Читать книгу "Голова Шамиля"

Глава 4

Глава 4

Генерал появился неожиданно.

Мы сидели у казармы после обеда – тот же Тимоха, рыжий, которого звали Грицько, Охримченко, я. Солнце вышло ненадолго, пригрело, и никто никуда не торопился. Охримченко рассказывал что– то про соседскую лошадь – не ту что в пути, а другую, домашнюю, с характером. История была длинная.

Потом со стороны штабного здания послышались шаги – быстрые, короткие, без лишнего. Кто– то из казаков поднял голову и сказал одно слово:

– Генерал.

Встали все и сразу. Охримченко замолчал на полуслове.

Засс шёл через двор не к нам – он шёл куда– то по своим делам, срезая путь. За ним следовал адъютант с бумагами, молодой, с выражением человека, которого только что подняли из– за стола. Засс шёл быстро, смотрел прямо – и вдруг остановился.

Посмотрел на нас.

Потом посмотрел на меня.

– Зубов, – сказал он.

– Ваше превосходительство.

– Ко мне.

Адъютант с бумагами замер. Охримченко рядом со мной сделал движение – не назад, а вбок, на полшага, как делают когда хотят дистанцироваться от человека, который только что привлёк к себе нежелательное внимание. Потом передумал и остался.

Я подошёл.

Засс смотрел на меня с той же прямотой, что на смотре. Ни тяжело, ни легко – просто смотрел, оценивал, собирал информацию. Такой взгляд я видел у хороших командиров. Они не давят взглядом – они читают.

– Ты вчера первый встал, – сказал он.

Не вопрос.

– Так точно.

– Почему?

Я подумал секунду. Можно было сказать – привычка, или – не спалось. Оба ответа были бы правдой. Но он спрашивал не об этом.

– Перед дозором – проверяю снаряжение при свете, – сказал я. – Вечером пропустишь – утром не увидишь.

Засс смотрел.

– Тебя этому учили?

– Дед учил.

– Дед – казак?

– Казак. Ещё суворовского времени помнит.

– Помнит или говорит что помнит?

Я почти улыбнулся.

– И то и другое, ваше превосходительство.

Что– то прошло по его лицу – не улыбка, что– то более сдержанное. Признание, может быть.

– Дозор завтра? – спросил он.

– Так точно. Урядник Демьяненко ведёт.

– Демьяненко хороший урядник, – сказал Засс. – Слушай его.

– Слушаю.

– Слушай больше, – сказал он. – И смотри. Не только на тропу – на всё вокруг. Горец думает боковым зрением. – Пауза. – Ты понимаешь что это значит?

– Понимаю.

Засс посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул – коротко, сам себе – и пошёл дальше. Адъютант засеменил следом, придерживая бумаги.

Я вернулся к казарме.

Охримченко смотрел на меня с выражением человека, которому только что показали фокус и который не понял как сделано.

– Зубов, – сказал он.

– М.

– Он с тобой разговаривал.

– Я заметил.

– Нет, ты не понял. – Охримченко понизил голос. – Он вообще с казаками не разговаривает. Он с офицерами разговаривает.

– Со мной разговаривал.

– Вот я и говорю.

Тимоха кивнул с видом человека, который подтверждает важное наблюдение.

– Зубов, – сказал он, – ты, наверное, что– то особенное.

– Или он просто случайно остановился, – сказал я.

– Засс случайно ничего не делает, – сказал Тимоха. – Это все знают.

Грицько рыжий молчал и смотрел задумчиво. Охримченко хотел что– то добавить, но я уже уходил.

Юсуп поймал меня у колодца.

Не выскочил – просто оказался рядом, как умеют люди, которые умеют ждать в нужном месте. Я набрал воды, обернулся – он стоял в двух шагах.

– Видел, – сказал он.

– Что именно?

– Как ты с ним говорил, – сказал Юсуп. – Ты не тянулся.

– Я стоял правильно.

– Ты стоял как равный, – сказал Юсуп. – Это не одно и то же.

Я поставил ведро. Посмотрел на него.

– И что?

– Ничего, – сказал Юсуп. – Просто записал.

– Слово?

– Нет, – сказал он. – Это не слово. Это наблюдение.

– У тебя отдельный список для наблюдений?

– Пока нет, – сказал Юсуп. – Но могу завести.

Я взял ведро и пошёл. Он не пошёл следом – остался у колодца. Я спиной чувствовал его взгляд – спокойный, без угрозы, просто внимательный.

Неудобный человек.

Полезный, но неудобный.

Перед ужином Демьяненко собрал нас снова – коротко, без построения, просто у казармы.

– Дозор завтра в полночь, – сказал он. – Зубов, Охримченко, Касымов – я передумал, берёшь тоже. Собраться тихо, без шума. Ружья заряжены, замки проверены. – Посмотрел на Охримченко. – Луковицу не брать.

– Понял, – сказал Охримченко с достоинством.

– Всё, – сказал Демьяненко.

Нурлан стоял рядом и ничего не говорил. Но я видел – маленькое движение, почти незаметное. Кивнул сам себе. Он знал что его возьмут.

