Читать книгу "Биоценоз"

4

Пока Сергей Константинович сидел в кабинете, работал кондиционер. Дышалось легко и свободно. На улице его охватила духота. Душно было в городе. Парило. Хорошо бы дождь с грозой.

Во дворе дома на лавочке, там, где утром поджидал свою жертву убийца, сидел участковый Саврасов. Жарынь была неимоверная, и форменная рубашка милиционера была мокра и на спине, и подмышками.

– А! товарищ Саврасов! – приветствовал милиционера Сергей Константинович. – А художник Саврасов вам случайно не родственник?

– Вот! И вы туда же! – как-то устало, но беззлобно ответил Саврасов. Мне, как день рожденья, обязательно «Грачей» дарят. У меня дома их штук десять – не меньше. А я вас дожидаюсь.

– Меня?

– Я тут поразмыслил… Словом, поговорить надо.

– Что же не по телефону?

– Да я… это… – Саврасов достал из кармана мятый носовой платок, протёр вспотевший загривок и с сожалением посмотрел на мокрёшенькую тряпицу. – Телефон, он, конечно… Но, без телефона лучше. Да и деньги на счету… того..

– Здесь станем разговаривать?

– А дома у вас холодненькое что-нибудь есть? В смысле попить?

– Пиво, – вспомнил Сергей Константинович. – Шесть бутылок. И рыбка.

– Дак, я при исполнении…

– Да ладно!

И они поднялись на третий этаж в квартиру. Судя по всему. Ксюша домой не возвращалась. Сергей Константинович посмотрел на номероопределитель. В памяти телефона запечатлелось восемь звонков и все, как один: «номер не определился». Ясно, кто названивал. Он выставил фирменные бокалы, залез в пакет и достал пару рыбцов. Напластал ножом, а тем временем Саврасов откупорил две бутылки. Пиво было реально холодное. Настала пора осуществить задуманное ещё в самолёте. Правда, кто бы предположил, что всё выйдет так, а не иначе? Отхлебнули. Саврасов хватанул почти полный бокал, а Сергей Константинович чуть отпил, и ему показалось, пиво какое-то безвкусное. Он уже понимал, что милиционер не пиво пришёл пить, а по какому-то более серьёзному поводу, и приготовился в очередной раз рассказывать утреннее событие, свидетелем которого ему довелось стать. Но Саврасов спросил совсем про другое:

– Вы, как бы это сказать, с супругой… в ладах живёте?

– В каком это смысле? – опешил Сергей Константинович.

– Бывает, знаете ли… Вон по Измайловскому переулку, дом девять живёт один гражданин. Он бабе своей нет-нет, да и подвесит. А баба мне заяву. Я за ним: «Идём, мол, друг! По тебе тюрьма плачет» А баба в слёзы: «Простите меня, дуру заполошную». И заявление взад. Назад, то есть, забирает. Так значит, вы-то со своей хозяйкой дружно живёте? – И участковый допил пиво.

– Вы рыбца попробуйте, – предложил Сергей Константинович, подливая пива в бокал Саврасову.

– О! – только и сказал Саврасов, принимаясь за рыбца.

Хороший вопрос выкатил участковый. Не понятно только, к чему? Неужели его и взаправду интересует, бьёт ли, или не бьёт профессор свою жену?

– Я тоже иногда свою поколачиваю, – постарался пошутить Сергей Константинович

– Тут дело, вот какое… – Саврасов отложил рыбу и тщательно вытер пальцы бумажным полотенцем. – Такое вот дело, – повторил он, – и Сергей Константинович вдруг обнаружил, что простота участкового очень даже не проста: глаза смотрели царапающе.– Так вот, что получается, – продолжал он, повторяя слова, словно беря разбег перед прыжком, – Получается, что убиенный вышел на погибель из вашей квартиры. Он так, бедолага, торопился, что даже носки не надел перед выходом. Носки у него в кармане пиджака нашли. Сыскари с прокурорскими голову сломали, а я сразу подумал, что его кто-то спугнул. Посидел я, покумекал, записки свои полистал, и пришёл к выводу, что вы его и спугнули своим звонком.

