Читать книгу "ГРОЗОВАЯ ТОПЬ"

Павел Девяшин
ГРОЗОВАЯ ТОПЬ

Глава первая, в которой выясняется, что клюква – ягода смерти

Топь – место гиблое. Здесь и вода, и торф, и мох с глиной – всё сливается в вязкую, густую могилу. А губительнее всего – потребность дышать. Запаникуешь, пойдешь махать руками – и всё... Считай, конец! Болото только того и ждёт: от людской возни сил у него прибавляется втрое. Чем яростнее бьёшься, тем быстрее идешь ко дну.

Вода заполняет лёгкие, смешивается с кровью. Ни человек, ни зверь такого не вынесут. Минута, две – бац! – и сердце взрывается, как крынка на солнце. Прими, Господи, душу раба Твоего, да со святыми упокой.

Старухи рассказывают детям страшные байки, чтобы отвадить от клюквенных болот. Говорят, там живёт водяной чёрт – глаза огненные, тело покрыто рыбьей чешуёй. Встретишься с ним – пиши пропало: схватит когтистыми лапами, оплетёт плавниками и утащит в ил.

Но, слава Богу, таких несчастных находят редко. Где-нибудь в соседних имениях. А тут утонула не какая-нибудь жучка-дворняжка или корова, а целая карета – да прямо у «Грозовой топи».

Настасью пронизывал ветер, срывая шляпку с густых каштановых волос. Но девушка не отворачивалась – по лицу с изящно очерченными скулами катились слёзы. Она стояла на берегу и смотрела, как рессорная коляска медленно уходит на дно. Как на поверхности омута вздымаются и опадают пузыри, играют лунные блики.

У края болота собрались местные мужики. Матерились, крестились, чесали в затылке.

– Что скажете? – обернулась Настя. – Вытащим?

Сказала и с досады ударила кулаком по бедру. Хотели сэкономить время – а потеряли целый день! Когда ещё вытянут? Когда высохнет?

Мужики вошли в воду, сделали шаг-другой – и выскочили обратно. Карета пришла в движение, начала тонуть, словно в неё насыпали камней или сырой земли. Хорошо хоть распрягли лошадей. В эту минуту гнедые бились на берегу, нервно прядая ушами.

За спинами раздался спокойный голос:

– Куды? Не суйтесь, православные, сами сгинете.

Средь толпы вышагивал длиннобородый старец с резным посохом. Он не кричал – говорил тихо, мирно, со всем почтением.

За ним следовала веснушчатая девка в сарафане. Её волосы были заплетены в две необыкновенно густые и длинные косы.

Появление чужаков странным образом успокоило и людей, и болото. Оно словно приготовилось внимать голосу старца.

– Сколь раз предупреждал: нельзя сворачивать на третьей версте! – сказал он, останавливаясь и проводя ладонью по бороде. Из глубины всклокоченных волос немедленно отозвались колокольчики. – Кто путь сокращает, кто за клюквой гонится… У, хищная гадина... Не ягоду находит, а свою смерть.

Крестьяне невольно переглянулись.

– Прошу вас, матушка, – продолжил старец, – не позволяйте людям заходить в воду. Здесь гиблое место. Шаг-другой – и начнётся истинный Вавилон.

Настасья сделала знак: «Стоять на месте». Однако все и так притихли. Слышался взволнованный шёпот:

– Терентий Волхв это!

– Гликося, вышел к людям. Летом-то. Да ещё ночью.

– А с ним Палашка… Сызнова непутёвой достанется…

– Тихо ты! Услышит!

– Ну и пускай... Чёрт бородатый.

Никто толком не помнил, давно ли Волхв живёт на болоте. Явился невесть откуда, построил хижину. Чем промышляет? Неясно. Жжёт костры, бормочет молитвы. Кто знает, кому он их адресует – Господу или болотным духам? Сказывали, будто Терентий каждый день топит в болоте птиц да мышей. Плетёт небылицы и вообще – давно повредился рассудком.

Была у Терентия и настоящая изба. На околице, без тына и окон, но всё же человеческое жилище: с печью, лавками и соломенной периной. Он жил в ней зимой – со дня Андрея Первозванного до мясопустной субботы.

– В жизни всякого отшельника, – говорил Терентий, – самое тяжкое – забыть о людях. Посему с первым снегом возвращаюсь к очагу. Лежу на печи, жую калачи. Побуду средь сынов человеческих и сызнова становлюсь для них своим. Вновь всех люблю и в каждом вижу искру Божию.

