Читать книгу "ГРОЗОВАЯ ТОПЬ"

Глава четвертая, в которой появляется муж науки

Николай Алексеевич Воронин, судовой врач, офицер лейб-гвардейского экипажа, ехал через луг. Он был в косоворотке и ситцевой фуражке, словно самый обыкновенный рыбак.

Английская коляска, скрипя и прыгая на ухабах, битый час не могла доставить его к болоту. Туда, где водились самые крупные пиявки в уезде. Если говорить по-научному – hirudinea maxima.

Это был стройный мужчина сорока двух лет с внимательным взглядом вечно прищуренных глаз. Его длинные, до плеч, волосы имели тёмный каштановый оттенок. Однако с прошлого года в них кое-где искрились седые нити, словно мастерица-жизнь украсила пряжу серебром. В уголках губ и на лбу залегли морщины, какие бывают у военных или чиновников. У мужчин, привыкших сосредоточенно и подолгу хмуриться.

Николай Алексеевич обладал воинским званием и офицерской выправкой, однако считал себя не солдатом, а учёным и отдавал всё свободное время науке.

Вот и сейчас он правил упряжку к знаменитой трясине, дабы раздобыть пару-тройку пиявок. А лучше – дюжину.

Конечно, не ради кровопускания из тех частей тела, куда не дотянется скальпель (дёсен или срамных мест), а исключительно в научных целях.

Воронин знал: современная медицина отказалась от учения «дурной крови», согласно которому все болезни происходят от гнилого человеческого сока. Однако знал и другое. Пиявки понижают свёртываемость. Это наблюдение он сделал, когда был ассистентом у профессора Левина.

Сегодня выпала возможность во всём обстоятельно разобраться.

Не из пустого любопытства, а в поисках ключа к болезни. И пусть нынешние врачи считают пиявок пережитком, Воронин верил: природа не ошибается. Она только притворяется мёртвой, но внутри таится лекарство.

Пиявки… Что за прелесть!..

Знай прописывай их пациентам с тромбозом! Пареная репка и то мудренее…

Шелестела листва, летнее солнце выбивало из трав изумрудные искры. Однако сельский пейзаж Воронина не радовал.

На душе, в существование которой он не очень-то верил, скребли кошки. Стоило отвлечься – и горло вновь стискивал спазм. Перед мысленным взором вставал отделанный красным деревом зал.

Вот он, как наяву.

На трибунах собрались джентльмены во фраках. В пламени свечей кружится калейдоскоп бокалов, пенсне и сигар. Всюду табачный дым. Слышится смех и приветственные речи. Да лай собак за окном.

Петербургское научное общество!

Членство в нём было целью последних десяти лет Николая Алексеевича. Но всё это в прошлом…

В тот мартовский день, когда на повестке двенадцатого съезда стоял вопрос о принятии нового кандидата, Воронин навсегда распрощался с мечтой. Он помнил каждую деталь. Рад бы забыть, но…

С появлением председателя – Платона Степановича Голенищева-Аминева – шум в зале стих. Помнится, в тот миг, словно по волшебству, захлопали форточки, комната наполнилась свежестью ранней весны. Высокий и сухопарый мужчина двигался сквозь толпу, словно английский ледокол. Он не улыбался, не отвечал на приветствия и не пожимал протянутых рук. Шёл через зал, звеня драгунскими шпорами, которые носил постоянно – даже когда не был в мундире. Отсюда и прозвище – Есаул.

Там, где он проходил, становилось тихо. Лишь за окном не унимались собаки – им, слава Богу, чинопочитание не к лицу. Пардон – не к морде.

Приговор прозвучал в начале пространной речи. Есаул был резок. Слова гремели, как команды: «Эскадрон! Шашки наголо! Рысью марш!»

Воронина не приняли в сообщество по надуманной причине. Он, видите ли, не годился на роль учёного, поскольку… был холостяком.

Девушка, для которой он месяц назад купил кольцо, ушла. Её можно понять. Николай Алексеевич находил время для всего на свете: изучал медицинские трактаты, смешивал порошки, препарировал лягушек...

