Читать книгу "СМЕРШ – 1943. Книга пятая"

Глава 4

Готовиться к поездке в Золотухино начали сразу, как только вышли из Управления. Мишка рванул к нашему блиндажу, чтобы быстро сварганить поздний ужин и собрать необходимое, а я отправился в госпиталь. Раненое плечо может подвести в самый неподходящий момент, значит нужно все обработать, перебинтоваться и, если повезет, выцыганить у Тимошина укол обезбола. По блату, так сказать. В конце концов, он на моем состоянии разжился как минимум папиросами и бутылкой коньяка.

Тимошин оказался на месте. Стоило мне войти в госпиталь, он тут же нарисовался в коридоре, будто поджидал за углом. К счастью, уже без группы заинтересованных товарищей. То ли спор на жизнь и здоровье лейтенанта Соколова утратил актуальность в силу живучести объекта спора, то ли остальные доктора были заняты.

Военврач размотал бинты, удивленно хмыкнул. Вопреки опасениям, все оказалось не так уж плохо. Молодой организм брал свое, рана один черт затягивалась и даже начала заживать.

– Знаешь, Соколов, – Высказался хирург, когда перевязка была закончена, – Не будь я коммунистом и медиком, сказал бы – чудо какое-то. Идешь на поправку вопреки всем законам логики, физики и анатомии.

Я воздержался от комментариев. Рано радоваться, пусть сначала окончательно все наладится.

А вот кое-что другое спросил. О состоянии Савельева. Мне упорно не давал покоя тот факт, что майор в своем бредовом состоянии упоминал не одного человека, а несколько. Раз уж я в госпитале, чем черт не шутит, вдруг удастся задать пару вопросов.

Тимошин тяжело вздохнул, вытер руки жестким полотенцем.

– Плох твой офицер Генштаба. Прооперировали сразу. Знатно его, конечно, отметелили. Разрыв селезенки, ребра сломаны. С почками тоже беда. Жить будет, если инфекция не добьет и сердце выдержит.

– Мне нужно с ним поговорить. Прямо сейчас.

Хирург бросил полотенце в специальный таз и с абсолютно серьезным выражением лица заявил:

– А мне нужно, чтобы у Гитлера случился инфаркт. Прямо сейчас. Как думаешь, возможно?

– Не смешно, товарищ военврач.

– Правда? – Тимошин небрежно дернул плечом, – А я как раз думал, вместе посмеемся. Какое поговорить? С ума сошел? Он под морфием! В полубреду. Ничего внятного не скажет.

Я поднялся с табурета, подошел к хирургу.

– Пять минут, доктор. Это очень важно.

Он несколько секунд задумчиво пялился в одну точку, думал. Затем хмыкнул, посмотрел на меня.

– Вот чем вы мне, контрразведчики, нравитесь, так это упрямством. Правда, в основном этим же и бесите. Ты не отстанешь, да, Соколов?

– Не отстану, – совершенно честно ответил я, – Если вы мне сейчас не поможете, выйду на улицу и найду способ проникнуть внутрь через окно. А это снова напряжение, растревоженная рана, кровотечение. Вы, как доктор, не можете допустить такого.

– Вот чертяка… – тихо хохотнул Тимоши. – Ладно, идем. Только учти, если майор тебе и ответит, то его слова надо делить на двое. Состояние такое. Может путать явь с бредом.

Мы вышли в коридор. Нужная одиночная палата находилась в самом конце. Стоило нам приблизиться, дорогу перегородил тот самый сержант, который сторожил "полуторку" в лесу. Видимо, их с Сидорчуком еще не сменили. Правда, Ильича нигде не было видно. Может на перекур вышел.

– Стой! Не положено, – хмуро заявил боец.

– Так это посторонним не положено. А я был в группе, которая привезла раненного офицера. Забыл?

– Не положено, – упрямо повторил сержант, – Приказ капитана Котова: никого не пускать. Вход разрешен только товарищу военврачу Тимошину.

Я оглянулся на доктора. Тот стоял за моей спиной и с интересом наблюдал за происходящим. Мне кажется, его сложившаяся ситуация изрядно веселила.

– Отличная память, боец. – Я кивнул сержанту, а потом ткнул пальцем в хирурга, – Это кто?