Но всё это Настя узнала потом. А сейчас смотрела на старца с таким удивлением, с каким уважающий себя человек взирал бы на говорящего пса.

Убедившись, что никто не собирается тонуть, старец низко поклонился Анастасии Глебовне. Камыши зашелестели, скрывая его из виду, под ногами весело зачавкала грязь. Вдали зазвенели колокольчики. Девка блаженно улыбнулась и пошла следом, почти не приминая траву.

Слушая, как местные вполголоса обсуждают ушедших, Настасья пожалела, что заранее не уточнила дорогу и не знала, в какой местности находится деревня её дяди.

Что же это выходит?

Карету не спасти. Саквояж потерян. Кошель мужа с деньгами утонул. Между прочим, сто рублей! Огромная потеря.

Одно хорошо – Терентий не позволил достать карету – и тем спас жизни.

Настасья закусила губу.

Эх, Настя, Настя… Как же тебя угораздило? Во всём виновата сама! Сидела бы дома… Во что ввязалась? Не женское это дело.

Три дня они ехали по губернии: через густые леса, бескрайние ржаные и овсяные поля. Мимо проплывали городки, сёла, усадьбы. Все опрятные да чистые, будто вчера из-под кисти художника. Почтовый тракт пересекали реки, чьи пустынные берега наводили на мысль, что на много вёрст вокруг нет ни души. На редких станциях встречались трезвые смотрители. Где уж тут надеяться на свежих лошадей, когда нельзя рассчитывать и на чай-сахарок? А найдёшь матрас без клопов – считай, повезло. Вот оно, счастье…

Завтра утром они должны были прибыть в «Грозовую топь» – усадьбу дяди. Настасья, уставшая от дороги и расстроенная разлукой с мужем, велела кучеру торопиться. Обещала золотой рубль, коль доберутся до места к ночи. И вот у третьего верстового столба карета свернула с тракта да угодила в трясину.

Слава Богу, успели выскочить – и двуногие, и четвероногие. Промокли, замёрзли, но живы и почти здоровы. Пострадал лишь форейтор Стёпка – нахлебался воды до рвоты.

Можно сказать – отделался лёгким испугом.

Во что она впутала себя и остальных?

Не лучше ли сдаться? Такие испытания не для хрупких плеч. Да и что делать с платьем? Вон во что превратилось. Надо вернуться на постоялый двор, где совсем недавно наслаждались запечёнными бекасами с мальвазией… Вернуться и купить новый наряд.

Что-то скользнуло под лопатку.

Только пиявок ей не хватало! Нет… До постоялого двора далеко. Усадьба ближе. Скорее раздеться и осмотреть себя, решила Настасья. Только не здесь, не на виду, а в укромном месте. Те кусты отлично подойдут.

Под ивой сидел её спутник – Сергей Макарович Вяземский, похожий из-за белых кудрей на Купидона. Он вряд ли её увидит. Больно темно. И потом в эту минуту мужчина явно погружён в переживания. Утонул почти весь его гардероб, шутка ли?

Пальцы Настасьи потянули за деревянные пуговицы. Лунный свет коснулся её обнажённой груди, словно любовник, что впервые притронулся к девичьему телу, – робко, трепетно, но не в силах устоять перед желанием. Однако в этом прикосновении сквозила и холодная отстранённость врача, оценивающего плоть без страсти и без привязанности, – будто свет лампады над операционным столом.

Словно услышав мысли Настасьи, мужчина поднял голову. Ожидал, что она перехватит взгляд, вскрикнет или станет браниться. Но, полагая себя незамеченной, молодая женщина качнула бедрами, и платье соскользнуло с её стройных ног. Сергей Макарович забыл дышать. Перед ним осталось лишь движение – тень в свете луны.

Он испытал смешанные чувства – восхищение и стыд. Был готов отдать всё... за один-единственный поцелуй.

Мечтательно прошептал:

– Ночи созданы для любви.

Однако, если бы ночь умела слышать, на её устах появилась бы циничная усмешка. Ведь для кого-то она станет последней. Нет, не для этих двоих.

Ни она, ни он не подозревали, что ещё до рассвета здесь, на клюквенном болоте, в страшных муках погибнет человек.

Его найдут по скрюченной, покрытой тиной руке… По чёрным, словно застывшим в благословляющем жесте, пальцам.

