Текст книги "Гость из Дамаска"

Когда вдали замер шелест лысых шин старенького форда, Зеккеля окружило молчание наливающейся пурпуром пустыни. Это солнце клонилось к закату, орошая однообразное жёлто-коричневое пространство каплями вечернего красного света. Херас вынул из рюказака агараль и просканировал территорию, чтобы убедиться, что ему никто больше не помешает. Затем путешественник разделся догола и аккуратно сложил вещи в рюкзак. На мгновение он представил, что стоит посередине огромного лунного кратера, который, словно гигантское вогнутое зеркало, собирает и направляет прямо на него медленно затухающую энергию светила. Зеккель закрыл глаза, чтобы насладиться стерильной чистотой пронизывающего его излучения, и вернул себе первозданный образ.

Когда херас открыл глаза, его взору предстала не просто полуживая пустыня, а переливающаяся всеми цветами радуги долина с тускло светящимимся в сумерках размытыми фантомными контурами пробегающих древних диковинных животных, пышных деревьев, старинных построек, узких улиц и прогуливающихся людей. Строго по центру резко выделялся силуэт таинственного и зловещего зиккурата, на вершине которого, будто привидения, на мгновение появлялись и тотчас исчезали воздушные фигурки жрецов и жриц. Он видел, что есть и что было. Наконец пришелец установил агараль на затылке ниже гребня. Прибор плотно присосался к голове, запустив при этом часть щупалец в имевшиеся в черепе и шее хераса отверстия, отчего тот, словно подтверждая успешную стыковку, произнёс: «Рха!»

Поиск тайника Нанайи вошёл в завершающую стадию. Огромное, почти трёхметровое существо, в которое обернулся доктор Заккари, совершая прыжки, кувырки, развороты и пробежки, быстро пересекло долину и, оказавшись за пределами еле угадываемых на фантомной карте и уже давно не существующих городских ворот, остановилось перед большим, отчасти вскрытым курганом. Сверху он напоминал подверженный эрозии глиняный холм, опоясанный оврагом странной правильной формы. С одной стороны были видны поваленные и торчащие из земли каменные плиты, свидетельствующие о безуспешных попытках раскопать его. «Дилбуд тва мурузу!»²⁴ – уверенно произнёс Зеккель и взялся за дело.

Херас в связке с агаралем представлял собой не просто безупречное живое существо, но и универсальное живое орудие, которое могло выполнять любую работу, в иных ситуациях непосильную и сотне людей. Просветив курган и произведя расчёт необходимых средств и усилий, Зеккель из прихваченных с собой металлических трубок с помощью агараля за считаные минуты изготовил аннигилятор и антигравитационные рамки. Аннигилятором он проделал отверстия в плитах и между ними и затем с помощью рамок без труда растащил их в стороны, обнажив проход. Засыпанные глиной, илом и песком каменные глыбы оказались руинами каких-то дворцовых построек.

Протиснувшись через зияющий чернотой лаз, Зеккель проник в просторный круглый холл с высокими сводами и тремя хорошо сохранившимися выходами. Один из них, меньшего размера и почти незаметный, скрывала некогда искусно расписанная дверь. К ней он и направился. Внимательно оглядев её, херас немало удивился: несмотря на чрезвычайную массивность, дверь буквально была выдавлена вместе с петлями из каменной стены и держалась, как говорится, на честном слове. Зеккель отставил её в сторону. Скрючившись, он вошёл в спрятавшуюся за ней комнату.

Под ногами что-то громко хрустнуло, и он едва удержал равновесие. Приглядевшись, пришелец обнаружил на полу хорошо сохранившиеся, словно кем-то подвяленные, останки крупного существа, на которое он и наступил. «Где же остальное?» – удивился Зеккель и напрасно пошарил глазами по сторонам в поисках недостающих частей тела. Он уже примерно представалял, кто бы это мог быть. «Плохи дела. Кто-то совсем недавно с хирургической точностью разрезал пополам мощного эбра. На такое способны только херасы или лалы, последних я исключаю, ибо тогда бы здесь не осталось фантомных следов – они стирают всё. Отпечатки же херасов почти воздушные, древние, а контуры эбров – более яркие, свежие. Вот ещё двое напуганных людишек прятались за столом – они-то как здесь оказались? Расхитители курганов? Им такое не под силу. Но тогда кто и как?» – размышлял Зеккель, продолжая осматриваться.