Бедолага растерянно посмотрел на доктора, перевел взгляд на меня и слегка растерянно ответил:

– Товарищ военврач Тимошин.

– Ну? А в чем тогда проблема? – в моем голосе появилось раздражение. Мол, чего ты мне мозги компостируешь, сопляк? – Товарищ военврач идет проверить больного. Я в сопровождении. Если ты не пустишь нас, то нарушишь приказ капитана Котова, который велел Тимошина пускать. Когда больному станет хуже, непременно данный факт сообщу капитану.

Часовой нахмурился. В его голове с натужным скрипом начали проворачиваться шестеренки. Он понимал, я его вроде как пытаюсь обвести вокруг пальца, но с другой стороны – реально, вот же Тимошин. Стоит и смотрит с ожиданием.

Ситуацию окончательно разрешил появившийся из соседней комнаты Сидорчук. Старший сержант держал в руке металлическую кружку, от которой вверх тонкой струйкой поднимался пар.

– О, лейтенант, а ты чего тут? – Удивился Ильич.

– Да на перевязке был. Заодно Котов велел проверить майора. Там, в Управлении, такая задница сейчас… – Я многозначительно посмотрел на Сидорчука, намекая на комиссию и разбор полётов, – А наш доблестный боец не хочет пропускать.

Не то, чтобы я соврал. Просто слегка исказил правду. К тому же, ничего страшного не произойдет, если даже Ильич скажет Андрею Петровичу про мою самодеятельность. Я и сам могу сказать. Завтра.

– Оставить, Гуляев, – скомандовал Ильич караульному. – Это лейтенант Соколов. Ты его уже видел. В лесу. Если говорит, что Котов послал, значит так и есть.

Наличие доктора, уверенность Сидорчука и некоторая неопытность самого сержанта сделали свое дело. Боец отступил в сторону. Мы с Тимошиным просочились в комнату. Хирург замер возле двери, кивнул в сторону кровати, на которой лежал прооперированный майор.

– Думаю, мне лучше не слышать, что ты будешь спрашивать, лейтенант. И что он тебе будет отвечать. Не готов хранить секреты контрразведки. Имей в виду, максимум пять минут.

Я молча прошел вперед, к койке. Выглядел Савельев, конечно, хреново. Бледный как полотно, дышит тяжело, со свистом. Опустился над офицером, осторожно тронул его за плечо.

– Товарищ майор. Очнитесь.

Веки Савельева дрогнули, открылись. Мутный взгляд с трудом сфокусировался на моем лице.

Учитывая всю ситуацию в целом я решил обойтись без долгих вступлений и прелюдий.

– Их было двое? Кто второй?

Потрескавшиеся губы Савельева шевельнулись. Он что-то явно пытался сказать. Пришлось наклониться еще ниже, чтобы разобрать хриплый шепот.

– Двое… Один бил… Второй… в тени… смотрел…

– Лицо видели?

– Нет… Всегда в тени… Молчал…

Майор закатил глаза и снова приготовился отключиться. Э, нет, дружок. Так не пойдет.

Быстро оглянулся на Тимошина. Доктор как раз увлеченно разглядывал выключатель на стене, честно отрабатывая в качестве мебели обещанные пять минут.

Я наклонился совсем близко, мягко положил руку на шею Савельева. Постарался своим же телом прикрыть это движение. Если Тимошин увидит мои манипуляции, сто процентов настучит по башке. Мой большой палец нащупал нужную впадину за углом нижней челюсти, прямо под мочкой уха. С силой вдавился в мягкую ткань.

Прости, майор, но та информация, которой ты владеешь, слишком важна сейчас. Тут уж не до гуманизма.

Этому жесткому фокусу меня научил тренер по боевому самбо. Именно там, под челюстью, проходит чувствительная ветвь тройничного нерва. Давление на этот узел вызывает пронзительную, бьющую током боль, которая гарантированно пробивает даже самую густую наркотическую пелену. Резкий выброс адреналина создает короткий шоковый коридор – буквально секунд на пятнадцать мозг выныривает из эфирного тумана, чтобы отреагировать на угрозу.

Прием сработал безотказно. Веки Савельева дрогнули и широко распахнулись. Он судорожно втянул воздух. Мутный взгляд вырвался из небытия.