Был занят с утра и до вечера.

В ежедневнике не нашлось места лишь для неё – живой и весёлой. Если Воронина и занимали цветы да столь любимые девицами ягоды, то исключительно с точки зрения тычинок и пестиков.

Верно говорят, беда не ходит одна.

Услышав очередной отказ, Николай Алексеевич не дрогнул. Не выказал разочарования – хотя чувствовал себя так, словно его отделали дубиной. Или, выражаясь по-военному, протащили через десяток шпицрутенов.

Он, посвятивший жизнь науке, ощущал себя пустым, как треснувший кувшин, из которого капля за каплей вытекла вода.

Приговор грянул едва ли не сразу, но председатель говорил добрую четверть часа.

Воронин морщился. Главное сказано – к чему тратить слова? Но стоило ему погрузиться в собственные мысли и перестать слушать – немедленно раздавался звон шпор, и отвергнутый соискатель вспоминал, где он и что происходит. Проклятье! Испанская гаррота и та милосерднее…

В заключение Есаул пожал плечами:

– Извините, господин Воронин, однако устав строг. Третий параграф «Об основательности» запрещает соискателю без должного семейного положения вступать в общество. Так предписывают соображения морали.

В зале раздались одобрительные возгласы. Кто-то громко прочистил горло, иные аплодировали.

– Однако… – сказал Есаул и как бы в задумчивости подкрутил ус. За окном особенно громко залаяли собаки. – Да кто-нибудь отравите уже этих шавок. Так о чём я?.. Мы готовы – и думаю, все с этим согласны – сделать исключение. Пересмотрим прошение, скажем, через год. С одним условием.

Он сделал паузу и оглядел зал, приглашая собравшихся разделить благую идею. Стало тихо. Умолкли даже собаки.

– Предоставьте научному совету доказательства помолвки. Не хмурьтесь, Воронин. Вам отлично известно, как заручиться благосклонностью дамы. Тем паче это не представляет проблемы для человека со столь звучной фамилией, обладателя завидных капиталов и протекций в обеих столицах.

«Ах вот как! – скривился Николай Алексеевич. – Стало быть, любовь и брак у вас, высокие моралисты, возможны на коммерческой основе?»

Конечно, с иной девушкой можно и договориться. Но как долго горячее сердце выдержит игру в неправду? В романтических делах консенсус, другими словами – «рацио», – инструмент негодный. Пусть даже и подкреплённый деньгами. Крепкий брак по расчёту невозможен. Лишь любовь является надёжным соединительным материалом. Создавать семью без неё – всё равно что колотить забор без гвоздей и брать с досок честное слово, что они не отвалятся.

– Итак? – молвил Есаул. – Что вы намерены делать?

– Да вот думаю наведаться в «Грозовую топь».

С этими словами Николай Алексеевич покинул зал.

Членам клуба осталось лишь глазеть ему вслед. Постояли некоторое время, на все лады повторяя загадочные слова, и стали расходиться.

Вспоминая об этом, Николай Алексеевич сорвал ситцевую фуражку и в сердцах швырнул на сиденье. Не будет он – человек чести – плести интриги и обманывать. Вы, господа-учёные, не узурпировали науку. К ней можно и должно прийти иначе.

Однажды кумир Воронина – профессор Петербургского университета по кафедре анатомии, махнув «Шустовского», сказал:

– Обязанность всякого приличного человека – оставить после себя нечто стоящее. Большинство делает ставку на детей, однако дураку ясно – сие битая карта. Или, выражаясь языком коммерции, неосновательная инвестиция. Отпрыски могут вырасти и стать негодяями, пьяницами… А что стократ ужаснее – не вырасти вовсе. Увы, юноша, сами знаете, какова нынче детская смертность. Нет, семья – худое подспорье. Добиться благих результатов всяк обязан исходя из личного призвания. Художник – написать картину, поэт – оду, а врач… Врач должен сделать медицинское открытие. На худой конец, излечить как можно больше пациентов. Кровь и пот – вот ваше оружие.