Он уже заметил в глубине помещения огромное кресло херасов-навигаторов, но не решался признаться себе в этом – настолько неправдоподобным казалось всё, что сейчас происходило с ним. «Отопот мба вазген!²⁵ Наконец-то! Не может быть!» – херас в два шага приблизился к креслу и с большим трепетом положил обе руки на край. Буквально через мгновение яркой вспышкой дал о себе знать словно чему-то обрадовавшийся агараль. Образовавшееся внутри него светящееся облачко сгустилось до размеров бильярдного шара, а затем, как по трубам, неторопливо скатилось вниз по шее и руке Зеккеля и утонуло в обшивке кресла. Последнее тотчас вспыхнуло в ответ и заиграло разными цветами, озаряя всё помещение будто музыкальный стробоскоп. «Живое, – удовлетворённо констатировал Зеккель. – Это, наверное, лучшая новость. Надо подумать, как его отсюда забрать и незаметно перевезти через границу». Убрав руки, он ещё несколько секунд испытывал лёгкое приятное покалывание в своих многочисленных чёрных «пальцах».

Когда свечение прекратилось, херас продолжил осматривать развалины. Вглядываясь в оформление стен, Зеккель пришел к выводу, что это был не просто тайник Нанайи, а, возможно, её дом, убежище, место обитания. В некоторых росписях ещё угадывался рисунок, похожий на кожу челноков. А может, это и была обшивка, которую Нанайя сумела уберечь и впоследствии нарастить с помощью агараля, но которая со временем отмерла и окаменела. Проверять это у хераса не было времени. «В другой раз. Кстати, у неё тоже был агараль. Что с ним стало?» – вспомнил он, пересекая холл. «Ладно, дальше будет видно. Что здесь?» – Зеккель направился в расположенный рядом проход.

Короткий тёмный коридор заканчивался тупиком в виде квадратного зала с каменными скамейками вдоль стен и большой гранитной купелью посередине. По-видимому, это помещение освещалось только тогда, когда это требовалось. Никаких намёков на лампады, держатели факелов и прочее не было. Если бы Зеккель пришёл сюда как человек, то не увидел бы ничего, кроме использованных в оформлении зала камня и мрамора, да и то только с помощью мощного фонарика. Но для глаз хераса не составляло труда прочесть на купели тайную надпись, вытравленную только для посвящённых: «Ги-штрел»²⁶. Он передвинул купель на пару метров в сторону. В тот же момент обе боковые стены с лёгким рокотом скрылись в полу, обнажив два крыла. Из них повеяло ледяным холодом, и от пола и стен заструился пар. В левом Зеккель увидел плотно приставленные друг к другу тележки с уложенными на них коконами херасов. «А вот и подкрепление! – возликовал он. – Вот он, по-видимому, и ответ, что заставило гирей-кхина Грейкина выдать «свиток Нанайи». Он хотел, чтобы те, кто его прочтёт, позаботились о коконах?! Но как он сам, будучи в СССР, узнал об этом месте? Неужели бывал здесь?» Херас прошёл вглубь холодильника и осмотрел коконы. На вид все казались целыми и запаянными слюной эбров.

Затем он перекочевал в крыло напротив, выходившее на другом конце в какой-то коридор. Зеккель пробрался и туда и вновь был поражён очередной находкой. В коридоре в углу красовалась массивная стелла с вмонтированным в неё зеркалом. «Портал! Теперь всё ясно! Грейкин наведывался сюда! Но тогда почему он не дал хода свитку здесь? И почему оставил коконы в тайнике? Куда ведёт этот ход?» – задавался вопросами херас. Заметив, что, помимо стеллы, в коридоре зияют несколько дверных проёмов, он поспешил проверить, куда они ведут, чтобы потом вернуться и попытаться открыть портал. На этот раз осмотр не дал каких-то особых результатов. Всё, что он обнаружил, это остатки истлевших ковров, домашней утвари и чьи-то кости. Скорее всего, здесь когда-то находились жилые комнаты и подсобные помещения.