Глава вторая, в которой срывают маски

Когда до полуночи оставалось не более четверти часа, они наконец оказались в «Грозовой топи» – старинной и богатой усадьбе.

Настасья с Сергеем Макаровичем отправились налегке. Шли, разговаривали. Из рук в руки переходила термическая фляга с кофе. Судя по нахмуренным бровям, между путниками разгорелся спор.

Время от времени Настасья Глебовна поводила плечами, проверяя, хорошо ли сидит новый наряд. Крестьянский сарафан, одолженный у супруги деревенского старосты, пришелся впору. Не образец парижской моды, но чистый, опрятный и, что самое главное, сухой.

– Вы не вооружены? Собираетесь махать кулаками? – спросила Настасья, проверяя в ридикюле американский «дерринджер». – Говорить буду я. И помните: что бы ни стряслось – не вставайте передо мной. Рискуете получить пулю.

– Пулю? – скривился Сергей Макарович. Даже при свете луны было видно, как он побледнел. – Не припомню, чтобы вы хоть словом обмолвились, что визит к вашему дяде может оказаться опасен. Разве нам понадобится оружие?

Настасья покачала головой:

– Вряд ли. Скорее осторожность, понимаете? Особый такт...

Её спутник вскинул подбородок, щелкнул пальцами.

– Не учите учёного, мадемуазель! Тонкая душевная организация – часть моей натуры. Как говорится, кто не имеет такта, тот невежда, а невежда без души – и вовсе болван.

– Это из Фонвизина? «Недоросль»? – вздохнула девушка. – Вы, господин Вяземский, актёр. И мне говорили, что первый в Приволжске. Извольте следовать плану. Помните реплики?

Сергей Макарович приосанился.

– Сделка есть сделка! – воскликнул он. – И потом, мы же договорились: обращайтесь ко мне по сценическому псевдониму – Пре-мье-ров. А что касается реплик… Кхм… Будь здрав, любезный государь, властитель сёл окрестных, душ человеческих помещик…

– Тише, – прыснула Настасья. – Разве не видите, это двор усадьбы. Со второго этажа могут наблюдать. Считайте, что мы уже за кулисами. А вот и сцена.

С этими словами девушка указала на господский дом.

Минуту спустя они, в сопровождении камердинера, вошли в вестибюль. Слуга поклонился и молча засеменил по анфиладе комнат. Настасья последовала за ним. Сергей Макарович пожал плечами и ускорил шаг.

Переступив порог столовой, Настасья с любопытством огляделась. Белёный потолок поддерживали колонны, паркет образовывал изысканный орнамент. Мастер использовал древесину дорогих и редких пород. В воздухе покачивалась люстра. Настя знала, чтобы удерживать этакий канделябр, требовалась целая система цепочек, крючков и тросов.

Камердинер указал гостям на кресла и удалился.

Вскоре в зал вошёл мужчина средних лет в шерстяном сюртуке английского кроя. На длинном, словно орлиный клюв, носу поблескивало пенсне.

Он кивнул гостям и задержал на актёре внимательный взгляд. Неужто узнал?

– Добрый вечер, милостивые государи! Ваш форейтор Степан прибыл час назад и сообщил о предстоящем визите. О дороге не спрашиваю – наслышан… Какая трагедия! Но мы живы, и ужин никто не отменял. Покорнейше прошу к столу. Мой дом – ваш дом. Не угодно ли домашнего вина? Или, может, анисовой?

Сергей Макарович оживился. Раскинув руки, словно для объятий, он пробасил:

– Будь здрав, любезный государь, властитель сёл окрестных, душ человеческих помещик…

Настасья незаметно толкнула спутника в бок и перехватила инициативу:

– Простите, Алексей Алексеевич, что мы вот так запросто. Да ещё посреди ночи. От ужина и впрямь не откажемся. Меня зовут Анастасия Глебовна, а это мой супруг – Сергей Макарович Премьеров.

– Очень приятно, дорогой Сергей Макарович, – вялая искра интереса угасла, и хозяин повернулся к даме. Понял, кто в этой паре истинный «премьер». – Отведайте, чем Бог послал. А что на дворе ночь – не извольте беспокоиться. У меня всё одно бессонница. Посидим, пригубим по бокалу. Заодно поговорим о деле. Вы же за этим явились, не так ли?