В эту минуту крови, положим, Воронин не лил, но пота было хоть отбавляй. Под рубашкой бежали ручьи. Муж науки вздёрнул подбородок. Какие бы препятствия ни ждали на пути, он оставит после себя добрую память и, главное, пользу.

За тем и прибыли-с.

Осталась самая малость – найти этих чёртовых пиявок.

Просёлочная дорога, вопреки ожиданиям, вывела не к болоту, а на широкий луг. Николай Алексеевич приложил ладонь ко лбу. Кто это там машет косами? Дед, три здоровенных мужика (судя по одинаковым квадратным лицам и надбровным дугам – братья), пять баб и целая гурьба детей, младшие из которых бегали в рубашках – без штанов.

Поравнявшись с ними, Воронин натянул поводья.

Незнакомец – без головного убора, с идеально прямой осанкой – выглядел настолько необычно, что крестьяне бросили работу и уставились на него: кто с любопытством, а кто с нескрываемой тревогой. Подъехавший походил на мужика, но держался барином.

– Здравствуй, отец! – улыбнулся Воронин, смахивая рукавом капли со лба. – Бог в помощь. Где тут у вас болото?

Дед вскинул клочковатую бороду, и Николай Алексеевич наткнулся на взгляд мутных от катаракты глаз.

– Что вас всех туда манит-то? Кто с сачком, а кто с мерилом. Всё спрашивал, глыбко-нет… Ищут, ищут, а нам тута жить.

– Прошу прощения?

– Болото, барин, тут недалече. Вся наша жизнь – почитай болото… Ага. Вона как вертимся, чтобы концы с концами свести. Ужами, значит, гадюками. Не гневись, барин, не могу я те даже отрока дать. Надо косить, пока не жарко. Ты вот что: поворачивай телегу и поезжай к тому вон леску. Ишь вдалеке? Ага. Там и болото и есть. За ним, значит, за лесочком-то. Ага. Уразумел?

– Ага, – кивнул Воронин, поворачивая «эгоистку».

Солнце с подлостью битого каторжника швырнуло в глаза россыпь зайчиков. По спине текли уже не ручьи, а целые реки.

Искомое болото, по заверениям деда, что по скользкости и впрямь не уступал ужу, было всего в паре вёрст.

Однако с таким же успехом оно могло располагаться за океаном, в американских штатах. Николай Алексеевич пошатывался от жары. Время потрачено зря.

Он задумался: не повернуть ли обратно? Покачав головой, направил коляску, куда указал дед.

– Из-за меня мы заблудились, старина, – сказал он коню. – И сейчас, и вообще. Мы по уши... в том, во что приличные люди обычно не наступают. И не надо фыркать! Ни твоё осуждение, ни мой сарказм не вытащат нас из этой катавасии.

Конь навострил уши. Сквозь стук копыт и скрип колёс доносился щебет степной пустельги:

– Фьюить... фьюить…

Глава пятая, в которой высшие материи пасуют перед бренными нуждами

Варя резко дёрнулась, стул скрипнул под ней, и девушка едва не рухнула на пол. «Не слишком ли наиграно?» – мелькнуло в голове. Но нет, в самый раз: нужно, чтобы баба Люда поверила – спиритический сеанс провалился.

Не видать ей покойного мужа как своих ушей. Однако неудачный обряд – не повод оставаться без оплаты. Придётся просительнице раскошелиться. И весьма кстати… Время платить оброк.

Напротив Вари сидела повитуха из соседней деревни. Ждала признания от покойного мужа: «Куда, ирод, сунул алтын?!»

Варя взглянула на неё из-под ресниц. Баба Люда сплела пальцы с такой силой, что побелели костяшки. Любопытно, дышит ли?

Что ж, спектакль продолжается…

На лице лже-ворожеи мелькнула тень. Тонкие чувственные губы плотно сжались. Из груди вырвался сдавленный хрип, щёки побледнели – казалось, по ним вот-вот скатятся слёзы.

– Это что? Опять не вышло? – заворчала повитуха. – Зря, значит, наливку несла? На что она, если дролечка не пришёл?

