Читать книгу "Голова Шамиля"

Глава 2

Глава 2

За первый час Сидор успел рассказать про корову, про мельника, про жену мельника, про соседа жены мельника и про какой– то спор о меже, который тянулся уже третий год и, судя по интонации, должен был тянуться ещё столько же. Гришка Беленко ехал рядом и изредка кивал – с тем выражением человека, который давно перестал слушать и просто обозначает присутствие.

Я ехал позади них и думал.

Не о корове и не о меже. О том, что впереди – три дня дороги, потом Прочный Окоп, потом сборный пункт, потом люди, которых я не знаю, и служба, которую я знаю только по книгам. Книги – это одно. Живые люди в реальном времени – другое. Разница примерно как между картой местности и самой местностью.

Дорога шла вдоль Кубани – пыльная, разбитая, с глубокими колеями от телег. По левую руку река блестела сквозь камыши, по правую тянулась степь – жёлтая уже, осенняя, с редкими купами деревьев у горизонта. Небо было высокое и чистое, без единого облака. Солнце ещё грело, но без летней злости – мягко, по– осеннему.

Серый шёл ровно.

Это продолжало меня удивлять. Во дворе он был склочный, норовистый, с явными претензиями к мирозданию. В пути – деловой и спокойный. Как будто работа отдельно, характер отдельно. Я его понимал.

– Зубов, – сказал вдруг Гришка, не оборачиваясь.

– М.

– Ты в каком батальоне?

– Кубанском линейном.

– А, – сказал Гришка. – Мы тоже. Сидор – тоже.

– Значит, вместе едем.

– Значит, вместе, – согласился Гришка.

Это исчерпало его интерес к разговору. Он замолчал. Сидор немедленно заполнил образовавшуюся тишину продолжением истории про мельника – оказывается, у мельника был ещё и брат, и брат тоже имел отношение к спору о меже.

Я слушал и думал о том, что язык 1840– х у меня работает нормально – говорю правильно, понимаю всё. Но есть нюансы. Некоторые обороты у Сидора я ловил с секундной задержкой. Некоторые слова память тела давала быстрее, чем голова успевала их осмыслить. Это надо было отслеживать – пока не станет автоматическим.

Ещё – темп речи. Здесь говорили медленнее, чем я привык. С паузами. Без торопливости, которая в моём времени стала нормой. Я уже дважды начинал фразу быстрее, чем следовало, и оба раза притормаживал в середине.

Мелочи. Но мелочи, на которых прокалываются.

К вечеру первого дня добрались до небольшой станицы – Гришка назвал её Темижбекской, я запомнил. Переночевали у какого– то дальнего родственника Сидора – тот принял без лишних слов, накормил, выделил место в сарае рядом с лошадьми.

Сарай был тёплый, пах сеном и навозом. Серый устроился у своей привязи с видом существа, которое наконец попало в нормальные условия. Я лёг на сено и уставился в темноту.

Гришка засыпал быстро – три минуты, и уже ровно дышал. Сидор ещё немного поговорил сам с собой про мельника, потом тоже затих.

Я не спал.

Лежал и думал о том, что за сегодняшний день ничего особенного не произошло. Дорога, разговор ни о чём, ночлег. Жизнь девятнадцатилетнего казака, уходящего на службу. Обычная, негероическая, без засад и рейдов – просто пыль под копытами и история про мельника.

Но мне было хорошо.

Не радостно – просто хорошо. Как бывает, когда делаешь то, что надо делать, и знаешь куда идёшь, и незачем объяснять себе зачем. Это чувство я не испытывал с тех пор, как меня отправили домой с протезом вместо ноги.

Оказывается, я по нему скучал.

Серый вздохнул у привязи. Сочувственно, что ли.

– Привыкай, – сказал я ему в темноту.

Он не ответил. Уснул, наверное. Умный конь.

Второй день был длиннее первого.