На ужин – или как назвать приём пищи в полночь? – подали каплуна с подливой из рыжиков и пирожки-трюфели с печеночной начинкой. Блюда оказались холодными, это немного испортило впечатление. Однако вино было выше всяческих похвал. Хозяин не пожелал будить слуг и лично следил, чтобы тарелки и бокалы гостей не пустовали.

– Ну что ж, – молвил Алексей Алексеевич, утирая маслянистые губы, – как вам сии места? Не правда ли, чудесны? Не пора ли обсудить стоимость покупки?

Настасья отняла руку от бокала и хотела что-то ответить, но актёр её опередил:

– Признаюсь, я – городской житель. Покидая цивилизованные края, ожидал найти здесь мошкару и непролазную грязь, а вместо этого… – Он повёл рукой. – Ваша усадьба, пожалуй, самая европейская среди уездного захолустья. Так сказать, наиболее комфортабельная берлога в медвежьем углу! А что говорить про дом… Истинный шедевр зодчества. Такой не стыдно купить. Что, голубушка, совьём здесь семейное гнездо? Сколько вы просите, сударь?

Хозяин не ответил. Он разглядывал девушку сквозь пенсне с таким выражением, словно стёклышки причиняли ему боль.

Настасья Глебовна сказала:

– О цене поговорим позже. Вы спросили, Алексей Алексеевич, как нам эти места? Ваше имение находится в отдалении от почтовых трактов и речных путей. Увы, мне не удалось найти о нём сведений даже в путеводителе господина Кудрина. В этом уезде газет пока не печатают, и узнать о «Грозовой топи» другим способом невозможно.

Девушка говорила, а Сергей Макарович, чуть захмелев, смотрел на её белую шею, любовался изящными прядями. Отправив в рот очередной рыжик, он поёрзал на стуле.

Настя слегка порозовела и действительно была чудо как хороша. Однако второй мужчина смотрел на неё без всякого обожания.

Слушая географическую лекцию, он с каждой минутой хмурился.

– А впрочем, – рассмеялась Настасья с нарочито простодушным видом, – какое это имеет значение. Напротив. Чем дальше от городов – тем лучше!.. Тишь да гладь, да Божья благодать.

Сглупила, сглупила… Нельзя было давать ему почувствовать, что я умнее. Теперь насторожится.

– Вы правы, сударыня! – кивнул хозяин и принялся перечислять прочие достоинства «Грозовой топи» с усердием конокрада.

Актёр осушил очередной бокал и жестом, подобным тому, которым царь Давид в нашумевшей театральной постановке прерывал спор матерей, остановил говорящего:

– Акры, речки, рожь, пшеница, мельницы, два смычка гончих – всё это, конечно, прекрасно, милостивый государь, но сколько душ вы готовы уступить? Где ваши крепостные? Мы никого не встретили, кроме камердинера. Кстати, удовлетворите моё любопытство – он что, у вас немой?

– Оставь, Серёжа! – Девушка замахала салфеткой. – Это, в конце концов, невежливо. Алексей Алексеевич, мы покупаем сей чудесный дом. Найдётся ли у вас купчая?

Это было немного прямолинейно, но выбора не оставалось. Актёр слишком вжился в роль и в любую минуту мог всё напортить.

Хозяин сдёрнул пенсне.

– Разумеется, мадам. Коль не терпится, я сейчас же схожу в кабинет и принесу необходимые документы.

– Я предпочитаю вести дела именно там, в кабинете, – вдруг заупрямилась Настасья, – пусть муж насладится вашими замечательными трюфелями. А мы покамест подпишем бумаги.

Сергею Макаровичу вдруг стало не по себе. Казалось, воздух трещит от напряжения, словно до предела натянутая скатерть.

Алексей Алексеевич поправил галстук-бабочку и направился к окну.

– Жарко... – пробормотал он, открывая задвижку. – Что за душная ночь.

– Стой, негодяй! Ни шагу! – воскликнула Настя и направила на хозяина свой маленький пистолет.

Поздно.

Мужчина резко толкнул раму – подоконник затрещал под его весом. Штора вместе с карнизом рухнула на пол, и через мгновение фигура в английском сюртуке растворилась во мраке.

Девушка поспешила следом. Сергей Макарович за ней. Поначалу он держался вплотную, но вскоре расстояние увеличилось вдвое, а затем и втрое.

Усадебный двор остался позади.

Окна дома и фонари хозяйственных построек скрылись в предрассветном тумане. Ветки орешника и ракиты больно хлестали по лицу. Под ногами хлюпала вода.