– А откуда известно про звонок? – спросил Сергей Константинович и ощутил, что во рту у него пересохло.

– Знаю. Сыскари вас уже проверили; И про чартер, и таксиста нашли, который из аэропорта вёз, и разговор ваш с женой слышал про пиво и рыбу. А рыба знатная!

– Меня-то, зачем проверять? Вы лучше свои умозаключения проверьте.– зло и скептично выдал Сергей Константинович.

– Да уже проверил сто раз, вас поджидаючи; контору на первом ни вчера, ни сегодня с сигнализации не снимали. Бабушка с собачками не в счёт. На втором – сами понимаете – не к кому. На четвёртом, над вами, атаман казачий атаманят своих на спевки собирает. Но они уже пятый день, как на Кубань укатили, на фестиваль казачий. А в двух других та-акие законопослушные одуваны живут! Расскажи им про Лаперуза, они от страха поумирают. Так что, от вашей супруги только мог он выйти, больше неоткуда. Вы уж извините.

Новость так новость! Что и говорить! Получается, Ксюша ему изменяет?! Нет, здесь что-то не так! Ерунда! Бред милицейский! Тоже мне, Шерлок Холмс! Сейчас она позвонит, или подъедет и всё разрешится. Всю совместную жизнь Сергей Константинович и мысли не допускал, что жена способна изменять. Совсем в молодые годы, когда чувства были остры, он, случалось, ревновал жену, как ему казалось, не без повода. Она умела кокетничать и делала это с удовольствием, как и многие молодые женщины, хотя ничего серьёзного, кроме желания доминировать, в её кокетстве не было. Поддразнивая, она водила его, словно рыбак подсечённую рыбу. Рыба хапнула наживку, а в ней крючок. Крючок держит рыбу – какое удовольствие, что рыба теперь твоя и ты властен делать с ней что угодно: Да! Рыба трепещет, да! тщится одолеть, да! некое послабление натяга воспринимает, как почти обретённую свободу… Бедная, глупая рыбка! Лежать тебе выпотрошенной в кипящем масле на горячей сковороде. По молодости лет, в одной компании Сергей Константинович взревновал не на шутку, и вывел жену, крепко ухватив за локоть, из комнаты, где клокотало застолье, в тёмный и длинный коридор, она прижалась к нему животиком и зашептала-зачастила:

– Прекрати, прекрати сейчас же, дурачок. Я – твоя и ничья больше ничья. И потом, я хочу от тебя ребёнка. Сейчас. Ты можешь это сделать? Давай, прямо сейчас? Здесь? А? Ну же! Ну!

И она начала дёргать вниз, как назло, заедающую молнию на брюках. Оказалось, под платьем на ней не было трусиков. Всё произошло в какие-то мгновения. Он застонал от наслаждения, а она, мгновенно обессилев, присела на подставку для обуви. Из комнаты высунулась голова Юшки Забалуева, с которым она кокетничала – что, мол, вы тут делаете?

– Ксюше нехорошо, – сказал первое, что пришло в голову, Сергей, тогда просто Сергей.

– Не выдумывай, – парировала она. – Мне уже как раз очень хорошо. А где тут у них ванная комната…

– Я не верю вам, – сказал он Саврасову, – с чего вы это взяли?

– Тут уж ничего не поделаешь… чистая аналитика и знание проживающего контингента. Работа такая. Ментовская.

И тут зазвонил мобильник. Номер определился незнакомый.

– Да, – сказал Сергей Константинович, – Слушаю.

– Сергей, ты где? – Услышал он голос супруги.

– А ты где?

– Не имеет значения.

– Я на кухне. Пиво пью с участковым. Он мне интересные вещи рассказывает.

– Сергей! – Голос жены стал напряжённым. – Ничего никому сам не рассказывай. Это же милиция. С этими разговор только в присутствии адвоката. Только. И никак иначе.

– Я сам бы хотел поговорить с тобой.

– Не сейчас.

– Тебя с работы ищут.

– Догадываюсь.

– Дать им номер телефона, которого ты звонишь?

– Ни в коем случае. Это телефон абсолютно случайного человека, я просто попросила позвонить.

– А твой почему молчит?

– Разрядился. А зарядник дома оставила.