Дорога отошла от Кубани, пошла через степь – открытую, без деревьев, с далёким горизонтом. Ветер тут был другой: прямой, без помех, с запахом горькой травы и чего– то незнакомого – не степного, другого. Я не сразу понял что. Потом понял: горы. Горы были ещё далеко, за горизонтом, но запах их уже шёл впереди.

Я поднял голову и посмотрел на юг.

Ничего не увидел – степь и небо, больше ничего. Но знал, что они там. Знал по карте, по книгам, по тому как менялся воздух. Кавказ. Главный хребет. За хребтом – Грузия и Персия, но это уже другая история.

Моя история – предгорья. Леса. Ущелья. Тропы, по которым ходят люди, знающие их наизусть и не оставляющие следов, которые умеет читать каждый.

Я умею читать другие. Посмотрим что у них.

– Зубов, – сказал Гришка.

– М.

– Ты раньше на линии бывал?

– Нет, – сказал я честно. – Первый раз.

– И я первый, – сказал он. Помолчал. – Говорят, там черкесы каждую ночь лезут.

– Говорят.

– Ты не боишься?

Я подумал.

– Нет, – сказал я.

Гришка посмотрел на меня – оценивающе, с той смесью уважения и недоверия, с которой смотрят на человека, сказавшего что– то неожиданно твёрдое.

– Я тоже не особо, – сказал он наконец. С некоторым усилием.

– Хорошо, – сказал я.

Сидор, до этого молчавший целых пятнадцать минут – рекорд за два дня – немедленно встрял с рассказом про соседа, который ходил на линию три года назад и вернулся. Сосед, по словам Сидора, говорил что там страшно, но терпимо, и кормят нормально, и черкесы хотя и лезут, но не каждую ночь, а через ночь, и то не всегда.

– Успокоил, – сказал Гришка.

Сидор не уловил иронии и продолжил.

На второй ночёвке остановились в открытом поле – станиц поблизости не было, до следующей не дотянули засветло. Развели небольшой огонь, сварили кашу из того что было. Серый пасся на длинном поводе, изредка посматривал на меня с видом лошади, которая в целом довольна жизнью, но оставляет за собой право передумать.

За огнём было хорошо – тихо, темно вокруг, звёзды как вчера. Сидор рассказывал. Гришка слушал. Я смотрел на огонь и думал.

Думал о том, что в Прочном Окопе меня ждут незнакомые люди, и среди них нужно будет встать правильно – не слишком заметно и не слишком незаметно. Новобранец, который ведёт себя как опытный, вызывает подозрения. Опытный, который прячется под новобранца, теряет время. Баланс – вот что нужно.

Думал о том, что знаю финал этой войны, но не знаю деталей. Карты я изучил, хронологию помнил – но горы не читаются по картам. Языки не учатся по книгам. Люди не складываются из биографий.

Думал о Зассе.

Генерал Засс, Григорий Христофорович – реальный человек, жёсткий и умный, немец на русской службе. Штаб– квартира в Прочном Окопе. Головы черкесов на частоколе – его метод, его подпись. Я читал про это и думал: психологическая война, эффективно, жестоко. Здесь буду смотреть на это живое – и придётся иметь своё мнение.

Думал о пластунах.

Пластуны – это то, что мне нужно. Разведка, засады, работа малыми группами в лесу. Моё. Вопрос – как попасть туда из линейного батальона. Показать что умеешь. Не сразу, не в первый день – но скоро.

– Зубов, – сказал Гришка. – Спи. Завтра рано.

– Сплю, – сказал я.

Он не поверил – по голосу слышно. Но не стал уточнять. Умный парень, этот Гришка. Мало говорит, много замечает. Такие в сотне ценятся.

Я лёг на спину, смотрел в звёзды и думал ещё немного. Потом перестал думать. Потом уснул.

Третий день принёс горы.

Они появились утром, на рассвете – я встал раньше других, вышел из– под попоны, оглянулся на юг. И увидел.

Далёкие, синие в рассветном свете, со снегом на вершинах, которые ловили первое солнце раньше, чем оно дошло до степи. Главный Кавказский хребет. Я смотрел на него и не двигался, наверное, минуту.