– А как иначе прогнать посторонние запахи? – Варя развела руками. – Я ж объясняла: запахи сплетаются, как нити ткут полотно всего сущего – и видимого, и незримого. Всяк знает, что мертвеца на этот свет тянет именно запах. Он, словно кот, играет с клубком. Без обоняния духа не вызвать. Для обычного человека нос – не главное, а для ворожеи – первое дело.

Для мистических обрядов известная на всю «Грозовую топь» колдунья использовала глоток наливки или вина.

– Что-то я не пойму, – перекрестилась баба Люда. – Они что, пьяницы?

– Кто? – девушка вскинула брови и выпрямилась, забыв, что должна изображать усталость.

Просительница перешла на шёпот:

– Покойнички, Варь!.. Летят на запах зелья, как разбойники на клич Кудеяра. Ты их хоть видишь?.. Страшно, наверное?

Ворожея скрыла улыбку.

– Души умерших – не страшилы на огороде, а я – не ворона. Видеть не вижу, но чувствую.

– А мой чего не пришёл? Шалит! – не унималась гостья, злясь на покойного мужа.

– Порой и живым-то нечего друг другу сказать… – ворожея сверкнула зелёными глазами. – Баба Люда, признайся, ела ты сегодня чеснок?

Женщина осторожно кивнула. Платок сполз на глаза.

– Откуда знаешь, девонька?

– Да или нет?

– Ну был грех… И что?

Варя подавила зевок, а вслух сказала:

– А то, что чеснок ворожбу губит! Иль не слыхала?

Вздыхая и охая, повитуха развернула куль с приготовленной платой.

– Приходи в другой раз, – бросила Варя, ловко подхватывая гривенник. Дело сделано. Заработала высшими материями – на бренные нужды.

Прежде чем положить деньги в шкатулку, задержалась у ведра с водой. Был у неё такой обычай – после обряда любоваться отражением. Зря что ли подводила глаза угольком, зря причесывалась? Рыжие волосы спадали на спину, холодный взгляд и выразительные брови придавали лицу строгость.

За окном раздалось громкое:

– Апчхи!..

Варя раздвинула занавески и увидела, что по заросшей тропинке вышагивает Антип Силантьевич – деревенский староста. Пусть приходит, нынче можно.

Дед, чью макушку когда-то венчала копна чёрных волос, а теперь – выгоревший пучок соломы, то и дело прикладывал платок к сливоподобному носу. Неужто сызнова захворал?

Нет, Варя не боялась заразиться – она никогда не болела, – гораздо хуже не заплатить оброк! То-то было бы крику, то-то Антип Силантьевич осерчал бы.

Слава Богу, в этот раз деньги собраны. Лежат в шкатулке, ждут часа.

Варя, будучи крепостной, принадлежала барину Цаплину, человеку доброму и прогрессивному. Он предоставил людям выбор: хочешь – отрабатывай барщину, а нет – плати оброк, по шести целковых с души.

В семье Зотовых был только один мужчина – трёхлетний Павлуша, сын сестры. Однако староста не делал поблажек: мальчишка, дескать, мал, но всё же мужчина – извольте платить. Порядок есть порядок.

Некоторые, отрабатывая урок, уезжали в города – трудились на мануфактурах, строили дома, промышляли извозом. Варя выбрала своё: помогала людям ворожбой. И, само собой, лукавила. Но, по совести говоря, не выдумывала ничего особо крамольного и не брала втридорога. Всем ведь нужно жить. Любить и мечтать.

Мечтала и Варя.

В глубине души тлели грёзы о пароходной палубе и кружевном зонтике… Эх, катить бы сейчас по матушке-Волге!

Однако реальность требовала денег – оброк ждать не будет.

Варя вздохнула. Сейчас вручит старосте положенное и всё… Девушка машинально поправила волосы и достала из сундука шкатулку. Щёлк! Расписная крышка откинулась – и…

Варя отпрянула: она будто не шкатулку открыла, а крышку гроба – и теперь падала в чёрную бездну. Взгляд метался по пустому дну. Куда? Куда подевались деньги?!