– Вспоминайте, – тихо приказал я, – Любая деталь. Обувь, голос, манера говорить. Как он двигался?

Савельев судорожно сглотнул. На лбу выступила испарина. Память отчаянно цеплялась за обрывки болезненных воспоминаний.

– Трофейная зажигалка… – майор глухо закашлялся, на губах запузырилась розовая пена. – Откидная крышка… Звонкий металлический щелчок… Постоянно открывал и закрывал… Клац-клац… Нервничал…

– Еще что-то?

– Видел руку. Запястье перетянуто широким ремнем. Из темной кожи. Не от часов… Просто браслет…

Савельев застонал, глаза закатились. Он окончательно погрузился в забытье.

Ну что ж…И на том спасибо. Привычка щелкать зажигалкой и кожаный ремешок на руке. Приметы, конечно, так себе. На двоечку.

– Эй, лейтенант… – настойчиво позвал меня Тимошин.

– Да, да…Идем.

Я выпрямился, направился к выходу из палаты. Если бы не присутствие врача, можно было бы попытаться использовать еще парочку фокусов. Но… Если бы да кабы – гадание на кофейной гуще. По факту ничего не изменится.

После госпиталя я сразу отправился в наш блиндаж. Карась уже сообразил скромный ужин – тушенку с перловкой, и теперь занимался более важными делами. Сосредоточенно складывал необходимый инструмент в вещмешок.

На самое дно, бережно обернутый в промасленную тряпицу, отправился знакомый матерчатый сверток. Там лежали тонкие стальные стержни – самодельные отмычки разного калибра, которые Мишка с маниакальным усердием выпиливал надфилем перед поездкой в Воронеж. Кто бы мог подумать, что они нам снова пригодятся.

Далее – Мишка прихватил с собой специфический инструмент для работы с сургучом.

Старлей аккуратно упаковал "мойку" – обломок опасной бритвы. Невероятно тонкая сталь поможет ему подрезать печать генерала Белова. Далее – в мешок отправился огарок стеариновой свечи. Мишкин расчет был точен и предельно понятен. Именно такая свеча даст ровное пламя и освободит руки, достаточно закрепить ее каплей воска на столе. Ну и еще один немаловажный момент – стеариновая свеча не оставляет запаха, не коптит, не плавится, как обычная парафиновая или восковая.

Последней в отдельный кармашек скользнула завернутая в бумажку толстая игла, чтобы ювелирно вытянуть шпагат из размягченной массы, не повредив сам оттиск.

Следом за инструментом Карась, к моему удивлению, закинул в мешок две банки тушенки из неприкосновенного запаса.

– Миша, мы на дело идем или нам кроме как в Золотухино пожрать негде? – с усмешкой поинтересовался я.

Карась коротко глянул в мою сторону, затянул горловину вещмешка и туманно бросил:

– Не зуди, лейтенант. Пригодится.

Спорить я не стал. Из нас двоих вор – Карась. Если он считает, что тушенка будет в предстоящем деле полезной, пусть хоть ящик берет. Лишь бы все получилось.

Мы перекусили, завалились на топчаны и пару часов даже успели поспать. Ровно в пять часов вскочили на ноги.

Поймать попутку в прифронтовой полосе перед рассветом – задача нетривиальная. Однако красные корочки контрразведки решают и не такие проблемы. На выезде из Свободы нам с Карасем удалось тормознуть "полуторку" интендантов, идущую прямо на железнодорожный узел.

Сорок минут тряски по разбитой грунтовке пошли мне на пользу. Даже удивительно, как быстро человек привыкает к бытовым неурядицам. Фронтовые дороги больше не казались мне чем-то бесячим. Даже наоборот. Голова от периодического клацанья зубами очень быстро проветрилась и посвежела. Мозг реально начал работать лучше.

Учитывая, какую аферу мы с Мишкой затеяли, это хорошо. Любое неверное движение или ошибка могут привести к плачевным последствиям. За кражу документов у полковника ГУКР нас вряд ли похвалят. Это сто процентов будет трибунал со всеми вытекающими последствиями. Так что светлая голова – самое оно.