По книгам я знал что он большой. По картам понимал масштаб. Вживую – это было другое. Не потому что красиво, хотя красиво. Потому что реально. Потому что там, за этими снежными вершинами и лесистыми предгорьями, начиналась война – настоящая, долгая, не позиционная.

Двадцать четыре года.

– Красиво, – сказал сзади Гришка.

Я не ответил. Слово было правильное, но недостаточное.

– Там черкесы, – добавил Гришка.

– Там, – согласился я.

Мы постояли ещё немного. Потом Сидор проснулся и начал рассказывать про завтрак, и момент закончился.

Прочный Окоп показался после полудня.

Я увидел его издалека – высокий правый берег Кубани, вал, частокол по гребню. Флаг над главными воротами. Несколько строений за укреплением – казармы, склады, конюшни, штабное здание. Ничего лишнего. Военная крепость, без украшений.

Потом увидел частокол поближе.

Головы были насажены на колья – несколько штук, в разных местах по гребню. Черкесские, судя по всему – бороды, другие черты. Засохшие, потемневшие. Давние, не вчерашние.

Сидор за моей спиной охнул и замолчал. Впервые за три дня.

Гришка ехал молча, смотрел прямо перед собой.

Я смотрел на частокол и думал: Засс. Это его метод. Психологическое давление – показать горцам, что за Кубанью их не боятся, что смерть их не уважают, что противник хладнокровен и последователен. Работает или нет – другой вопрос. Здесь это норма.

Я живу теперь в этой норме.

У ворот нас остановил часовой – молодой казак, лет двадцати, с ружьём на плече. Потребовал назваться. Мы назвались. Он сверился с какой– то бумагой, кивнул, пропустил.

Мы въехали в крепость.

Внутри было людно.

Осень – время, когда экспедиционные отряды возвращались с летних кампаний на зимние квартиры. Прочный Окоп был одним из главных сборных пунктов правого фланга. Во дворе стояли кони, лежали тюки, горели несколько костров. Казаки – разные, из разных мест, с разными лицами. Говор смешанный: малорусский, русский, что– то ещё – я не сразу разобрал.

Нас направили к сотенному писарю – записаться, получить назначение.

Писарь сидел в небольшой каморке при штабном здании. Лысый, с чернильными пятнами на пальцах, с видом человека, которого утомили все на свете ещё лет десять назад. Записал нас быстро, выдал бумаги, сказал где разместиться и когда явиться на смотр.

– Зубов, – сказал он, не поднимая глаз. – Кубанский линейный, первая сотня.

– Да.

– Урядник Демьяненко. Найдёшь у третьей казармы.

– Понял.

– Свободен.

Я вышел.

Третья казарма стояла в дальнем углу крепости – длинная, низкая, с маленькими окнами. У входа сидело несколько человек, курили. Я подошёл.

– Демьяненко здесь?

Один из сидящих поднял голову. Лет тридцати пяти – сорока, с широким лицом, тёмными усами и глазами, в которых читалось всё сразу: кто ты такой, зачем пришёл, что умеешь, и почему я должен об этом заботиться.

– Я Демьяненко, – сказал он. – Ты Зубов?

– Зубов.

– Новобранец?

– Первый год.

Он посмотрел на меня – долго, методично, сверху вниз и снизу вверх. Я стоял спокойно. Не тянулся, не сутулился. Смотрел ему в лицо – не вызывающе, просто ровно.

– Откуда? – спросил он наконец.

– Прочноокопская.

– Отец служил?

– Урядник. Погиб в тридцать седьмом.

Демьяненко кивнул. Что– то в этом кивке изменилось – не потеплело, но сдвинулось. На полтона.

– Коня поставь к коновязи за казармой, – сказал он. – Место возьми внутри, где свободно. Смотр завтра утром.

– Понял.

Я взял Серого под уздцы и пошёл за казарму.

– Зубов, – сказал Демьяненко в спину.

Я обернулся.