Зеккель вернулся к стелле и провёл рукой по краю зеркала. Раздался едва уловимый звук вспыхнувшей спички, и рядом с херасом разверзлось пространство. Тогда он провёл рукой по зеркалу ещё раз, и портал исчез. Херас на секунду задумался, стоит ли ему совершать переход в своём истинном обличии, и решил, что не стоит.

Обернувшись, доктор Заккари оделся, спрятал в рюкзак агараль и, вновь активировав портал, шагнул в неизвестно куда ведущую бездну. В туннеле он сначала удостоверился в наличии второго выхода, чтобы в случае чего успеть выбраться обратно, пока портал открыт. Но причин для волнения не было – где-то впереди, если данное понятие вообще применимо к тому, что находится между порталами, уже забрезжила дыра. Быстро преодолев пространственную червоточину, иностранец выбрался наружу и, убедившись в отсутствии враждебного окружения, тотчас принялся разыскивать второй активатор. Было уже темно, и время действия портала заканчивалось, а он никак не мог найти зеркало.

Зеккель оказался на окружённой смешаным лесом большой опушке, на которой повсюду были разбросаны какие-то железобетонные плиты, обуглившиеся доски да колотые кирпичи. Он уже приготовился вернуться, как в последний момент под ногами в груде битого стекла ему бросился в глаза осколок зеркала, торчащий из куска раскуроченной рамки, и тогда он рискнул и провёл по нему ладонью. Дыра тотчас увеличилась в размере. «Ну вот и славно!» – утешил себя херас и повторным движением закрыл портал. Притаившись за плитами, он достал агараль и с его помощью «прощупал» территорию в радиусе нескольких сотен метров. «Ни души. Замечательно!» – обрадовался он и ткнул находкой в щупальца агараля. Пока прибор восстанавливал активатор портала и освещал всё вокруг мягким белым светом, Зеккель прошёлся по опушке, то и дело вороша попадающиеся на пути кучи строительного мусора, и подобрал несколько заинтересовавших его фрагментов, в том числе обгоревший клочок бумаги. Поднеся его ближе к агаралю, он смог разобрать сохранившийся на нем печатный и рукописный текст. При беглом осмотре читались отдельные слова: «институт», «психиатрия», «профессор». «Кириллица. Ага, так всё-таки Русь, то бишь СССР, – констатировал он. – Значит, Грейкин мог беспрепятственно курсировать из Союза в Ирак. А коконы всё же остались там!» Херас засунул листок и другие трофеи в рюкзак, а когда агараль закончил с ремонтом, установил его у себя на груди и животе. Агараль заурчал и, выпустив перед собой пучок лучей, стал методично просвечивать опушку и всё, что на ней находилось.

По прошествии четверти часа кропотливых изысканий аппарат вдруг прекратил манипуляции и стал переливаться радугой. Одно из щупалец отделилось от тела доктора и потянулось вниз, указывая на что-то. Зеккель опустился на колени и, пошарив перед собой, нащупал какой-то небольшой, но удивительно увесистый тёмный предмет. Одновременно звуковым сигналом агараль дал понять, что свою работу он закончил и не намерен далее участвовать в поиске, после чего бесцеремонно потух. Доктор Заккари прихватил и эту находку с собой и решил, что на сегодня достаточно приключений. Прежде чем вернуться на развалины древнего Урха, он закрепил и тщательно замаскировал восстановленный активатор портала. Вновь оказавшись в доме Нанайи, он забаррикадировал единственную сохранившуюся дверь, ведущую в потайную комнату, оставил агараль следить за происходящим снаружи, а сам расположился на ночь в кресле навигатора и ввёл себя в состояние покоя.