К станции Золотухино подъехали в густых утренних сумерках. Крупный транспортный узел жил своей, напряженной, жизнью. Тяжело дышали паром маневровые локомотивы, с грохотом сцеплялись вагоны, переругивались диспетчеры. Вдоль перронов тянулись вереницы платформ с накрытой брезентом техникой и теплушки с личным составом.

Карасев уверенно лавировал в толпе военных и железнодорожников, высматривая нужный эшелон. Сборный состав на Москву стоял на третьем пути. Литерный вагон прицепили ближе к хвосту состава, перед почтовым. Свежая зеленая краска и плотно задернутые шторки на окнах выдавали его с головой. Возле подножки, переминаясь с ноги на ногу, бдительно топтался сержант комендатуры. Охранял покой Желтушного, который, так понимаю, уже обустроился внутри.

Мы с Красем спрятались за штабель ящиков, стоявших неподалеку. Несколько минут наблюдали за поездом. До отправления оставалось совсем немного. Техническую часть операции обсудили от и до, однако имелась одна существенная прореха, которую пока не понятно было, как решить.

– Миша, есть сомнение, – я кивнул в сторону вагона, – В твоем профессионализме уверен. Но как провернем саму подмену? Москвич сто процентов с портфелем не расстается. Чтобы достать бумаги, полковника нужно физически выманить в коридор. Причем так, чтобы он на какое-то время забыл про свой драгоценный груз.

Карасев снисходительно хмыкнул. Достал папиросу, прикуривать не стал, просто зажал гильзу в зубах. Погонял ее туда-сюда.

– Не ссы, лейтенант. Я же тебе сразу сказал, разберемся. Оглядись.

Старлей повел головой, намекая на снующих вдоль поездов людей.

– Золотухино – огромная станция. Эшелоны, беженцы, интенданты с барахлом. А где крутится народ, там обязательно кормится наша братия. Щипачи, майданщики, беспризорники. Времена такие нынче, кому-то война только на руку. Нам нужен " инструмент" и мы его найдем.

Старлей прищурился. Он высматривал что-то, понятное только ему.

– Вон, смотри, – сказал Карась, – Нужный человечек нарисовался.

У касс, где командировочные с руганью и скандалами компостировали проездные, крутился щуплый подросток лет тринадцати. Чумазый, с хитрым взглядом, в безразмерной кепке и рваном, не по росту большом ватнике. Он виртуозно вытанцовывал возле упитанного интенданта. Малец изображал суету, сталкивался с прохожими, а сам тем временем аккуратно пристраивал два пальца к оттопыренному карману чужого галифе.

Мишка быстро перекинул вещмешок мне в руки и сорвался с места. Двигался старлей стремительно, будто щука, которая в мутной воде заметила глупого карася. Обогнул тележку носильщика, проскочил спешащего связиста и оказался за спиной малолетнего воришки ровно в тот момент, когда пальцы босяка потянули пухлый бумажник.

Мне не оставалось ничего кроме, как рвануть вслед за Мишкой.

Карасев перехватил запястье подростка коротким, выверенным движением, одновременно оттеснил его плечом от жертвы. Самое смешное, интендант вообще ничего не заметил. Спокойно пошел дальше по перрону.

Беспризорник дернулся, оскалился волчонком, а потом натурально попытался укусить Карася за руку. Старлей сильнее крутанул худую кисть. Парнишка зашипел от боли. Мишка моментально перехватил его за шиворот и оттащил в сторону, за те самые ящики, где только что прятались мы сами.

– Тихо, шкет, – цыкнул Карась на парня, для острастки тряхнул его пару раз, – Дернешься – переломаю грабли. Чтобы чужое не повадно было брать.

Малолетний жулик затравленно зыркнул по сторонам. Естественно, звать на помощь он не мог, потому как его только что поймали с поличным. Уж глупостью воришка точно не отличался. Он понял, что вырваться силой не выйдет, и мгновенно сменил тактику. Лицо исказилось неподдельным отчаянием, на глазах появились самые настоящие слезы.

– Пустите, дяденьки! – заныл он срывающимся голосом. – Обознались вы! Тятьку в толпе потерял, ей-богу!

