сел прямо перед ним в ряду поближе и возобновил свои наблюдения над похоронным процессом.
Два служителя в одинаковых белых рубашках, под горло застегнутых, вышли вперед, чтобы закрыть гроб. Один из них был молодой и в новой рубашке, в то время как другой – постарше и в рубашке уже поношенной; Боб подумал, надо же, как похожи, и задался вопросом, не связаны ли они кровными узами.
Выкатив гроб за дверь, служители покатили его по кладбищу, располагавшемуся окрест, а скорбящие, шаркая, извилистой тропкой кучно направились к вершине поросшего травкой холма. Там была установлена зеленая брезентовая палатка-тент, и под ней четыре ряда складных стульев; Боб занял место в хвосте стаи, и разящий одеколоном мужчина уселся с ним рядом.
Служители перенесли глянцевито блеснувший гроб на металлический поддон, установленный над открытой могилой. Служитель постарше что-то сказал на ухо младшему и пошел вниз по холму в направлении церкви. Младший некоторое время постоял, глядя в небо, а потом развернулся и с помощью лебедки начал опускать мать Боба в землю. Однако механизм лебедки то ли проржавел, то ли был засорен, и поэтому так скрипел, скрежетал и пронзительно визжал временами, что занял собой все внимание присутствующих, и они морщились от него, а некоторые затыкали уши. Мать Боба наполовину была уже под землей, когда скрежет затих, потому что рукоять лебедки застопорило, и намертво. Младший служитель принялся дергать ее в надежде, что она сдвинется, отчего поддон с гробом задергался так же, и всю группку зрителей неприятно задела мысль о том, что труп внутри гроба ерзает туда и сюда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?