– Где ты всё-таки?

Но жена уже отключилась. Он попытался набрать номер, сохранившийся в памяти, но автоответчик выдал информацию, что номер не может быть подсоединён. Во время разговора Саврасов не без сочувствия наблюдал за Сергеем Константиновичем.

Остаток дня Сергей Константинович провёл у телевизора, перещёлкивая каналы. Более глупое занятие трудно себе представить. Он не любил телевидение за его истошность в новостных программах. Ещё более не жаловал так называемые ток-шоу. Одни и те же лица таинственным образом перемещались с канала на канал, иногда возникая на двух-трёх каналах одновременно. Чаще всего говорили при этом плоско и улыбались, улыбались, улыбались, старательно демонстрируя зубы, словно попали на съемки рекламного ролика о преимущества зубной пасты, рекомендуемой всеми дантистами мира. А были такие, что всегда, по поводу и вовсе без него, насуплено сдвигали брови. От насупленности этой над переносицей возникала вертикальная, немыслимой глубины, складка. Так они и несли эту складку по жизни, перебираясь с канала на канал. А эти протуберанцы восторга, извергаемые из самых глубин сердца присутствующих в студии, безликих и безгласных участников массовки! Такое впечатление, что их истеричная восторженность была записана раз и навсегда, и передавалась из передачи в передачу, как некий непременный элемент любого зрелища: а-а—уа—ха-ха-ха!!! И аплодисменты! Аплодисменты по поводу любой, даже самой пустейшей реплики. При этом самих восхищающихся и одобряющих можно было и не показывать вовсе. Людей вполне заменял шумовой эквивалент восторга. Изредка Сергей Константинович смотрел передачи про животный мир… Но,

и в них он узнавал могучую руку мастеров создания иллюзий. Очень часто животные были все лишь фоном, на котором бесстрашный весельчак демонстрировал пренебрежение к правилам безопасности: лез в пасть крокодилу, щекотал брюхо тигровой акуле, норовил подружиться с коброй, а заодно впрыскивал адреналин в кровь зрителей и особенно зрительниц. Нажимая кнопки пульта, он убеждался, что время идёт, мир меняется. А телевидение, воссоздавая раз за разом им же придуманную реальность, и не думает меняться.

Впрочем, не это занимало его сейчас. Не это. В конце концов, телевизор можно просто не включать. Забыть о нём. Выдернуть вилку из розетки. Подарить телевизор филармонической соседке – то-то будет рада и старая женщина, и её собаченции большому плазменному экрану. Можно выкинуть его к чёртовой матери, в мусорный контейнер. Но куда выкинуть размышления о том, что рассказал участковый Саврасов? Он-то сейчас, наверное, сидит дома, похрустывает сушечками и попивает густой чаёк со сливками перед телевизором. Его-то рассказ из розетки не выдернешь! Подобно многим, Сергей Константинович давно притерпелся к тому, что с ними происходило в обычной жизни. Пылкие желания ушли, причём сделали это по-английски, не попрощавшись. Была жизнь, складывающаяся из повседневных потребностей. Была привычная и потому удобная, до автоматизма, система удовлетворения этих потребностей. В конце концов, они научились не доставлять друг другу излишних поводов для переживаний. Жизнь складывалась, как езда по ухоженной дороге, где есть полосы движения, отделённые одна от другой специальными отбойниками. На такой дороге надо сильно постараться, чтобы столкнуться лоб в лоб. Но вот, кажется, столкнулись. Сергей Константинович ещё и ещё прокручивал в голове информацию от Саврасова. Кажется, милиционер имел основания для своих умозаключений. Ведь их с Ксюшей, по сути, ничего не связывало. Разве только общая постель. Близость? Она случалась. Но оба на ней специально не настаивали; Хочешь? Нет? Ну, спокойной ночи! Мало ли какие причины отказываться есть у каждого из супругов! Ещё была у них на двоих одна тайная тайна, сугубая тайна, о которой думать не хотелось. А сейчас и подавно не хотелось…