– Шашка чья? – кивнул на мой пояс.

– Сабля казённая, – сказал я. – Шашки пока нет.

Он посмотрел на саблю. Что– то отметил про себя. Ничего не сказал.

Я пошёл дальше.

У коновязи уже стояло несколько лошадей. Рядом, привязывая своего гнедого, возился казак – молодой, моложе меня на вид, круглолицый, с выражением человека, которому хорошо везде и всегда.

– О, сосед! – сказал он, увидев меня. – Охримченко Микола. Откуда?

– Зубов. Прочноокопская.

– А я темижбекский. Ты сегодня приехал?

– Час назад.

– И я час назад. – Он привязал коня, выпрямился, протянул руку. – Демьяненко уже видел?

– Видел.

– Ну и как он тебе?

– Нормально.

Охримченко засмеялся – открыто, без причины, просто так.

– Нормально, – повторил он. – Ты первый, кто так говорит. Все остальные говорят «строгий» или молчат.

– Строгий тоже, – сказал я.

– Ага, – согласился Охримченко. – Но нормально. Ты правильно сказал.

Серый у коновязи покосился на гнедого Охримченко. Гнедой покосился в ответ. Они явно нашли общий язык – или решили пока не выяснять отношения.

– Пойдём внутрь, – сказал Охримченко. – Там ещё двое наших – татарин один и степной, я не разобрал кто. Места есть.

Я привязал Серого и пошёл следом.

Татарин и степняк. Интересно.

В казарме пахло деревом, дымом и людьми – запах любого военного жилья в любое время, видимо. Нары в два яруса, несколько лавок, печь в углу. Народу немного – большинство ещё во дворе. В дальнем углу сидели двое.

Первый – жилистый, смуглый, с чёрными прямыми волосами и спокойными тёмными глазами. Сидел прямо, не облокачиваясь. Смотрел на нас – без настороженности, без приветливости. Просто смотрел.

Второй – чуть старше, с широкими скулами и узкими глазами, в которых читалась та же спокойная оценка. Что– то перебирал в небольшом мешке, не поднимая головы.

– Охримченко, – сказал Охримченко, показывая на себя. – Микола. Темижбекская.

– Зубов, – сказал я. – Прочноокопская.

Жилистый посмотрел на меня.

– Ибрагимов, – сказал он. – Иосиф. – Пауза. – Юсуп.

Второй поднял наконец голову от мешка.

– Касымов, – сказал он. – Николай. – Ещё пауза. – Нурлан.

– Зубов, – повторил я. – Сергей. – И поймал себя. – Фёдор.

Никто не заметил. Охримченко уже искал место на нарах и что– то рассказывал про дорогу. Ибрагимов – Юсуп – смотрел на меня с лёгким интересом. Нурлан снова опустил глаза к своему мешку.

Я выбрал место у стены, положил суму, сел.

Мы были в одной казарме. Завтра утром – смотр. Послезавтра – служба.

Началось.

Вечером я вышел во двор.

Прочный Окоп на закате выглядел иначе, чем днём. Тише. Костры горели ровно, без суеты. Кубань внизу блестела последним светом. Горы на юге потемнели, слились с небом – только снег на вершинах ещё светился, розовый, нереальный.

Я стоял у частокола и смотрел на горы.

Где– то там – Шамиль. Пока ещё не тот Шамиль из учебников, не имам с портрета. Пока ещё просто умный и жёсткий противник, набирающий силу. 1840 год – он только начинает. У него впереди пик могущества, потом постепенное сжатие, потом Гуниб в 1859– м.

Я знал это всё. Знал как закончится.

Но знание финала не даёт знания дороги. Дорога – это завтрашний смотр, и Демьяненко с его тяжёлым взглядом, и Нурлан с его молчанием, и Юсуп с его внимательными глазами. Дорога – это горы, в которые я ещё не входил. Это лес, где следы читаются не так, как в степи. Это ружьё, которое даёт осечку в сырость. Это шашка, которую я ещё не заслужил.