– Заткни фонтан, – Карась еще раз встряхнул пацана так, что безразмерная кепка слетела на землю. – Тятьку он потерял. Угол ты резал, майданщик недоделанный. Значит так. Варианта два. Либо прямо сейчас сдаю тебя патрулю, и едешь к легавым. А дальше – сам знаешь. Детский дом, побудки под гимн Советского Союза, конец вольной жизни. Либо помогаешь контрразведке, получаешь благодарность и идешь на все четыре стороны. Если сделаешь все красиво, потом банку тушенки подкину. Усек?

Оборванец моментально перестал скулить. Скупые слезы резко высохли, взгляд сделался цепким, по-взрослому оценивающим. Говорю же, пацан точно не дурак. За одну секунду все взвесил, прикинул и пришел к выводу, что конкретно сейчас лучше подчиниться обстоятельствам. К тому же банка тушенки на дороге не валяется.

– Чего исполнить надо, командир? – шмыгнув носом, деловито осведомился он.

– Видишь зеленый вагон? Он предпоследний, – Мишка развернул пацана за плечи, указывая направление. – Как паровоз гудок даст, быстро ныряешь под буфера прямо перед ним. Запрыгиваешь на межвагонную сцепку. Поедешь зайцем, между зеленым и идущей впереди теплушкой. Минут через пять переберешься на переходную площадку. Ждешь еще пять минут, потом бьешь стекло в тамбурной двери. С грохотом.

Глаза подростка округлились.

– Ты спятил, дядя? Там же охрана с винтарями! Шлепнут на месте!

– Не шлепнут, – заявил Карась уверенно, – Сначала побегут проверять, что случилось. Твоя задача – рухнуть на пол и орать дурниной. Плачь, сопли пускай. Кричи, что просто отбился от состава с беженцами, едешь к мамке в Орел. Главное – подними такой хай, чтобы из купе выскочил самый важный начальник. Сразу его узнаешь. Полковничьи погоны, рожа желтым отливает. Неприятный тип. Тебе надо будет задержать его минут на пять, может чуть больше. Выклянчишь прощение, получишь подзатыльник, а на первом же замедлении хода спрыгнешь в траву. Понял?

Малец потер запястье, на котором остались следы Мишкиных пальцев. Перспектива оказаться в детском доме пугала его больше, чем вероятность получить тумаков от военных.

– Жратву вперед давай, – буркнул ушлый босяк, протягивая руку.

Карась усмехнулся. Достал из вещмешка банку тушенки, помахал ею воздухе, а потом сунул в зазор между ящиками.

– Вот она. Будет лежать тут, дожидаться тебя, – заявил старлей, – Голову включи, как ты с этой банкой по вагону скакать собираешься? Сделаешь дело, вернешься и заберешь. Усек?

– Ну смотри, дядя… – пацан смешно нахмурился и погрозил грязным пальцем Карасю, – Обманешь, век тебе удачи не видать.

Мелкий бес подхватил кепку и мгновенно растворился под стоящими рядом с нами вагонами.

– Порядок, лейтенант, – Мишка поправил фуражку. – Вот и тушеночка пригодилась. А ты все спрашивал – зачем да почему? Москвич не упустит шанса показать свою власть над пойманным оборванцем. Выскочит в коридор как миленький. Вот тогда-то я и сработаю папку. Вскрывать придется прямо в купе. За пять минут успею. Теперь пошли занимать места согласно купленным билетам. Нас уже заждались.

Глава 5

Наш вагон был следующим после литерного. В самом хвосте. Обшарпанный почтово-багажный, с широкими сдвижными дверями. Дело оставалось за малым – попасть внутрь так, чтобы двух левых офицеров не заметил боец, который стоит в охранении.

Сложностей на данном этапе не возникло. Дождались, когда сержант отвернется, отвлеченный суетой на перроне, и шустро проскочили к вагону. Карасев ухватился за поручни, подтянулся, легко запрыгнул в приоткрытую дверь. Я проскользнул следом.

Внутри было сумрачно и пыльно. Сквозь щели в рассохшейся обшивке пробивались тонкие лучи утреннего света.

Все пространство оказалось забито под завязку. Вдоль глухих деревянных стен тянулись металлические стеллажи, плотно заставленные пухлыми брезентовыми мешками с массивными свинцовыми пломбами. На полу громоздились штабеля фанерных ящиков, украшенных трафаретными номерами полевых почт и штампами интендантских складов.