Ближе к рассвету Зеккеля заставил очнуться тревожный сигнал агараля. Херас постарался бесшумно выбраться из кресла и подошёл к двери. Закатив глаза, он, словно змея перед броском, замер и прислушался. Звенящую тишину предрассветного часа нарушили неторопливый топот и блеяние баранов и изредка выделявшийся на их фоне нежный звон колокольчика. Какой-то пастух гнал небольшое стадо через развалины. «Нашёл где пасти овец!» – возмутился Зеккель и при помощи антигравитационных рамок осторожно освободил проход. Он решил воочию проверить, что происходит снаружи, и действовать по обстоятельствам вплоть до крайних мер. Подойдя к лазу, херас тайком проследил, где находится пастух, и пригляделся к нему повнимательнее, желая понять его дальнейшие намерения. Тот же, подгоняя длинным посохом медленно плетущегося барана, делал несколько шагов, оборачивался и ждал, пока остальные овцы подтянутся за ними. Так повторялось до тех пор, пока бедуин не исчез из виду. В какой-то момент Зеккелю даже показалось, что по фигуре, осанке и манере передвигаться вперевалочку пастух ему явно кого-то напомнил. Однако он отбросил эти мысли, ведь тех бедуинов, которых он знал лично, уже давно не было и в помине, а внешнее сходство среди людей не такая уж и редкость. И всё же, видя, как доступно это место для посторонних, и осознавая, что при желании с помощью современной техники пробраться сюда не составит большого труда, тем более что подобные попытки уже явно предпринимались, Зеккекль решил забрать зеркало-активатор с собой и понадёжнее заложить подход к лазу.

Когда дело было сделано, он направился в сторону трассы и, выбравшись из низины, обернулся, чтобы ещё раз окинуть взглядом разведанное им место. На другом конце кратерообразной долины глаза хераса ещё хорошо различали медленно удалявшегося пастуха с отарой овец. Он присел на камень, чтобы немного собраться с мыслями перед обратной дорогой. «Всё-таки надо было избавиться от него!» – с досадой подумал Зеккель, но тут же отмахнулся от этой мысли, ведь цель поездки была достигнута и результат превзошёл все ожидания. Оставалось прояснить до конца судьбу и мотивы Грейкина и позаботиться о переезде тайника в более безопасное место. Надо было спешить, чтобы его содержимое не оказалось добычей таких вот случайных «прохожих», как этот бедуин, или иных лихих людей…

Добравшись до Эн-Насирии на попутках, доктор Заккари провёл там полдня в ожидании обратного поезда и наконец, на четвёртые сутки после своего скоропостижного отъезда, вернулся в Мосул. Его буквально раздирало от желания действовать. Прибыв на виллу, он поначалу был обескуражен тем, что ни прислуга, ни Анфаль не вышли его встречать. Но потом решил, что это ему даже на руку – никаких лишних распросов и свидетелей. Он заперся у себя в кабинете и активировал агараль. Ему не терпелось вплотную заняться привезёнными трофеями. Учёный вывалил их перед аппаратом и принялся ждать. Находки пошли, что называется, «по рукам» агараля: каждым предметом занималось отдельное щупальце, и прибор буквально выдавал фейерверк световых оттенков. Длилось это не более четверти часа, после чего «многоножка» выдула из себя огромный прозрачный пузырь и начала демонстрацию результатов проведённого анализа. В пузыре, как на экране монитора, стали транслироваться понятные херасу знаки и изображения. Так, напоминавшие горелый каучук фрагменты оказались останками двух разных херасов. Использовать их для клонирования не представлялось возможным, поскольку в результате мощнейшего теплового воздействия были разрушены почти все генетические связи. Когда доктор Заккари воспринял эту информацию, ему вдруг захотелось воскликнуть: «Бедный Йорик!» – и он поймал себя на мысли, что думает, как человек. В этот момент он, возможно, впервые по-настоящему прочувствовал, как долго находится в заточении на этой планете. Зеккель невольно замотал головой в желании избавиться от навязчивого образа и, подскочив, принялся расхаживать по кабинету взад-вперёд, пытаясь сосредоточиться на других сведениях, поступавших от агараля.