Так значит, он теперь рогат? Как кто? Как олень? Как бык? Как баран с витыми рогами? Как муфлон! Он вспоминал Лаперуза в тот, давний вечер в казино. У него было самодовольное лицо человека, который знает о жизни нечто такое, что другим вовсе знать не следует. А может, он и знал некие тайности, которые можно углядеть только в тот момент, когда шарик ещё безумствует и скачет, а рулетка неумолимо завершает своё вращение? Что-то в этом во всём было, не случайно великие умы: и Пушкин, и Достоевский подчинялись магии азарта. И чем Лаперуз взял? Что в нём такого? Ничего примечательно во внешности, если не считать ямочки на подбородке. Впрочем, кто их, женщин разберёт, что им нравится в мужчинах! А она – стерва, потаскуха, дрянь. Выходит, как он в командировку, Лаперуз тут как тут? Мафуша не случайно говорил, что джип кастрюльного цвета частенько гостил на платной стоянке. Дрянь, потаскуха, сволочь! Все они, бабы… Работает у него в Лаборатории, вернее, работала Тамара Закурдаева, средних лет, МНС. Он и внимания на неё не обращал, как на женщину, ни в Лаборатории, ни во время полевых выездов. Да и некогда было. Работа здесь, работа там. Вокруг люди. Однажды они поехали на Лосиное озеро за двести пятьдесят километров. Он за рулем «Нивы», она сзади, возле сумок и ящичков с экспедиционным имуществом. Лосиное было лакомым местом. Вокруг на десятки километров нетронутый лес со статусом заповедного. Озеро практически не посещалось людьми и вполне подходило в качестве эталонного водоёма. Приехали, расположились. Поставили две палатки. Работали. Готовили на походной газовой конфорке. Спали в мешках. На третий день Тамара Васильевна, когда пришло время укладываться на ночь, как бы невзначай, спросила, не собирается ли Сергей Константинович завтра возвращаться домой? Вопрос прозвучал странно, ведь знала, что предполагалось пробыть на озере до конца недели. Когда он недоумённо вскинул брови, сказала:

– Вы, мужчины – странные люди. Неужели трудно понять, что у женщины могут быть интересы помимо научных? Но Сергей Константинович и тогда не понял. Тамара Васильевна откинула полог его палатки и залезла в неё. Сергей Константинович нагнулся, было, чтобы забрать свой спальник, но она обхватила его за шею и буквально втащила в палатку. У неё было удивительно молодое тело с маленькой, но литой грудью. И показалась она ему ненасытной. Но вдруг, среди неистовства, словно свечу задула: «Будет». Полежала молча рядом, поцеловала его, и нагая выползла из палатки. Сергей Константинович, ошеломлённый случившимся, лежал молча, не понимая, как это могло с ним произойти. Затем тоже вылез наружу. Луна, словно старый, немного щербатый биллиардный шар, застыла в небе, готовая упасть в черную лузу озера, казалось, что это вот-вот произойдёт, достаточно лёгкого касания, и шар покатится. Тамара Васильевна стояла в лунной дорожке по самую грудь.

– Идите ко мне, – позвала она, – вода такая тёплая.

Он вошёл в воду, и она вовсе не показалась ему тёплой. Тамара Васильевна ждала его, раскинув руки. Они обнялись, и Сергей Константинович начал целовать её.

– Всё-всё– всё! – сказала она. Будет. Мы с вами не дети. Надо уметь останавливаться! И пошла на берег. Эх, какое у неё было ладное тело, только ноги чуть тяжеловаты. Впрочем, её это не портило.

Спали они каждый в своей палатке, но Сергей Константинович долго не мог уснуть и всё думал, что надо бы пойти к ней. Но не пошёл, опасаясь вновь услышать её «будет». Когда проснулся, она была уже на ногах. Каша с тушёнкой ароматно побулькивала к котелке. Он подошёл к ней, чтобы поцеловать. Она выставила перед грудью две сухие и крепкие ладони:

– Нет-нет. Я сегодня ничего не могу.