У дальней стены располагалось рабочее место сопровождающего груз экспедитора. Настоящая баррикада из крупногабаритных ящиков отгораживала небольшое пространство. Там, под забранной в металлическую сетку тусклой лампочкой, ютился прикрученный к переборке откидной столик. На затертой столешнице возвышались стопки накладных, поблескивала чернильница-непроливайка и торчал железный штырь для чеков. Сам пожилой работник почты, одетый в засаленную тужурку, как раз пересчитывал квитанции.

Услышав стук сапог по доскам, он поднял голову. Нахмурился, набрал в грудь воздуха для возмущенного окрика. Карасев оказался быстрее.

Мишка в два шага преодолел расстояние, достал из кармана красное удостоверение СМЕРШ, раскрыл перед носом почтовика буквально на секунду и тут же захлопнул.

По факту экспедитор успел рассмотреть только цвет обложки да грозную аббревиатуру. Фамилию не прочел бы при всем желании.

Грамотный ход. Когда в Москве хватятся пропавших документов и поднимут бучу, следователи неизбежно доберутся до этого вагона. Начнут трясти сопровождающего. Тот толком ничего объяснить не сможет. Были двое из СМЕРШа, а кто именно – черт их знает. Контрразведка большая, поди разыщи. К тому же особых примет у нас с Карасем не имеется. Мы с ним оба… как бы это сказать… среднестатистические.

– Опергруппа фронтового управления, – заявил старлей суровым тоном, убирая документ обратно в карман. – Выдели угол, отец. Нам ненадолго. Сойдем быстро.

Почтовик загрустил, сглотнул заготовленные ругательства, указал рукой в сторону дальнего закутка, заставленного тюками с корреспонденцией.

– Вот там располагайтесь.

Естественно, экспедитору даже в голову не пришло задавать уточняющие вопросы.

– Мы люди тихие, – добавил Мишка. – А ты, батя, делами своими занимайся. И в нашу сторону не смотри. Усек? Будто нет никого в вагоне.

– Так точно, товарищ командир, – поспешно закивал почтовик, пятясь к своему столу. – Мне-то что… У меня накладные проверки требуют, не до вас.

Буквально пара секунд – и он скрылся за баррикадой из посылочных ящиков. Скрипнул табурет, громко зашелестели бумажки. Мужик активно демонстрировал абсолютную отстраненность от происходящего.

Мы прошли в указанный угол, обогнув высокий штабель перевязанных бечевкой пачек со свежей фронтовой прессой. Место оказалось удачным – глубокая ниша между стеллажами надежно скрывала нас от случайных взглядов, но позволяла держать под контролем весь проход вплоть до задней торцевой двери. Той самой, за которой начиналась сцепка и переход в спецвагон Литвина.

Карась скинул на пол вещмешок, привалился спиной к дощатой переборке.

– Удобно устроились, – негромко произнес старлей, вытягивая ноги.

– Почтовик в вагоне останется, – вполголоса заметил я, кивнув в сторону затихшего экспедитора. – Лицо материально ответственное. Багаж не бросит при всем желании. Не станет проблемой?

– Этот-то? – Мишка пренебрежительно скривил губы. – Забудь. Он теперь слепым и глухим прикинется. Человек системы, отлично понимает: раз особисты залезли в вагон, лучше сделать вид, что тебя здесь нет. Будет сидеть тихо и накладные свои мусолить до самой Москвы. К тому же, как от станции тронемся, паровоз наберет ход. Грохот колес и лязг буферов надежно заглушат любую возню. До торцевой двери доберемся без проблем. Теперь главное, чтобы шкет не подвел. Если он раньше времени стекло грохнет или москвич не купится, весь план насмарку.

– Купится, – ответил я уверенно, – Такие, как Литвин, не упускают случая самоутвердиться за счет слабых. Это для них физиологическая потребность.

Я собрался было устроиться рядом с Карасем, но со стороны открытой двери потянуло утренней сыростью и сквозняком. Обернулся, посмотрел на отодвинутую створку.