Рядом со мной остановился кто– то – я почувствовал прежде чем услышал. Шаги лёгкие, без лишнего звука.

Нурлан.

Встал у частокола в двух шагах. Смотрел на горы.

Мы постояли молча минуты три.

– Ты раньше видел? – спросил он наконец.

– Нет, – сказал я. – Первый раз.

Он кивнул. Помолчал.

– Красиво, – сказал он.

– Да, – согласился я.

– И опасно.

– Это обычно вместе.

Нурлан посмотрел на меня – коротко, боковым взглядом. Что– то в этом взгляде было – не оценка, другое. Как будто слова ему понравились, но он не привык это показывать.

Он ушёл так же тихо, как пришёл.

Я постоял ещё немного. Потом тоже пошёл в казарму.

Завтра – смотр. Демьяненко будет смотреть. Все будут смотреть.

Ничего. Пусть смотрят.

Глава 3

Глава 3

Демьяненко поднял нас до рассвета.

Не стучал, не кричал – просто вошёл в казарму, и этого хватило. Что– то в его шагах было такое, что все проснулись сами, без команды. Я открыл глаза и увидел его силуэт в дверном проёме – тёмный, прямой, на фоне чуть посветлевшего неба.

– Встать, – негромко сказал он.

Встали.

Охримченко встал с видом человека, которого разбудили в самый неподходящий момент, но который понимает что возражать бессмысленно. Юсуп поднялся бесшумно и сразу – как будто и не спал. Нурлан тоже: я почти не уловил момента, когда он лежал и когда уже стоял. Я встал третьим или четвёртым – тело молодое, отзывалось быстро, без обычного утреннего сопротивления.

Это я ещё не привык. Каждое утро удивлялся заново.

– Во двор, – сказал Демьяненко. – Снаряжение с собой.

Вышли.

Двор Прочного Окопа на рассвете выглядел иначе чем вечером. Тише. Холоднее. Туман лежал низко, у самой земли – белый, плотный, по щиколотку. Из тумана торчали копыта лошадей у коновязи, нижние брёвна казарм, чьи– то сапоги.

Нас было семеро – я, Охримченко, Юсуп, Нурлан и ещё трое, которых я видел мельком вчера. Демьяненко стоял перед нами и смотрел. Просто стоял и смотрел – методично, слева направо, потом обратно. Никто не шевелился.

Я стоял и думал о том, что видел похожие смотры. Другая армия, другое снаряжение, другой век – но взгляд командира одинаковый во всех временах. Он смотрит не на форму и не на оружие. Он смотрит на человека.

Демьяненко дошёл до меня. Остановился.

Посмотрел на саблю. На кинжал. На ружьё за спиной. На подсох.

– Замок чистил? – спросил он.

– Вчера вечером.

– Покажи полку.

Я снял ружьё, открыл полку – чистая, масло свежее. Демьяненко посмотрел. Кивнул.

– Конь?

– У коновязи. Серый.

– Знаю какой. Подпруга?

– Перетянута с вечера. Проверю перед выходом.

Он помолчал секунду.

– Отец учил?

– Отец погиб когда мне было шестнадцать, – сказал я. – Дед учил.

Это было то что я знал из памяти тела – Фёдору было шестнадцать в тридцать седьмом, когда погиб Пантелей. Близко к правде, хотя и не вся правда.

Демьяненко кивнул. Пошёл дальше.

Дошёл до конца шеренги, повернулся.

– Снаряжение у всех – терпимо, – сказал он. – Это не похвала. Терпимо – это значит не опозоримся перед строем. Хорошо будет потом, когда заработаете.

Охримченко слева от меня чуть шевельнулся – хотел что– то сказать, передумал. Мудро.

– Смотр при генерале – в полдень, – продолжал Демьяненко. – До смотра – чистить, проверять, не болтаться. После смотра – я скажу. – Пауза. – Вопросы?

Вопросов не было.

– Разойтись.

Охримченко догнал меня у казармы.

– Зубов, – сказал он вполголоса, хотя Демьяненко был уже далеко. – Ты как с ним разговариваешь?