Начинались знаменитые топи.

Настасья остановилась, сжимая в руке «дерринджер», и нажала на спуск. Выстрел! Звук был похож на хлопок ладонями, затянутыми в лайковые перчатки.

– Мимо… – с досадой крикнул Сергей Макарович, едва не угодив под пулю. Отшатнулся, держась за бока.

– С ума сошли? Говорила же – не лезьте! И потом, я не собиралась ни в кого попадать. Это был призыв к капитуляции…

– К капитуляции? – скривился актёр и вдруг замер. – Постойте… Куда он делся?

И действительно, лес словно замер.

Ветер гонял рябь по водной глади. До слуха доносился только шелест камышей.

Беглеца нашли к утру – по скрюченной руке. Алексей Алексеевич утонул.

Тело застыло у самой поверхности. Первые солнечные лучи падали на лицо, отчего оно походило на белую сахарную голову с выщербленными глазами и ртом. Казалось, её окунули в молоко и оставили сушиться на чёрной столешнице.

Этот человек был мошенником. Пойманный с поличным, он пытался скрыться – и сгинул. Или, как выразился поэтичный Премьеров, угодил браконьер да в собственный капкан.

– Пойдёмте, Сергей Макарович, сделка отменяется, – сказала Настасья Глебовна. Она повернулась и зашагала к дому.

Вернувшись в столовую, села за стол. По щекам катились слёзы.

Скоро с охоты вернётся дядя – истинный владелец усадьбы. Как объяснить ему, что произошло, и к чему этот маскарад?

Неплохо бы найти чернила и бумагу. Написать учителю. Да, непременно написать…

За спиной раздался сочувственный голос актёра:

– Не стоит плакать, Настасья Глебовна.

Подняв покрасневшие глаза, она только сейчас поняла, что так и не выпустила из руки пистолет.

Всхлипнув, обвела комнату грозным взглядом, пытаясь найти корень всех бед – и направить пулю прямо в него.

Глава третья, в которой нет ничего, кроме писем

ПИСЬМО ПОЛИКАРПОВА

Мая 9-го.

Бесценная моя Анастасия Глебовна!

Дальше писать о погодах и службах стало решительно невозможно, потому как в вашей жизни наметился коренной перелом. Всё, милая! Настала пора. Поверьте старому ищейке.

Посему не сердитесь, что я тотчас перейду к делу.

Доложу я вам, Анастасия Глебовна, что после вашего последнего письма спал я ночь отнюдь не добрым порядком, до рассвета глаз не сомкнул. А ведь мне с утра в должность…

Вы писали, ангельчик, что тревожитесь за вашего дядюшку Цаплина Александра Митрофановича – приволжского помещика. Дескать, в письмах к вам его степенство жалуется на отсутствие денег. Хозяйство цветет как никогда, новый управляющий кончил академию и дело свое знает, ржи да овсы произрастают исправно, но… нет прибыли. Одни убытки! Не успеешь оглянуться, как придет зима, а мужиков нечем кормить.

Тут я понял, что к чему. Однако заставил себя успокоиться и дочитать ваше послание до конца. Ох и тяжко мне ныне с бумагами. Подводят старика глаза. Было время, когда глядел на версту вперед, дорогая моя. Старость – не радость! Теперь всё видится размытым. Поработаешь вечером при свечах, так наутро краснеют глаза, а слёзы текут так, что неловко перед подчиненными. А ваш покорный слуга все-таки уездный исправник!..

Но да я отвлекся…

Читаю дальше и понимаю, что и вы, Анастасия Глебовна, всё уже разгадали. Сами же пишете, мол, удивляется дядя, вернувшись с охоты, что всякий раз в кабинете находятся странные вещи: чья-то табакерка или позабытое пенсне. Барин таких не помнит, а спрашивать дворню глупо. Управляющий лишь пожимает плечами.

Словом, ясно – он-то и есть мошенник. Учен математике и прочим наукам, владеет ораторским искусством и на службе дай Бог скоро полгодика… Иуда задумал продать усадьбу вашего дяди, ведя от его имени переписку с господами из дальних губерний. С теми, кто не знает Цаплина в лицо. Оттого всякий раз во время отлучек барина в «Грозовую топь» приезжают покупатели, торгуются. Одно хорошо, управляющий оказался больно жаден и заламывает непомерную цену.