Но он понял, что это «нет» не про сегодня, что это «нет» навсегда, до конца дней. И ещё раз пожалел, что ночью не пошёл к неё в палатку. Весь день они были заняты отбором проб воды, надводной и придонной растительностью, живностью, обитавшей в озере, вполне обходясь теми немногими словами, которые потребны при совершении этих заурядных действий. После обеда стало ясно, что дождя не миновать. Он снял палатки и сложил имущество в багажник. «Нива» фыркнула, и очень скоро озеро спряталось за деревьями, как будто его и не было. Ехали молча. Она сидела сзади, потом приклонила голову на сложенные в салоне спальники, и задремала. Они проезжали места, где непременно должны были быть грибы: вот в этом молодом сосняке, взбирающемся на горку, наверняка полно маслят, а то и рыжиков. А левее, где рослые берёзы пестовали, прикрывая от солнца самосевные ёлочки, самое сладкое место для красноголовиков и обабков. Вот бы тормознуть, взять ведро и сумку, да пройтись по лесу, вдыхая особый, на грибном духе настоянный воздух. Но Тамара Васильевна так сладко спала, что ни о какой прогулке по лесу и думать было нечего. Он даже скорость сбавил, чтобы меньше трясло на ухабах малоезжей лесной дороги. Наконец, пошёл дождь. Первые капли были столь крупны, будто кто-то плесканул на стекло из бутыли. А потом зачастил, зачастил, а потом так хлынул, что дворники перестали справляться с потоками воды. Сразу стемнело. А следом по крыше и стеклу «Нивы» словно сушёным горохом запустили. И ещё, и еще! Град. От ударов градин и громового раската Тамара Васильевна проснулась.

– Боже! – Только и сказала она. – Боже ты, Боже!

Тут бы надо было, надо было остановиться, повернуться, привлечь её к себе и целовать, целовать, целовать… Но, он всё давил и давил на газ, торопясь выбраться на дорогу с твёрдым покрытием, и напряжённо вглядываясь вперёд, сквозь потоки воды, стекавшие по лобовому стеклу Не хватало только забуксовать в какой-нибудь промоине!.

Казалось, что дождю не будет конца. Но вскоре они выехали на абсолютно сухой просёлок, и это было удивительно: дождь, как ножом отрезало. Вот он был, безумствовал, хлестал. А вот его словно и не бывало. И только влажное стекло машины свидетельствовало, дождь не привиделся. Ехали молча, но ощущение необходимости что-то сказать нарастало, и Сергей Константинович уже готов был сказать, что он ошеломлён… нет, он не знает… нет-нет, он не знает… нет, понимает неуместность немногословия с его стороны, как вдруг заговорила сама Тамара Васильевна:

– Понимаете, Сергей Константинович, такие у женщин бывают часы… Ведьмины… Вчера всё сошлось: и я сама, и полнолуние, и вы, и то, что вокруг никого. Только звери. Вы видели, как из чащи на нас смотрели? Смотрели, смотрели! Я всегда чувствую, когда смотрят! Вы не думайте, я ни на что не претендую… Мне было с тобой хорошо. С вами…

Сергей Константинович хотел что-то сказать в ответ, может даже возразить, но она повторила убеждённо:

– Ни на что не претендую… Все, что хотела, вы мне дали. Всё…

Надо было остановить машину! Надо было, чёрт побери, остановить её, и целовать эту женщину, и говорить ей слова, которые давным– давно высохли у него на губах. Но он продолжал давить на газ. Благо дорога получшела.

А в понедельник она написала об увольнении по собственному желанию. Принесла заявление не сама, а передала через секретаря, и до конца положенного двухнедельного срока ушла на больничный. Больше они не встретились. А через некоторое время Сергей Константинович забыл о ней. А теперь вспомнил. Да так, что сердце защемило. Выходит, что и он не безгрешен. Хотя тогда не считал изменой, происшедшее на озере. Так, некий биологически обусловленный процесс, участником которого невольно стал. Уже потом, когда она забрала документы, через всезнающую секретаршу Мариночку, узнал, что Тамара Васильевна – женщина практически одинокая, но – как сказала Мариночка – с тараканами в голове. С тараканами, так с тараканами. Что подразумевала Мариночка под словом «тараканы», выяснять не стал. Что теперь о них, тараканах, печаловаться. Но ведь это была чистой воды измена. Он вспомнил, как тогда вернулся из поездки домой, говорил какие-то приятности жене, ужинал, улёгся в постель, был близок с женой, и не испытывал каких-либо особых покаянных чувств, хотя невольно сравнивал жену и эту вполне неприметную женщину, явившую ему такую бездну страсти. А теперь он, наедине с собой, беснуется: «дрянь, сука, гадина!» И опять: щёлк да щёлк каналы.