– Пойду закрою, – сказал Мишке, – Чтобы не заглянул случаем кто-нибудь особо любопытный. Заодно проверю, не срисовал ли нас сержант при посадке.

– Добро, – согласился старлей, – Думаю, вряд ли нам стоит ждать попутчиков. А лишние глаза и правда ни к чему.

Я подошел к проему, взялся за край тяжелой сдвижной двери. Осторожно выглянул, чтобы оценить ситуацию на перроне. Внезапно что-то привлекло мое внимание. Пожалуй, даже не могу объяснить, что именно. Просто внутри появилось какое-то странное ощущение – смесь тревоги и возбуждения. Будто вот-вот полечу вниз с высокой горки.

Чувство было слишком неожиданное и внезапное. Я замер, уставившись на перрон. Пытался понять, что со мной происходит. А потом… сквозь клубы пара от маневрового локомотива и людскую суету увидел знакомый силуэт.

Это была Скворцова.

Она стояла на соседнем пути, где как раз шла погрузка санитарной летучки.

Возле выкрашенных грязно-зеленой краской вагонов с блеклыми красными крестами на боках кипела тяжелая работа. Усталые санитары хмуро таскали носилки с перебинтованными бойцами, грузили людей в вагоны. Некоторые из ходячих раненых курили прямо рядом с составом. Кто-то стоял сам, кто-то опирался на костыли или плечо товарища.

Судя по всему, Скворцова руководила процессом, контролировала эвакуацию раненных, которым требуется больше, чем может дать полевой госпиталь.

Строгая офицерская гимнастерка по фигуре, туго перетянутая портупеей, темная юбка, кирзовые сапоги. Я вдруг подумал, как же чертовски ей идет форма. Обычно мы пересекались в больничке и там Скворцова почти всегда была в белом халате.

Елена Сергеевна быстро сверяла списки в командирском планшете, раздавая короткие указания снующим фельдшерам.

Внезапно она осеклась. Замерла. Словно почувствовала, что я смотрю на нее. Обернулась, безошибочно вычислив направление чужого взгляда сквозь всю эту вокзальную толчею.

Наши глаза встретились. Десятки метров, толпа, лязг металла – всё это на секунду перестало существовать. Скворцова смотрела прямо на меня, а я – на нее. Сцена как в фильмах. Отвечаю. Замедленный кадр, в котором двое находятся так близко, но в то же время неимоверно далеко.

Скворцова медленно подняла руку, машинально поправила выбившуюся из-под берета русую прядь. Она не сделала ни шагу к моему почтовому вагону. По взгляду Синеглазки я не мог понять, нужны ли ей вообще эти шаги. После поцелуя в ординаторской мы впервые увидели друг друга.

Я тоже не делал резких движений. Просто стоял и пялился как дурак на женщину, которая, несмотря на все, что происходило между нами, несмотря на обстоятельства, стала мне дорога. Фиксировал в памяти упрямую складку между бровей, синие глаза, особенное выражение лица. Будто это вообще реально забыть.

– Так и будешь в гляделки играть? – раздался за спиной тихий голос Карасева. Старлей, не дождавшись моего возвращения, решил проверить, что же настолько привлекло внимание напарника. – Тебя даже сопливый пацан срисует за минуту. Маячишь на самом виду.

Я молча двинул створку, закрыл ее. Затем, не говоря ни слова, вернулся в угол, который нам отвел почтовик. Сел на пол. Через пару секунд рядом пристроился Карасев.

– Красивая женщина, – выдал он после короткой паузы, – И смотрит на тебя правильно. Собираешься с этим что-то делать?

– Война закончится – тогда и поглядим, – ответил я ровным голосом.

Мишка понимающе хмыкнул.

Перейти со Скворцовой на более близкие отношения… Хотел бы я этого? Ясное дело – да! Но ей со мной связываться сейчас точно нежелательно. Контрразведка, тайные игры, охота за диверсантами, Крестовский, который ошивается где-то рядом – в любой момент это все может обернуться реальными проблемами. Лучшее, что я сейчас могу сделать для Елены Сергеевны – держаться подальше от нее.

Паровоз издал протяжный, хриплый гудок. Вагоны вздрогнули, натянулись стальные сцепки. Пол под ногами мелко завибрировал. Поезд тяжело тронулся с места, постепенно набирая ход. Мерный перестук колес слился в сплошной, оглушающий грохот.