Простите, но скажу твердо: отправляйтесь туда и разоблачите преступника! Спросите у дяди, когда он намерен охотиться, и, притворившись покупателем, езжайте в имение. Рядитесь с негодяем и настаивайте на подписании купчей. Она-то, милая моя, и станет вашим доказательством в любом уездном суде.

Что вам чахнуть в четырех стенах? Вы, друг мой, утверждаете, что замужней женщине не к лицу играть в сыщика. Оно, конечно, правильно и разумно. Супруг дан самим Господом-Богом, и его нужно слушать. Конечно, ваш Матюша – самый приличный мужчина из всех, кого я знаю. Но не во всем должно следовать мужниной воле… Вспомните, как вы позволили ему выбрать занавески на окна! Те, с маками! Сами же писали, сколь они вас раздражают. А ему, поверьте, всё едино. Обрадуется, если вы их снимете и велите повесить другие. Послушайте пусть старого, но... мужчину.

Знаю, дорогая, что вас беспокоит. Вы часто писали о матери. В том или ином контексте, но Антон Поликарпов восстановил картину, и теперь ему ведомы призраки прошлого.

Поправьте, если ошибаюсь, но когда ваша матушка была беременна, доктора решили, что роды опасны. Отец поддержал это мнение и умолял супругу прервать срок. Она и слушать не стала…

К моей глубочайшей скорби, ребёнка не спасли. Вы были маленькой девочкой и прочно усвоили: мужчину – мужа или отца – надлежит слушать. Не перечить даже в мелочах. Не женское это дело – идти против мужского слова.

Но вы, дорогая, живёте в иное время. Ваш муж – добрый и заботливый человек, он не воспрепятствует благородному порыву. Испросите благословения и отправляйтесь в «Грозовую топь». Сделайте доброе дело!

У вас, Анастасия Глебовна, настоящий аналитический талант. Не зарывайте его в землю.

А если угодно, поведаю историйку из своей должности. Это вам добрый пример.

Про подвиг Дуняши – служанки курганского городничего – вы, конечно, не слыхали. В прошлом году история о том, как самоотверженная служанка спасла своего господина от яда, наделала много шума.

Уездный купец по фамилии Лысенко просил о беспошлинной торговле пенькой (той, что замачивается в Бретани и славится мягким конопляным волокном), но получил отказ. Что-то у него не вышло: то ли перешел дорогу высокому начальству, то ли не смазал нужные шестеренки. В итоге возненавидел городничего до безумия – не в метафорическом, а сугубо врачебном смысле. Тронувшись умом, решил втереться к обидчику в доверие. Что ни день таскался в присутствие пить чай. Болтал о керосине, спичках и ценах на дрова, травил байки, а сам неприметно подсыпал курганскому властителю в самовар долгоиграющей отравы. Она не убивала сразу, а имела, как принято говорить в криминалистике, накопительный эффект. Дуняша – до чего умная девка! – разгадала каверзу и, конечно, обо всем поведала господину, но тот не поверил. Решил, дуре примерещилось. И что вы думаете, друг мой? Дуняша не отступилась, стала пить чай. Ее худосочную отрава проняла быстрее, и бедняжка околела в страшных муках.

В связи с сим прискорбным поворотом событий губернский художник написал картину. На ней разгневанный городничий, уподобленный Ивану Грозному, велит заковать отравителя в цепи. Купец стоит на коленях с опущенной головой подле бездыханной и верной Дуняши. Полотно сторговали на петербургском аукционе крупному газетному издателю. За три сотни!

В действительности Лысенко застрелился. Не удивляйтесь, милая. Давно замечено, что отъявленные негодяи при малейшем затруднении склонны хвататься за револьвер.

Как бы то ни было, слава неподкупного и принципиального городничего распространилась на весь уезд, и вскоре его превосходительство назначили губернатором Тобольской губернии. Хотя… Раскрыть преступление после того, как оно стало очевидным, заслуга, прямо скажем, невеликая. Любой дурак бы смог.

Это я вот к чему: следует, подобно Дуняше, всякому из нас, человеков, стоять на своем. Не малодушничай, не пасуй перед трудностями, и воздастся. Непременно воздастся, милая моя!