Читает людей, подумал я. Хорошо читает.

После ужина у казармы снова собрался народ – вечера здесь были длинные, с темнотой делать было нечего, сидели и разговаривали. Тимоха курил трубку. Грицько чинил подпругу. Охримченко рассказывал – на этот раз не про соседей, а про то как однажды ночью в станице принял куст за горца и поднял тревогу.

– И что? – спросил кто– то.

– Выбежали все, – сказал Охримченко. – С ружьями. Атаман в кальсонах.

– И куст?

– Куст стоял, – сказал Охримченко. – Как стоял.

Смеялись.

Потом разговор переехал на другое – на лошадей, на фураж, на то что в третьей сотне украли седло и никто не нашёл. Я слушал вполуха и думал о завтрашнем дозоре. Прокладывал маршрут в голове – от того что видел днём. Кубань слева, камыши от берега метров двадцать, за камышами – открытый берег, там видно. Второй пост – верста от крепости, может чуть больше. Темно будет – луны сегодня не было, завтра тоже не предвидится.

Хорошо. В темноте удобнее.

– Зубов, – сказал Тимоха. – О чём думаешь?

– О дозоре.

– Ещё не вышел, уже думаешь, – сказал Грицько.

– Это и есть правильно, – сказал я.

– Дед учил? – спросил Тимоха с лёгкой иронией. Не злой – просто иронией.

– Дед учил.

– Хороший у тебя дед.

– Лучший, – сказал я.

Это было правдой – применительно к Архипу. Про другого деда, который пил чай в Краснодаре и смотрел телевизор, я думать не стал.

Охримченко потыкал меня локтем.

– Зубов, расскажи ещё что– нибудь. Как про казака с медведем.

– Это был анекдот, – сказал я.

– Знаю. Ещё давай.

Я подумал. В голове было несколько вариантов – всё оттуда, из другого времени. Надо было выбрать такой, чтобы не требовал объяснений. Без отсылок к тому, чего тут ещё нет.

– Слышали про казака, который пришёл к лекарю? – сказал я.

– Нет, – сказал Тимоха.

– Пришёл к лекарю. Говорит: доктор, у меня что– то с памятью, всё забываю. Лекарь говорит: и давно это у вас? Казак говорит: что давно?

Секунда тишины.

Потом Грицько засмеялся первым – коротко, как будто не ожидал. За ним Тимоха – громко, с удовольствием. Охримченко захохотал и хлопнул себя по колену.

– Хорошо! – сказал он. – Это про кого?

– Ни про кого, – сказал я. – Просто история.

– Это ж про Митяя из нашей станицы, – сказал Грицько, вытирая глаза. – Он всё забывает. Приходит в лавку – забывает зачем пришёл. Приходит домой – забывает обедал или нет. Жена говорит...

Дальше Грицько рассказывал уже про Митяя, история разрасталась и уходила в сторону. Я слушал и думал что это хорошо – когда чужая история прилипает к своей жизни и становится своей. Так работают хорошие истории.

Юсуп сидел чуть в стороне, в тени, и ничего не записывал. Просто слушал.

Я покосился на него.

Он не смотрел на меня. Смотрел на Грицька, который рассказывал про Митяя. Лицо спокойное, внимательное.

Потом он всё– таки достал бумажку. Что– то написал – коротко, одно слово или два. Убрал.

Я не спросил.

Ночью я не спал долго.

Лежал и слушал казарму – дыхание, скрипы, мышь под полом. За окном – Кубань, ветер в камышах, где– то далеко птица.

Думал о Зассе.

Живой человек. Не персонаж из учебника – живой, с акцентом и быстрыми шагами, который останавливается посреди двора и разговаривает с новобранцем про боковое зрение горца. Я читал про него – читал что он жёсткий, что его методы спорные, что головы на частоколе – это не варварство а расчёт. Что он умный и результативный командир.

Всё это так. Но живой человек сложнее чем описание.

Он сказал: горец думает боковым зрением. Это было точно. Я знал об этом из практики – другой практики, в другое время, но принцип тот же. Противник, живущий в лесу или горах, воспринимает периферию лучше чем прямое поле зрения. Это не мистика – это навык, натренированный охотой и войной. Работать против него надо соответственно.

Засс это знал.

Значит – умный. Значит – полезный.

Значит – надо быть осторожным, чтобы не привлечь слишком много его внимания раньше времени. Слишком заметный новобранец – это неудобно. Им начинают интересоваться, задавать вопросы. А у меня на вопросы были ответы только до определённой глубины.

С другой стороны – он уже остановился. Уже поговорил. Уже запомнил.

Поздно быть незаметным.

Ладно. Буду заметным правильно.

Охримченко во сне что– то сказал – неразборчиво, про какую– то лошадь. Потом затих.

Я закрыл глаза.

Завтра в полночь – дозор. Надо выспаться.

Утром Демьяненко подозвал меня отдельно.

Не при всех – отошёл к коновязи, кивнул следовать. Я пошёл. Мы встали у крайней лошади – пегой кобылы Демьяненко, смирной и скучной с виду.

– Засс с тобой говорил, – сказал Демьяненко. Не вопрос.