Меж тем прибор сообщил, что полностью виртуально воссоздал клочок бумаги. Последний представлял собой бланк советского научно-исследовательского института психиатрии с текстом заявки на медикаменты и оборудование, подписанный директором института профессором Н. Я. Сумерской. После этой новости доктор Заккари уже не сомневался, кому принадлежали эти серовато-бурые, похожие на экскременты обугленные завитушки: «Итак, “бедный Йорик” Грейкин и Нанайя были вместе. Какое примитивное и одновременно элегантное шифрование! Всё на виду, вот же, смотрите – “Гирей-кхин” и “На-на-Йа из Шумера” – и всё равно никто ровным счётом ничего не понимает – никто, кроме своих, ну, и посвящённых. Отопот мба вазген! Кстати, если это не несчастный случай, а в него я верю всё меньше и меньше, то кто взорвал или сжёг их? Кто они – эти “посвящённые”? Если здесь замешаны лалы, то им нужны помощники», – нарезая по комнате круги, размышлял Зеккель, пока агараль высвечивал последний результат, повергший его в конце концов в ступор. Херас остановился и несколько секунд, как мантру, повторял то, что сообщил агараль, пытаясь осознать значимость полученных сведений: оказалось, что найденный им массивный чёрный кусок не то камня, не то металла был идентифицирован как носитель чрезвычайно важной информации – ментальной сущности. Хотя его целостность была нарушена, возможность инфильтрации записанных на нём данных в соответствующее тело или организм оценивалась агрегатом как чрезвычайно высокая. «Этого не может быть! Им удалось создать новый вид носителя! Вот это удача! У меня контейнер с “душой”, а в тайнике – коконы с выращенными телами. Остаётся только вдохнуть в них жизнь!» Обнадёженный такой новостью, Зеккель уточнил у агараля, может ли он определить, когда была произведена запись и с чьей ментальной копией он имеет дело. Пока прибор, играя световыми бликами, обрабатывал данные, доктор Заккари постарался повнимательнее разглядеть находку. Он вывел на «экран» изображение чёрной болванки и дал агаралю команду восстановить изначальный вид. Через несколько секунд перед ним «красовалась» великолепная резная трость с массивным набалдашником, который и достался Зеккелю, правда, в сильно оплавленном виде, в качестве трофея. Сразу за этим агараль сообщил, что точная датировка невозможна, поскольку запись производилась сеансами, и показал хераса и несколько организмов, привитых ему. Среди них был и homo sapiens – молодой, красивый землянин со смуглой кожей и чёрными вьющимися волосами. «Эйрра!» – вспомнил Зеккель гирей-кхина, входившего в состав его группы, укрывшейся от лалов в Загросе. «Возможно ли полное восстановление?» – задал он вопрос агаралю, на что мгновенно получил отрицательный ответ: «Нет. Только инфильтрация в уже сформировавшийся стабильный организм с целью совершенствования. Применение “пустого тела-оболочки” не рекомендуется из-за непредсказуемости результата». Такой ответ, конечно, удручал. Зеккель чуть было не бросился обратно на вокзал, чтобы вернуться к коконам и немедленно «воскресить» копию Грейкина. Ведь тогда бы тот сразу всё рассказал и всё встало бы на свои места, но увы.