Агафья!.. Теперь ясно, отчего сестрица отправилась на ярмарку с таким масляным лицом.

В дверь постучали – тихо, почти ласково. Заскрипели петли, и на пороге возник Антип Силантьевич. Вежливо поклонился.

– Здравствуй, Варвара!

На губах старосты играла улыбка. В эту минуту он походил на лису, что пробралась в курятник и уже примеривалась, какую курицу схватить первой.

Глава шестая, в которой Варя теряет ассигнации, но обретает нечто большее

Июльские дни длинны, но не бесконечны. Солнце медленно клонилось к закату. Небо стало серо-жёлтым – предвечерне тоскливым. В такие минуты сердце не находит себе места. Хочется либо бежать, не разбирая пути, либо броситься в чьи-то объятия.

А лучше – кого-нибудь придушить. Сразу полегчает.

Ступая по безлюдной дорожке, Варя ускорила шаг. Впереди маячил лес. Гнев закипал в груди, пузырясь, словно болотная жижа в грозу.

Спасибо тебе, Агафья, ненаглядная сестрица…

Без спроса взять из шкатулки всё, что накопили на оброк, и купить на ярмарке… плат! А ещё там были деньги на муку, соль, хлеб, квас…

Тьфу!..

А Цаплину чем поклонимся? Что будем есть? Засолим разноцветную оренбургскую пакость и станем жевать вместо краюшки?

Хрустнули кулаки. На ладонях остались полумесяцы от ногтей. Но Варя не чувствовала боли.

Четверть часа назад она едва не выдрала сестре волосы. Вот было бы смеху! Что бы люди сказали? Ворожея, мол, спятила. Или того хуже – никакая она не ведьма, а самая обычная баба. Завидует чужим обновкам. Вон как сестру «уважила».

Девушка уходила от села всё дальше. В голове прокручивался тягостный разговор.

– Ты, Варь, мала ещё сестру лаять, – Агафья и не думала раскаиваться, на лице играла улыбка. – Я, между прочим, для всех стараюсь. Кто к тебе народ созывает? Кто просит, чтоб за гаданием обращались?

Варя не ответила. Её захлестнул жар, какой бывает в бане, если плеснуть на каменку.

Агафья истолковала молчание по-своему.

– То-то! Куда без меня… Встречают, Варюш, по одёжке. Никто не станет слушать бабу в обносках. А в платке: другое дело. Красота! Сразу видно приличную барышню… Таким от людей доверие.

Варя наконец обрела дар речи.

– Встречают, может, и по одёжке, а провожают по уму! Стоит тебе рот открыть, дура… Люди разбегаются, словно куры от тарантаса.

Сестра отмахнулась. В голосе звучала усмешка:

– Пристала тебе охота бузить из-за шести целковых.

– Сделаем вот что, – Варя не говорила, а шипела. Так страшно, что прохожие невольно глядели под ноги – нет ли гадюки. – Пойдёшь туда, где взяла, да вернёшь обратно!

Казалось, небо вот-вот рухнет на землю, а ветер, проникшись торжеством старозаветного гнева, принесёт полчища саранчи. Но Агафья не испугалась. Её пальцы обхватили тонкое запястье сестры, и Варина кожа вспыхнула огнём.

– Будь по-твоему. Но сперва подумай, что с тобой станет? Без просителей-то… Соберёшь котомку и поплывёшь по Волге-матушке на этой твоей щепке с паровой механизмой? Ой, вряд ли! Цаплин тебя вмиг соседу продаст. Или племяннице подарит – Настасье Глебовне. А чего это у нас подбородок запрыгал? Что зубы клацают?

Варя прикусила нижнюю губу. Сильно. До крови.

Повернулась, ноги сами понесли её прочь.

Ярмарка осталась позади. Мысли путались, голые пятки сверкали на вечернем солнце, оставляя следы в дорожной пыли. В ноздри ударил знакомый смрад… Государыня-топь.

Варя остановилась, чтобы перевести дух. Гнев понемногу стихал. Душа покрылась изморозью, словно вода в корыте, что забыли во дворе в зимнюю ночь.