– Нормально.

– Вот и я говорю – нормально. – Он помолчал. – Он меня спросил про замок, я сказал «чищу регулярно». Он посмотрел так, будто я соврал.

– Ты соврал?

Охримченко помолчал чуть дольше.

– Не то чтобы совсем соврал, – сказал он. – Просто «регулярно» это понятие растяжимое.

– Почисти сейчас.

– Уже иду, – сказал он с достоинством человека, который сам до этого додумался.

Я зашёл в казарму, сел на нары, достал из мешка тряпицу и масло. Снял ружьё ещё раз – проверить кремень при дневном свете. Кремень был хороший, без трещин. Но я проверил всё равно.

Привычка. Перед серьёзным делом – проверяй то, что уже проверил. Потому что потом времени не будет.

Юсуп сидел напротив и тоже что– то чистил – кинжал, медленно и методично. Не смотрел на меня. Но я чувствовал что он смотрит – боковым зрением, не в упор.

– Юсуп, – сказал я.

Он поднял голову.

– Ты вчера что– то записывал.

Лёгкая пауза.

– Записывал, – сказал он ровно.

– Что?

Он поставил кинжал в ножны. Посмотрел на меня – прямо, без уклонения.

– Слова, – сказал он. – Которых я не знаю.

– Чьи слова?

– Твои.

Я собирал ружьё и думал. Быстро, не показывая что думаю.

– Какие слова?

Юсуп достал из– за пазухи сложенный лист – небольшой, плотный, из хорошей бумаги. Развернул. Показал.

Три слова, написанных аккуратным мелким почерком. «Периметр». «Рефлекс». «Диагноз».

Я посмотрел. Поднял глаза на него.

– И?

– И ничего, – сказал Юсуп. – Пока три. Я думаю, будет больше.

В этом «я думаю, будет больше» было что– то такое – спокойное, уверенное, без угрозы и без вопроса. Констатация. Как у Демьяненко с «терпимо». Просто называет что видит.

Умный, подумал я. Неприятно умный.

– «Периметр» – это граница, – сказал я. – Мы так говорили дома. По– нашему.

– По– вашему, – повторил Юсуп. – Прочноокопская?

– Прочноокопская.

Он кивнул. Сложил лист, убрал за пазуху.

– «Рефлекс»? – спросил он.

– Привычка тела, – сказал я. – Когда делаешь что– то без головы. Само.

– Мышечная память, – сказал Юсуп.

– Да. Именно.

– Это я знаю, – сказал он. – Но ты сказал по– другому. – Пауза. – «Диагноз»?

– Это... – я подумал секунду. – Когда лекарь говорит что у тебя за хворь.

– Это по– гречески, – сказал Юсуп. – Диагнозис. Распознавание.

Я посмотрел на него.

– Ты знаешь греческий?

– Немного, – сказал он без хвастовства. – Отец учил. Он думал, что из меня выйдет толмач. – Пауза. – Не вышло.

– Почему?

– Потому что я казак, – сказал Юсуп. Просто, без иронии.

Мы помолчали. За окном казармы кто– то чистил коня и что– то напевал – негромко, не в лад.

– Юсуп, – сказал я.

– М.

– Ты будешь записывать дальше?

– Да, – сказал он.

– Ладно, – сказал я.

Он снова взял кинжал и продолжил чистить. Разговор был закончен – с его стороны полностью, с моей – нет. Я ещё некоторое время думал о том, что это неудобно. Юсуп с его списком – это постоянный аудит, который я не заказывал и от которого не откажешься.

Придётся следить за собой.

Или не следить, и посмотреть что будет.

Второй вариант был честнее.

К полудню крепость подтянулась.

Казаки, которые с утра бродили по двору в разном состоянии готовности, к смотру вдруг оказались все при форме и снаряжении – черкески застёгнуты, папахи надеты правильно, сабли на месте. Умение приводить себя в порядок к нужному часу – это отдельный военный навык, и здесь он работал безотказно.