«Итак, что дальше? – плюхнувшись в кресло, решил подвести итог Зеккель. – Эйрра и Нанайя хотели, чтобы как можно больше ещё живых херасов по возможности быстрее узнало о тайнике. Вопрос – для чего? Предположим, они были бы еще живы. И вот я читаю их послание, нахожу секретное место, через портал связываюсь с ними. Они мне показывают созданный ими новый носитель и инкубатор. Мы снова вместе. Это всё великолепно и небесполезно, и вот мы живём и действуем сообща, что-то придумываем, строим планы и козни, в общем, всё, как обычно. Так, скорее всего, и было бы, если бы их не уничтожили! А уничтожить их могли только лалы. Ну а если их уничтожили лалы, то не из-за нового носителя и инкубатора, поскольку тогда бы они о них узнали и тоже уничтожили бы. Значит, причина в другом. И я уже начинаю догадываться в чём…»

Глава 3

Алекс

Иф Аравийский

Если бы Иван Фёдорович знал, о чём по приезде в Мосул сокрушался доктор Заккари, то, наверное, сказал бы: «Не всё коту Масленица!» И оказался бы прав. Ибо в это же время друг чайханщика Камаля, «русский Иван» и по совместительству пастух-бедуин Иф в обстановке строжайшей секретности руководил погрузкой загадочного кресла в вертолёт, который должен был доставить ценный груз в Багдад, где его уже ждал советский Ан-12…

Батя Иф имел великолепное чутьё на всякого рода нестыковки и мелочи в поведении окружающих, которые иной бы просто не заметил, а заметив, проигнорировал бы, нажив себе, скорее всего, кучу проблем. Он, как авиационный траснспондер, безошибочно определял, кто свой, а кто – чужой. Новый знакомый профессора Муфтаева с самого начала привлёк внимание сарого вояки. Доктор Заккари и его супруга оказались действительно незаурядной парой – это отметили и сам Рафибр, и Рекаса, и все, кто был на вечеринке. Великолепное владение многими языками, в том числе мёртвыми, а заодно и русским, щепетильность в отношении сведений о себе и молодой, и, как оказалось, «ненастоящей» супруге, излишняя молчаливость самой Анфаль, первая реакция Галины и Алексея на их появление у Муфтаевых – всё это и были те детали, которые бросились Ифу да и остальным друзьям в глаза. Но если большинство списало их на чудаковатость, присущую всякой незаурядной личности, то только Иван Фёдорович сумел сделать правильный вывод: этот тип – скрытный и стоит того, чтобы поближе присмотреться к нему, ибо появился он неспроста. Забросивший у водоёма удочку рыбак не видит в мутной воде рыбы, но знает, что она там есть. Так и Иф был уверен, что на привезённый им в Мосул артефакт обязательно кто-нибудь «клюнет». И «клёв» не заставил себя ждать – щука изголодалась и сразу заглотила наживку.

Сразу после вечеринки у Муфтаевых при содействии Камаля за иностранцем установили наблюдение. А когда его агенты через Алексея сообщили Ифу, что доктор Заккари после срочного осмотра артефакта вместо анонсированной им самим же встречи с учёным коллегой из мосульского университета резко изменил маршрут и отправился на железнодорожный вокзал, где приобрёл билет до Басры, то находившийся в тот момент в Багдаде Иф понял, что наступил тот самый «момент истины», когда тайное становится явным, и теперь необходимо его личное участие в операции. При поддержке советского атташе он создал оперативную группу из пяти человек, которые вскоре оказались в поезде, в котором ехал Зеккель. Трое агентов разместились в соседнем купе, а Иф и связной устроились в следующем вагоне. В Эн-Насирии эти трое увязались за иностранцем, а Иван Фёдорович с подчинённым, тоже сойдя на станции, остался ждать их возвращения.

В дороге, когда Зеккель уже покинул такси, агенты разыграли перед водителем сцену, будто бы забыли в поезде часть багажа, и таким образом вынудили того отвезти их обратно на станцию. Получив необходимые сведения и координаты места, где высадился херас, Иф со связным немедленно направились туда. Как всегда в таких делах, ему пришлось немного сымпровизировать. К счастью неподалёку от предполагаемого места нахождения Зеккеля разбила стоянку семья бедуинов. Старый феллах с двумя сыновьями, жёнами и детьми гостеприимно встретил путников.

– Алла-буль-хейр! Проходите в шатёр! – словно распевая приветствие, пригласил старик Ифа и его товарища.