Мы с Карасевым выждали несколько минут. Мишка сверился с часами, поднялся на ноги, закинул вещмешок на плечо. Коротко кивнул на торцевую дверь вагона. Пора.

Прошли мимо стеллажей бесшумно. Почтовик-экспедитор, который обещал ничего не видеть и не слышать, даже ухом не повел. Он реально превратился в глухую декорацию. Полностью погрузился в изучение бумаг.

Старлей отодвинул тяжелый железный засов, распахнул торцевую дверь. В лицо ударил плотный поток ветра вперемешку с угольной крошкой. Мишка достал отмычки, вручил мне вещмешок, перебрался по лязгающим железным плитам к соседнему вагону.

Замок в торцевой оказался стандартным, железнодорожным. Я не успел сосчитать до десяти, а Карась уже справился с задачей. Пара секунд – и мы перебрались в задний тамбур спецвагона.

Здесь даже воздух был другим. Вместо едкой гари и мазута – тонкий аромат табака, мастики и едва уловимый дух хорошего одеколона. Мишка осторожно приоткрыл внутреннюю дверь в коридор, замер. Щель была узкой, но я прекрасно видел из-за плеча старлея всю диспозицию.

Вагон типа СВ, переделанный под генеральский. Вместо привычных восьми купе – только пять и маленький "зал" для совещаний, прямо рядом нерабочим тамбуром, где спрятались мы.

Вдоль всего прохода – ковровая дорожка. Отлично. Она будет гасить звук шагов. На окнах – плотные синие шторы, перехваченные витыми шнурами с кистями. На стенах между окнами – зеркала в латунных оправах и фотографии с видами Крыма, оставшиеся еще с мирных времен.

Схема расположения пассажиров была ясна без лишних слов. Первое купе со стороны противоположного, рабочего тамбура скорее всего занимает проводник. Второе или третье – сопровождающий полковника, личная охрана. Четвертое открыто, оно пустое. Пятое, судя по наглухо закрытой двери, оккупировал Литвин. Литерный вагон, да еще генеральский, – это прежде всего приватность и дистанция.

Единственный часовой из комендантской роты маячил в самом конце коридора, у титана с горячей водой. Он стоял к нам спиной. Лениво пялился в окно передней тамбурной двери, подпирая плечом стену. Автомат небрежно висел на груди. Боец явно расслабился. В таком составе врагов ждать неоткуда. Кроме того, ему прекрасно известно, что нерабочий тамбур, где притаились мы с Карасем, закрыт на замок по инструкции.

– Вторая дверь от нас, по нумерации пятое, – едва слышно выдохнул Карась, не отрывая взгляда от коридора. – Литвин там. Как только заваруха начнется, охрана побежит вперед. Москвич – за ними. У нас будет секунд тридцать, чтобы попасть в купе.

Я молча кивнул.

Мы с Мишкой изначально договорились идти вдвоем. Естественно, он мог бы сделать все и один. Но тут вот какое дело. Увлеченный работой Карась может упустить момент, когда Литвин решит вернуться или охрана окажется возле купе. И тогда старлей попадет прямо в руки полковнику. Поэтому моя роль была предельно простой – прикрывать тыл, следить за тем, что происходит в тамбуре, где пацан устроит спектакль, и, если возникнет такая необходимость, сделать все, чтобы Карась ушел с бумагами. Даже если меня зажопят.

Рискованно, конечно. Но справедливо. Идея выкрасть чертежи – моя. Значит мне и подставлять шею, если что-то пойдет не так.

Мы замерли в ожидании нужного момента. Минуты тянулись мучительно долго.

И вот, наконец, началось.

Со стороны тамбура, расположенного в противоположном конце, донесся резкий звон бьющегося стекла.

Часовой дернулся, вскинул автомат, рванул вперед. Как только он выскочил в тамбур, раздался громкий визг. Причем, судя по тому, что удавалось рассмотреть через стекло тамбурной двери, боец даже не успел толком понять, какого черта происходит. Он только схватил мальца за шиворот и втянул внутрь, с площадки, а шкет уже принялся орать как резанный.