Мы выстроились во дворе – не парадно, без равнения, просто две неровные шеренги. Демьяненко прошёлся вдоль, поправил что– то у одного, сделал замечание другому. До меня дошёл – посмотрел, ничего не сказал. Это я расценил как хорошо.

Засс появился из штабного здания.

Я его видел вчера мельком – издалека, спиной. Сейчас – лицом.

Лет сорок семь – сорок восемь. Невысокий, сухой, быстрый в движениях. Лицо жёсткое, с глубокими складками у рта – лицо человека, который много времени провёл на ветру и под солнцем. Глаза светлые, серые. Немец – это было видно, хотя я не мог объяснить почему именно. Что– то в посадке головы, в том как держит руки.

Шёл вдоль шеренги не торопясь, останавливался у некоторых, задавал вопросы – коротко, по– русски, с лёгким акцентом. Ответы выслушивал не перебивая.

Дошёл до меня.

Остановился.

Посмотрел – так же как Демьяненко, но по– другому. Демьяненко смотрел на снаряжение и на человека за снаряжением. Засс смотрел сразу на человека – снаряжение как будто не замечал.

– Зубов? – спросил он.

– Так точно, ваше превосходительство.

– Прочноокопский?

– Так точно.

– Первый год?

– Первый год.

Пауза. Он смотрел. Я стоял.

– Отец кто был?

– Урядник Пантелей Зубов. Погиб в тридцать седьмом на рейде за Кубань.

Что– то изменилось в его лице – не потеплело, просто отметил.

– Знаю такой рейд, – сказал он. – Тяжёлый был рейд.

– Знаю, – сказал я.

Засс посмотрел на меня чуть дольше. Потом кивнул и пошёл дальше.

Охримченко стоял через двух человек от меня. Когда Засс до него дошёл и задал первый вопрос, Охримченко начал отвечать – и в этот момент у него из– за пазухи выскользнул какой– то предмет и упал на землю с отчётливым звуком. Засс остановился. Посмотрел на предмет. Посмотрел на Охримченко.

Предмет был луковица.

– Зачем? – спросил Засс.

– От цинги, ваше превосходительство, – сказал Охримченко с таким достоинством, как будто это было само собой разумеющимся.

Засс смотрел на него три секунды. Потом пошёл дальше, ничего не сказав.

Юсуп рядом со мной не шевелился и смотрел прямо перед собой. Но я видел как у него дёрнулся уголок рта.

Я тоже смотрел прямо перед собой.

После смотра Демьяненко собрал нас у казармы.

– Завтра – дозор, – сказал он. – Ночной. Вдоль Кубани, до второго поста и обратно. Идут Зубов, Касымов, Охримченко. Я веду. – Пауза. – Ибрагимов остаётся на посту – нужен грамотный.

Юсуп кивнул без обиды. Это была не наказание, а назначение по способностям – что– то надо было записать или прочитать, и тут он незаменим.

– Вопросы?

– Есть, – сказал Охримченко.

Демьяненко посмотрел на него.

– Луковица считается снаряжением?

Демьяненко смотрел на него четыре секунды. Потом повернулся и пошёл в сторону конюшни.

– Нет, – сказал он, не оборачиваясь.

Охримченко кивнул с видом человека, получившего исчерпывающий ответ.

После обеда – перловая каша с салом, хлеб, кислый квас – казаки сидели у казармы в той особой расслабленности, которая бывает между делом и делом. Трубки, разговоры, кто– то штопал. Солнце вышло и грело – не жарко, по– осеннему, приятно.

Разговор зашёл про страхи. Не про трусость – это другое – а именно про страхи, про то что бывает ночью в дозоре и чего боишься больше – горца или темноты.

– Я темноты не боюсь, – сказал один казак, рябой, с весёлыми глазами – Тимоха его звали. – Я в темноте хорошо вижу. Меня бабка говорила – кошачий глаз.

– У кошки жёлтый глаз, – сказал кто– то. – У тебя карий.