Я своего мнения не переменю. Собирайтесь в путь-дорогу, Анастасия Глебовна. Прижмите мерзавца к ногтю. Однако вот вам совет: оставьте Матюшу дома. Уж больно он бесхитростный человек, хоть и кровь Моисеева… Но нельзя и без мужа, мошенник вмиг вас раскусит. Тогда что? Наймите, ангельчик, в каком из театров актера поавантажнее, назовите супругом. Единственно для прикрытия! Сделайте милость, не побрезгуйте советом. Отнеситесь к сей маленькой лжи сугубо профессионально.

Засим прощайте, дружочек! Расписался я вам чуть не на пяти листах, а старику давно пора на боковую. Целую ручку, дорогая, и пребываю

вашим покорнейшим слугою и вернейшим соратником

Антоном Поликарповым.

P. S. Вы утверждаете, Анастасия Глебовна, что вашему мужу нужна тихая, покорная овца, а не норовистая кобыла. Но подумайте, кому нужна кобыла, что мнит себя овцой?

Засим прощайте, друг мой.

ПИСЬМО НАСТАСЬИ

(писанное в первую ночь по прибытию в «Грозовую топь»)

Июля 7-го.

Милостивый государь, Антон Никодимович!

Не знаю, как рассказать, чем всё обернулось… Клянусь, добрый Антон Никодимович, я честно пыталась следовать вашим советам. Знаю, чего они вам стоят, каких внутренних сил, знаю, как переживаете за меня. Сколько раз писала, чтобы берегли здоровье и нервы; что я не в силах воздать за ту заботу, которой вы окружили меня.

Всё прошло как предсказывали. Желая предупредить мошенника, направила в усадьбу форейтора Степана. Управляющий убедился, что не привлечет внимания настоящих слуг, предстал липовым камердинером и провел нас в залу. После, переодевшись в цивильное, встретил в образе помещика.

Действуя по психологической методе (помните, учили меня, Антон Никодимович?), я свела дистанцию меж своим твердым намерением купить усадьбу и алчностью управляющего до минимальной. Однако проявила чрезмерную непреклонность в вопросе о подписании купчей. Передавила!.. Негодяй что-то заподозрил и прыгнул в окно.

Божечки, пишу, а сама плачу! Ах, Антон Никодимович, простите за слезные капли на бумаге… Он утонул! Погиб, понимаете? Так испугался возмездия, что бежал в топи. Не разбирая пути, в кромешной тьме…

Теперь в спину будут тыкать пальцами. На этот жест нельзя отвечать, потому что он справедлив, и нельзя не отвечать, потому что слуга закона имеет обязанности перед обществом, и в произошедшем нет моей вины. Или всё-таки есть?

Что будет дальше? Какова моя судьба? Вперед и посмотреть страшно. Следовать ли пути, что вы пророчите мне?

Достойно ли из благородных побуждений прибегать ко лжи? Привлекать к этому других? Еще вчера, да что там – утром, – я была уверена в правоте. Но смерть – убедительнейший из аргументов. То, что случилось, едва ли несчастный случай. Сие – подлинная трагедия.

У всех наступает миг, когда чувствуешь: так более продолжаться не может. Ныне придется поссориться с вами, Антон Никодимович…

Вы пишете и советуете преступить убеждения – выйти из тени супруга! Однако упорно держитесь собственных правил: не позволяете себе даже сойти с крыльца, не облачившись в шелковые сорочки да сюртуки, со свежей розою в бутоньерке и симметрично завитыми усами…

Нет, добрейший Антон Никодимович, я не стану распутывать преступлений. В России – самой передовой стране – женщине нет места среди мужчин. Дождусь, пока с охоты вернется дядюшка, всё ему поведаю, с недельку погощу и… назад, к мужу. Отныне Матюша составит всю мою жизнь, весь мой интерес.

Знаете, сейчас приняла решение – и сразу легче!

Я словно находилась в театральном партере с двумя сценами, и на каждой давали свое представление. Какую пьесу смотреть?

Слыхали, милостивый государь, выражение о меньшем зле? Время опустить занавес на той сцене, где действие причиняет боль не только мне… Пусть речь идет о жизни преступников. Однако и они люди.

«Буду искать другое решение», – вывожу последнюю строку, а свечи давно погасли. Комнату заливают рассветные лучи. Вот оно – утро нового дня. Моей новой, лишенной тревог жизни.

Письмо вас непременно взволнует, Антон Никодимович, но обещайте, учитель, что сегодня ляжете раньше; сами жалуетесь на глаза.

Ну, прощайте. Сегодня и смерть, и необратимость, и тоска! Знать, уж день такой! Прощайте.

Ваша

Настасья.