– Да.

– Что сказал?

– Слушай урядника и смотри боковым зрением.

Демьяненко посмотрел на кобылу. Потом на меня.

– Про урядника – понял?

– Понял.

– Не просто кивнул – понял?

– Понял, – повторил я. – Вы знаете больше меня. Пока знаете больше – слушаю вас.

Демьяненко молчал секунду.

– Пока, – повторил он.

– Пока.

Это была маленькая честность, которую я себе позволил. Можно было сказать – всегда, или – безусловно. Но «пока» было точнее, и он это почувствовал.

– Хорошо, – сказал Демьяненко. – Значит, понял.

Он пошёл обратно. Я остался у коновязи.

Пегая кобыла посмотрела на меня одним глазом – без интереса, просто посмотрела.

– Не спрашивай, – сказал я ей.

Она не спросила.

До полуночи оставалось ещё много времени. Я пошёл к Серому – просто побыть рядом, без дела. Он стоял у привязи, жевал что– то, смотрел по сторонам с тем выражением глубокой задумчивости, которое у него означало либо скуку, либо план.

Я встал рядом. Он покосился.

– Завтра ночью дозор, – сказал я ему. – Идём без тебя. Пешком.

Он перестал жевать. Посмотрел на меня.

– Не обижайся.

Он фыркнул – коротко, с достоинством. Потом снова начал жевать.

Счёт пока был один– один. Я засчитал себе очко за то, что он не попытался укусить.

В полночь вышли.

Четверо: Демьяненко, я, Охримченко, Нурлан. Без факелов, без лишнего снаряжения – ружья, кинжалы, подсохи. Охримченко хотел взять ещё что– то – Демьяненко посмотрел на него, и Охримченко оставил.

Шли молча.

Демьяненко впереди – шаг тихий, ровный, ставит ногу с носка. Я следом, повторяя его шаг. Нурлан за мной – я почти не слышал его, только иногда лёгкий шорох. Охримченко замыкал – старался идти тихо, получалось терпимо.

Кубань услышал раньше, чем увидел – запах воды, холодный, речной. Потом камыши по сторонам – высокие, прошлогодние, шуршали на ветру. Ветер шёл с реки, в лицо.

Хорошо. Запах от нас – к реке, не от реки к нам.

Демьяненко остановился. Показал рукой – залечь.

Легли. Камыши вокруг, земля холодная, влажная. Я лежал и смотрел и слушал.

Ничего.

Река. Ветер. Птица где– то – не ночная, странно. Потом птица замолчала.

Демьяненко лежал неподвижно. Я тоже. Охримченко рядом – я слышал его дыхание, чуть быстрее чем надо, но тихо. Нурлан – не слышал совсем.

Минута. Две.

Птица замолчала – и это значило что– то. Птицы замолкают когда есть движение. Не ветер – ветер они знают. Движение.

Я медленно повернул голову. Не резко – плавно, как учили.

У берега, метрах в тридцати – тёмное пятно. Потом другое. Потом ещё.

Переправа.

Демьяненко уже смотрел туда. Он тоже увидел. Поднял руку – четыре пальца. Четверо.

Я смотрел. Считал. Четверо – верно. Лёгкие, без тюков. Без лошадей. Разведка или хищнический набег – не перегон скота, не большой отряд.

Демьяненко показал – лежать. Пропустить.

Правильно. Четверо против четверых – шум, выстрелы, потеряем элемент неожиданности. Главное – след взять.

Лежали. Тёмные фигуры прошли в двадцати метрах – я слышал шаги, мокрые, после переправы. Потом тишина. Потом они растворились в камышах на нашей стороне.

Демьяненко поднялся – бесшумно. Мы за ним.

Он пошёл к берегу. Осмотрел место переправы – я смотрел рядом. Следы в прибрежном иле: четыре пары, размер обуви характерный, каблук другой чем казачий сапог. Направление – от берега на север, к станицам.

Плохо.

Демьяненко смотрел на следы. Потом на меня – коротко, вопросительно.

– Четверо, – сказал я тихо. – Налегке. На станицу или на скот. Ушли на север, вон та просека.

Он кивнул.

– Идём обратно, – сказал он. – Быстро.

Шли обратно быстрее. Охримченко не отставал – когда надо, он мог. Нурлан шёл рядом со мной – я не слышал его шагов, просто чувствовал что он здесь.

В крепости подняли дежурного. Демьяненко доложил – коротко, точно. Четверо, переправа там– то, след на север, время такое– то. Дежурный записал, послал гонца к дежурному офицеру.

Мы вернулись к казарме.

Демьяненко остановился у двери.

– Зубов, – сказал он.

– М.

– Следы – правильно прочитал.

Это было всё. Он зашёл в казарму.

Охримченко смотрел на меня.

– Это похвала? – спросил он шёпотом.

– Наверное, – сказал я.

– Надо же, – сказал Охримченко задумчиво. – А я думал, он вообще не умеет.

Нурлан стоял рядом и молчал. Но я видел – снова это маленькое движение. Кивнул сам себе.

Я тоже кивнул – себе, не ему.

Началось.

Г