5

К ночи ближе, сидеть дома стало нестерпимо. Он оделся и вышел. Постоял на улице у подворотни. Ему почему-то казалось: сейчас подъедет машина и из неё выйдет жена. Разумеется, жена не подъехала, и Сергей Константинович окончательно уверовал, что Саврасов не лгал из каких-то, как они говорят, оперативных соображений, и даже если она и подъедет, они не смогут встретиться. Просто пройдут друг сквозь друга, как две тени, слившись на мгновение в одно смазанное тёмное пятно, чтобы тут же разъединиться. Из подворотни вывернул сосед Климыч. Были у него, как у всех людей, имя и фамилия. Но звали его только по отчеству – Климычем. Климыч – туда, Климыч – сюда. Он и швец, и жнец, и на дуде игрец, и в их чекистском доме главный по кранам, задвижкам, трубам водопроводным и фановым.

– Есть закурить, сосед? – Спросил, но тут же сам и ответил. – Нет у

тебя, я знаю. Ты профессор! Правильный! Непьёшьнекуришь. А я, козёл. И пью, и курю. А был бы, как ты, профессором, тоже бы не пил и не курил. Точняк! Может, мне бросить? А? Как ты думаешь?

– Бросать – не помирать. – В тон вопросу ответил Сергей Константинович. – Хоть каждый день можно.

– Это так, – раздумчиво и важно согласился Климыч. – Не то, что утром сегодня. Бах-бабах – и двоих увезли. И назад не привезут. Слыхал?

Сергей Константинович хотел, было, сказать, что сам участник этой истории, но понял; Климыч находится в том состоянии, когда преграда чуть толще паутинки, отделает его от погружения в глубины бессознательного блаженства.

А Климыч той порой продолжал:

– А! Чего тебе рассказывать! Вы, профессора, сами всё знаете и трындеть горазды. А послушать простого человека вам не-е-ког-да! И закурить у тебя нет ни хрена! Пойду-ка я к Коляну Деденёву. Ты Коляна знаешь? Не знаешь? А говоришь, профессор! Так вот, пойду к Коляну, с ним хоть поговорить можно.– И Климыч, не без некоторого усилия оторвавшись от стены дома, к которой был словно приклеен, зашагал через дорогу наискосок, широко ступая и как бы вдавливая ноги в асфальт, дабы не похилиться, к платной автостоянке, где в сторожке обитал Коля Деденёв, с которым хоть поговорить можно.

А куда пойти ему? С кем поговорить? С профессором Барщевским из мединститута, с которым его связывали общие темы, обсуждаемые в Совете учёных при губернаторе? С кем-то из подчинённых в Лаборатории? Ха-ха! С кем? Здесь, в доме не было никого, с кем он был настолько близок, чтобы вот так, на ночь глядя, завернуть почаёвничать и поговорить ни о чём, душу отвести. У них с Ксюшей были когда-то друзья – приятели, похаживали они в гости, и к ним захаживали люди, особенно пока Ксюша работала на своём «Преобразователе». Помнится, были в том времени друзья: муж и жена Воеводины… гуляли хорошо, весело! Шашлычничать на «Запорожце» выезжали! Под гитару пели. У балагура Сёмы Воеводина и гитара была, и пел он замечательно: «До после восхождения, до будущей горы». А потом страна рассыпалась, и всё рассыпалось. Как не было. И не стало той горы, и тех песен. Кто-то замкнулся в себе. Некоторые нырнули в семейный, тихий омут. Кто-то царапал каменную стену ногтями, пытаясь взобраться, перевалить через неё, и оказаться на запретных территориях, где всё наотличку: от швейцарских часов на руке, что носят напоказ, до особняков в пригородной лесопарковой зоне. А Сергей Константинович жил своей наукой, наукой, наукой – и ничем больше. Да, он и не хотел большего. Наука поглотила его всего. Он канул в ней, будто в болотной чарусе. Ряска разошлась, пропустив, и сомкнулась над местом его погружения. А Ксюша ушла в мир иной – Сергей Константинович даже хмыкнул от подвернувшейся формулировки – туда, где Тамаз с полированной лысиной и высоченными каблуками и, как оказалось, Лаперуз. Кстати, к чему бы такое прозвище? Но думать на эту тему совсем не хотелось. Вернуться домой? Лечь спать? Но он понимал, что не сможет заснуть ни в спальне, где перед его приходом, на его кровати, с его женой лежал Лаперуз, не успевший даже носки надеть – так торопился унести ноги. Ни в гостиной на диване, где они тоже могли развлекаться – почему бы не поразвлекаться! Ни перед припевающими и приплясывающими цветными тенями в телевизоре. Ни даже в кабинете, где стояла маленькая тахта рядом с рабочим столом. Сюда-то они, сволочи, не должны были заходить, если, конечно, они не окончательные сволочи. Кухня, где тикали его любимые часы с кукушкой, со вздрагивающей время от времени белой тушей холодильника, тоже к себе не располагала. Зазвонил телефон. Номер в очередной раз не определялся. На сей раз, звонил красавец Гела:

– Ти жена нашёл?

– А она и не терялась.

– Где? Где ана? Гавари!

– Слушай, генацвале: почему я должен перед тобой отчитываться?

– Слушай, Прафесар! Я тэбя по-харошему спрашиваю

– По-хорошему? Значит, может быть и по-плохому? – Сергей Константинович давно не слышал угроз в свой адрес. В его теперешней жизни, при его положении в обществе и научном мире такого не могло происходить. Но вот произошло, и ему стало даже немного весело. – Гела! Передай Тамазу, что я не знаю, где жена. И даже знать не хочу. Вместе со всеми вами. Понял, Гела? Ты по-русски хорошо понимаешь?

– Шени дэда… – матюгнулся по-грузински Гела, и выключил телефон.

Как ни странно, разговор с Гелой подтолкнул Сергея Константиновича к действию. Он пересёк дорогу и двинулся по обезлюдевшему бульвару в Лабораторию. Его обогнал троллейбус с пригашенным, каким-то потусторонним светом в салоне. Около супермаркета два милиционера довольно неделикатно подсаживали в заднюю дверь патрульной машины изрядно наклюкавшегося гражданина. На перекрёстке бульвара с улицей Котовского, перед входом в кафе «Лукулл» стояли и курили три довольно размалёванные девицы, в одной из которых он не без удивления узнал свою секретаршу Мариночку. Окликать не стал. Шёл скорым шагом и довольно быстро оказался перед купеческим особняком. Позвонил. Дверь открыл уже новый дежурный – Голован. Сергей Константинович обрадовался. Голован был мужик, что надо. В прошлом – вояка, хлебнувший лиха в Афганистане и ещё где-то. Говорить с ним можно было обо всём. Появлению директора не шибко удивился, словно поздний приход был в порядке вещей.

– Заходите, заходите, Сергей Константинович. Вы – кстати. Я тут чаёк поставил. Сейчас заварим да попьём.

Сергей Константинович хотел, по обыкновению, забраться в свою скорлупу, уединиться в кабинете, но Голован улыбнулся приветливо, как только он и умел улыбаться:

– У меня медок припасён. Я в этом году мёдом баловаться начал. Двенадцать семей. Скооперировался с двумя ребятами, тоже афганцами, пятьдесят ульев у нас. Начали качать. Залюбуешься!

– А где пасека?

– У Мирона – партнёра моего – в Гавриловском районе от родителей дом остался. Там и базируемся. А пчелок на поля вывозим. Луга – загляденье! Ляжешь в траву подремать, а пчёлки над тобой словно вертолёты. У них тактика, ей Богу, вертолётная. Зависли, место для приземления выбрали, дело сделали, и на базу. До того интересно!

Сергей Константинович сходил в приёмную. Взял свою кружку и в шкафчике у секретарши обнаружил любимые свои сухарики с маком. Стали пить чай. А медок, и правда, оказался дивным.