– Это неважно, – сказал Тимоха. – Суть та же.

– Я горцев не боюсь, – сказал другой, постарше, с рыжей бородой. – Я своего урядника боюсь. Горец придёт – может уйдёт. Урядник придёт – точно не уйдёт.

Это вызвало смех – понимающий, тихий.

Охримченко смотрел на меня.

– Зубов, – сказал он. – Ты чего молчишь?

– Думаю.

– О чём?

– О страхах.

– И?

Я помолчал ещё секунду.

– Слышали про казака, который три дня в горах один просидел? – спросил я.

Все посмотрели на меня.

– Нет, – сказал Тимоха.

– Ушёл в разведку, отстал от своих, – сказал я. – Три дня один в лесу. Горцы везде, пройти нельзя. Он сидит под корягой, не дышит. День сидит. Два. На третий – слышит: кто– то идёт. Остановился рядом. Стоит, не уходит. Казак думает – всё, конец. Помолился, зажмурился. Открывает глаза – а это медведь. Стоит и смотрит на него.

Пауза.

– И? – сказал Охримченко.

– Казак говорит медведю: слава богу, свой.

Секунда тишины. Потом Тимоха захохотал первым – громко, откинувшись назад. За ним рыжий, потом ещё кто– то, потом Охримченко – тот смеялся с чувством, как смеются над шуткой, которую сразу понял и которая понравилась.

Юсуп не смеялся. Смотрел на меня с тем же лёгким интересом что и утром. Достал из– за пазухи бумажку, добавил что– то маленькое.

Я сделал вид, что не видел.

– Хорошо, – сказал рыжий, отдышавшись. – Это откуда?

– Дед рассказывал, – сказал я.

Неправда – на самом деле замкомвзвода Трошин, в девяносто девятом.

– Хороший у тебя дед, – сказал Тимоха.

– Хороший, – согласился я.

Вечером, когда стемнело и казарма затихла, ко мне подошёл Нурлан.

Сел рядом на нары – бесшумно, как всегда. Молчал.

Я тоже молчал. Мы уже умели так – сидеть рядом без слов и не чувствовать что нужно заполнить тишину.

– Демьяненко смотрел на тебя после смотра, – сказал Нурлан наконец.

– Я знаю.

– Долго смотрел.

– Знаю.

– Это хорошо, – сказал Нурлан.

Я повернулся к нему.

– Когда он долго смотрит – это хорошо?

– Когда коротко – значит решил, – сказал Нурлан. – Когда долго – значит ещё думает. Пока думает – есть время показать.

Я подумал об этом.

– Ты давно с ним?

– Второй год.

– И когда он перестал думать – о тебе?

Нурлан помолчал.

– Не знаю, – сказал он. – Он не говорит.

– Но ты чувствуешь?

– Чувствую, – сказал Нурлан. – Он перестал смотреть на мои руки перед выходом.

Я понял. Когда командир перестаёт проверять руки бойца перед делом – это значит, что он им доверяет. Не говорит об этом. Просто не проверяет.

– Завтра дозор, – сказал я.

– Знаю.

– Ты не идёшь.

– Знаю, – сказал Нурлан. Без обиды, как у Юсупа. – Я пойду в следующий.

– Откуда знаешь?

– Потому что Демьяненко взял тебя и Охримченко. Охримченко он проверяет. Тебя он проверяет. Меня он уже проверил.

Это было сказано без хвастовства – просто анализ. Нурлан думал как разведчик: смотрел на действия командира и читал их. Мне это было понятно.

– Хорошо, – сказал я.

– Хорошо, – согласился он.

Он ушёл так же бесшумно. Я лёг, закрыл глаза.

Завтра – дозор. Первый настоящий, не учебный. Тёмная Кубань, камыши, переправа. Следы, которые надо читать правильно.

Я умею. Просто надо вспомнить как делать это без фонарика и без рации.

Из другого угла казармы донёсся голос Охримченко – он что– то говорил кому– то шёпотом. Потом тихий смешок. Потом тишина.