– Алла-буль-хейр, маса-аль-хейр, – раскланиваясь направо и налево и пожимая руки, вежливо отвечали гости.

Уже сидя внутри шатра за чашечкой кофе, каждый из присутствовавших пытался нащупать нить для начала разговора и то и дело обращался к соседу с дежурными вопросами: шленак? шлен сахтак?²⁷ Это давало другому возможность представиться и что-то рассказать о себе. Однако никакого серьёзного разговора так и не налаживалось. Бедуины с любопытством рассматривали русского и выражали удивление по поводу его внешности. Поджарость, крепкие руки, изрядно загорелая кожа, седина и пышные усы, подчёркивавшие орлиный нос, придавали ему вид настоящего «странника пустыни», эдакого русского Лоуренса Аравийского. Это им, безусловно импонировало, как и то, что Иф прекрасно владел арабским и умело использовал слова местного диалекта. Наконец хозяин, которого звали Малик, смекнул, что за быстрыми, простыми и довольно поверхностными ответами гостя кроется желание поговорить наедине, без дополнительных ушей, и тогда он попросил сыновей выйти и показать спутнику Ифа гордость семьи – домашний скот.

– Благодарю, Малик, за твою проницательность! Тут вот какое дело… – взвешивая каждое слово, начал Иф, но хозяин остановил его, подняв указательный палец и закатив глаза.

– На всё воля Аллаха! Я простой малограмотный кочевник. Когда я смотрю на своё многочисленное стадо и замечаю, что с ним что-то не так, то понимаю, что, скорее всего, не хватает овцы, которую ночью задрали шакалы, и тогда начинаю считать и вижу, что оказался прав. Сегодня я с сыновьями был неподалёку отсюда у курганов и видел, как на закате через расщелину под землю ушёл шайтан. А через пару часов сюда, в иракскую пустыню, ко мне, никому не известному бадави, явился русский. И я понимаю, что это тоже не случайность. Говори, чего ты хочешь!

– Покажи мне это место, – попросил старика Иф.

– Хорошо. А потом мне и моей семье надо будет уйти отсюда? – Малик пристально посмотрел Ивану Фёдоровичу в глаза.

– Сожалею, но так будет лучше. Больше я ничего не могу тебе сказать. Назови цену за свою услугу! – не отводя взгляда, предложил Иф.

– Ты – мой гость, я обязан помочь тебе. Мне ничего не надо. Я найду что сказать сыновьям. Скажи только, это какое-то оружие, что-то новое?

– Нет, это давно забытое старое. Настолько старое, что мало кто знает, как с ним бороться, – загадочно ответил Иф. – Если всё так, как ты сказал, то завтра вечером сюда прибудут военные, лучше, чтобы к тому моменту вас здесь уже не было. Мне надо переодеться, у тебя есть для меня что-то из вещей?

– Да, думаю, мои тебе подойдут. Мы пойдём вдвоём?

– Да, погоним отару овец, сделаем вид, что мы пастухи, чтобы не спугнуть «шайтана», как ты его назвал. На рассвете. А пока надо отдохнуть.

– Да благословит тебя Аллах! Сейчас будем ужинать.

Малик вышел из шатра и окликнул сыновей со вторым гостем, а женщинам велел подавать мансаф²⁸…

С восходом солнца, стараясь не разбудить «домочадцев», Иван Фёдорович и Малик вывели из загона несколько овец и старого барана и направились к курганам. В галабеях и куфиях²⁹ их практически невозможно было отличить друг от друга, разве что по походке, которая у Ифа была, что называется, вразвалочку и выдавала скорее матёрого борца, нежели пастуха. Кроме того, Малик был более узок в плечах. За поясом у него красовался кривой кинжал с серебряной рукояткой, а на плече покачивалась старая винтовка системы «Маузер», переходившая, по-видимому, в семье бедуина по наследству ещё со времён англо-бурских войн. Что было в вещмешке Ифа, знал только он сам.