– Тьфу ты, – выдохнула девушка. – Свяжись с дурой…

Раздался стук копыт. Варя подняла голову.

Из-за опушки, со стороны покоса, вылетела английская эгоистка – новомодная одноместная коляска.

В упряжке был всего один конь. На голове у возницы – запылённая фуражка, волосы до плеч. Он мог показаться былинным героем, однако в руке держал не копьё и не палицу – куда там! – обыкновенный сачок.

Варя невольно улыбнулась. Что за поворот судьбы? Впрочем, ей ли не знать, что судьба посылает именно таких гонцов. С выпученными глазами и сачком для ловли стрекоз.

– На охоту собрались, барин? – поклонилась Варя, не скрывая ехидства. – На крупного зверя?

– Очень смешно, – покривился мужчина. – Где тут у вас болото?

– Дашь полтину – скажу!

Казалось, он только сейчас удостоил её взглядом. Так богачи смотрят через увеличительное стекло на дохлых лягушек.

– У меня только рубль.

– Да за рубль, мил человек, я вам не только про болото поведаю – за руку отведу. Всех пиявок и ужей по именам назову.

Незнакомец снял фуражку и улыбнулся:

– Спасибо. Я сегодня уже встречал ужей. С косами. Там – на лугу.

Варвара пожала плечами – и раз! – единым махом забралась в коляску.

– Двигайтесь, ваше степенство. Небось, поместимся. Тут близко, да всё одно: на телеге быстрее.

Незнакомец слегка оробел. Не привык к бесцеремонному поведению. Вжался в бортик, словно прикосновение Вариного бедра обжигало его кожу даже через брюки.

– Ладная у вас колымага! С каучуковыми шинами, на рессорах. Английская? Да не рвите вы уздечку. Мягче, мягче. Лошадка только спасибо скажет.

Мужчина уже не смотрел на дорогу – только на неё. В его голосе звучало удивление:

– Разбираетесь? Кто учил?

– Встречалась с бариновым конюхом. Руслан Фёдорович душу дьяволу продал за лошадей да сбрую, – пожала плечами Варя и, неожиданно для себя, добавила: – То дело давнее. Пустое-с.

Её пальцы накручивали прядь волос.

Барин хмыкнул:

– А знаете что? Правьте-ка сами. Вот, держите поводья.

Варя вскинула брови:

– А можно?

– Если слезете с моей фуражки...

Девушку подбросило – щёки порозовели. Незнакомец поднял с сиденья фуражку и, поколебавшись, надел на голову девушки.

– С этой минуты вы капитан повозки. Везите нас, сударыня, к этому вашему болоту.

Она промолчала. Лошадка слушалась так, словно только и ждала, чтобы её передали в умелые руки.

– А вы...

– Извольте говорить мне «ты», барин.

– Тогда и вы... То есть ты… Зови меня Николаем. Я – Коля.

Он протянул ладонь. Варя хихикнула: ох, мужчины… Всё им надо потрогать друг друга в знак приветствия.

Минуту-две ехали в молчании.

– А ты вообще кто? Чем занимаешься?

Варя приосанилась.

– Я-то? С пращурами говорю. Людям помогаю. Не за так, конечно…

Коля хмыкнул:

– И сколько стоит твоя помощь?

– Пять рублей.

– Ого! – присвистнул он совсем не по-барски. – Пять целковых за обряд?

Позже, размышляя над сказанным, Варя и сама не поняла, почему ответила именно так:

– За один лишь взгляд. Ну что глядишь, Коля? Не расплатишься.

Он покачал головой. Что-то пробормотал, не разобрать.

– Душу не жалко за этакий взгляд.

Варя опустила глаза. И совершенно напрасно.

Эгоистка пошла боком-боком, и под копытами зачавкала грязь. Колёса с весёлым скрипом устремились к трясине.

Голос Николая походил на рёв молодого тура:

– Полундра!

«Никак спятил?» – успела подумать Варя, прежде чем коляска с размаху ухнула в густую хлябь.