– Понравился? – Спросил Голован. – Я вам баночку задарю. Ешьте на здоровье.

За чаем говорили про пчёл. Голован признался, что он книг про мёд и пчёл накупил немеряно. Теперь только про пчёл и читает. «И до того интересные существа – уму непостижимо!» Признался, что много лет после войны природу воспринимал, как череду высот, которые предстоит захватывать и мест, где может поджидать засада. А теперь ходит по земле и не нарадуется. Исподволь, сам собой, разговор перешёл на то, чем занимается Лаборатория, и Сергей Константинович с удовольствием начал говорить, что пчёлы также часть биоценозов. А после, и вовсе непонятно как, разговор вышел на арендаторов:

– Я. конечно, извиняюсь, не моё это дело, но гнал бы я их отсюда. И чем раньше, тем лучше! – С доверительной интонацией в голосе сказал Голован.

– Почему? – вполне серьёзно спросил Сергей Константинович.

– Мутные люди. Чем занимаются – не понятно. Собирались производить непонятно что, а ничего не производят. На работе вечно никого нет. А главный их, Помятун – и вовсе мутный человек. По ухваткам видно, что сидел.

– Да, пожалуй. – согласился Сергей Константинович.

– Пошли, посмотрим, чем они там занимаются, – предложил Голован.

– Так у них всё на замке и под сигнализацией

– Кто вам сказал? Никакой сигнализации нет. Сигнализация – это надо с милицией связываться. А они, по-моему, люди та-акие застенчивые, к лишним знакомствам не склонные.

– Но замки-то всё равно… И потом, неудобно без хозяев!

– Э-э, Сергей Константинович! В армии служили? Про солдатскую смекалку помните?

– Как же, как же, – улыбнулся Сергей Константинович, – кашу из топора варил. – Сказал и подумал, что это была первая улыбка за целый день с того момента, как пуля заставила Лаперуза содрогнуться, ударив в район сердца и пробив льняной пиджак и белую сорочку.

Они прошли в конец коридора. Справа была дверь в помещение, которое снимал Помятун. При купчихе здесь располагалась трапезная. Сюда из кухни, располагавшейся во дворе, подавальщица вносила супницу кузнецовского фарфора с горячим консоме. Предполагалось, что французистый консоме из парной телятины, отвратит живописца Палкина от пагубного пристрастия к казённому вину. Однако, не отвратил. Потом здесь же строчили на машинках падшие женщины. Затем, сиживали сменявшие друг друга поколения совслужей. Потом приставка «сов» отпала, как короста, и остались просто служащие, как правило, тётки, пошучивавшие относительно предшественниц, так и не сумевших удержаться от профессиональной привычки отдавать своё самое дорогое за сравнительно небольшую плату.

– Ах, мать твою, затейники! – выругался Голован, обнаружив, что ключ не подходит к замку. – Замок прежний, а ключи поменяли. И когда только успели? Ну, ничего! На хитрую жопу есть ключ винтом!

Он открыл комнату, в которой располагалась библиотека лаборатории. Книги стояли на стеллажах, расставленных вдоль стен и посреди комнаты. Голован, поднатужившись, начал отодвигать стеллаж, за которым – и это тут же вспомнил Сергей Константинович – была дверь в смежную комнату, занятую арендаторами. Стеллаж был тяжёленький. Вдвоём они еле с ним управились, отодвинув ровно настолько, чтобы только протиснуться бочком. Голован недолго перебирал ключи на связке. Ключ от этой двери был наособицу, ещё из тех, купеческих. Несмотря на то, что дверью не пользовались с незапамятных времён, ключ легко провернулся и замок дважды отчётливо щёлкнул. Дверь подалась, и они проникли в комнату арендаторов. Зажгли свет. В комнате было пусто и грязновато. Видно, Помятун и его люди считали мытьё пола праздным занятием. У дальней стены стоял лабораторный стол. Сергей Константинович припомнил, что Помятун просил один стол оставить и обещал отблагодарить. Рядом расположились два стула. На столе стояли весы, в которых Сергей Константинович признал лабораторное имущество.

– Эвона! – протянул Голован. – Да они тут наукой, что ли занимаются? Или так химичат?