По дороге Малик рассказал своему спутнику одно старинное предание, которое издавна передавалось из уст в уста в его племени, но со временем забылось и ушло в небытие. Вспомнить о нём его заставило увиденное у курганов.

– Видимо настало время посвятить и моих сынов в эту тайну, как когда-то это попытался сделать мой дед. Но тогда я не совсем понимал, что он хотел донести до моего сознания. Мне казалось, что старик просто рассказывает очередную страшную сказку из «Тысячи и одной ночи». Так вот, вкратце там речь идёт о том, что в результате противостояния девяти старших и двенадцати младших богов шесть младших были изгнаны на землю в страну у Горького моря. Опасаясь гнева старших, они вели себя тихо и прятались в пещерах в надежде, что им позволят вернуться. Но никто их так и не позвал назад. Обозлённые, они стали всё делать наоборот, чтобы оскорбить созданное на земле старшими. Они стали испражняться через рот, а пищу заглатывать клоаками, они стали выращивать растения, корни и клубни которых тянулись вверх, а стволы и стебли с листьями уходили в почву. Они принялись скрещивать котов с крокодилами, а птиц – с баранами, мышей – с саранчой и коней – с рыбами. Всё чаще в реках, на полях и в лесах люди становились жертвами этих страшных химер. Но химеры не убивали людей, а лишь кусали. Укушенные через некоторое время превращались в жутких оборотней. Создав целое войско чудовищ, изгнанные боги с их помощью стремительно захватили власть в шести главных городах. Никто поначалу не мог понять, откуда взялось такое полчище страшных завоевателей, которые то обращаются в нелюдей, то вновь становятся людьми. Эта напасть сильно досаждала населению. И тогда шесть главных жрецов храмов в ещё не захваченных поселениях устроили сорокадневное молитвенное стояние, чтобы привлечь внимание старших богов к мерзостям, чинимым изгнанниками.

Узнав об этом, последние обозлились ещё сильнее и приказали своим чудищам раз за разом разыскивать и приводить непокорных жрецов в столицу. Там на главной площади они сжирали их у всех на виду в назидание за проявленное непослушание. Каждые шесть дней они отправляли чудовищ на охоту, и жрецов становилось всё меньше и меньше, всё реже можно было заметить струйки дыма от курений в храмах. И вот наступил сороковой день стояния. В живых остался один-единственный жрец, а старшие боги продолжали безмолвствовать. Последний жрец приготовился встретить свою судьбу и держал кинжал наготове, но не для того, чтобы пронзить своё сердце и не дать чудищам овладеть собой, а для того, чтобы вступить с ними в смертельную схватку. На исходе дня в храм ворвались жуткие твари. Стоявший на алтаре жрец вознёс острый кинжал и первым бросился в бой, обрушившись прямо на головы чудовищ, и в этот момент его как будто кто-то подхватил и он, вместо того, чтобы упасть, взмыл вверх и, размахивая кинжалом, принялся разить врагов, пока не уничтожил всех до единого. Покончив с ними, он вознёсся на небеса и оказался на пиру у старших богов, которые, как оказалось, давно следили за происходящим, но сомневались, что все жрецы окажутся такими стойкими. И пока последний не доказал этого, они не проявляли себя. Зато в награду за мужество они ввели погибших жрецов в кагорту младших богов, которых вновь стало двенадцать.

– Великолепное сказание. А что же было дальше? – полюбопытствовал поражённый рассказом Малика Иф.

– Не знаю, это всё.

– Странно, но, по-моему, главное здесь не высказано, но оно присутствует, молчаливо заявляя о себе.

– Вот и я так думаю, что главное в этой притче не то, что сказано, а то, что не рассказано. В детстве я этого не понимал. Мне казалось, что зло наказано, а добродетель восторжествовала. Теперь-то я понимаю, что желал услышать от меня дед. Он хотел, чтобы я у него спросил, что стало с шестью изгнанными богами? И всех ли тварей покарал последний жрец, или часть их осталась в других городах?