Читать книгу "Дело #1979. Том 2"

– Если у неё есть на руках. Просто – какую-нибудь. Я её последний раз видела в прошлом году. С ней рядом не была три года. Хочется увидеть.

– Привезу.

– Спасибо.

В воскресенье девятого декабря я пошёл к Ирине.

Не знаю, почему именно в этот день. Может быть, потому что других выходных оставалось не так много. Она была дома – в свитере, с распущенными волосами, без всякого делового. Открыла, увидела меня, отступила.

– Заходи.

Я вошёл. Снял пальто, сапоги.

– Я ненадолго, – сказал я. – Просто зашёл.

– Хорошо.

Она пошла на кухню. Я за ней.

Она поставила чайник. Я сел. Мы молчали – не от напряжения, просто так.

– Ира.

– Что?

– Я уезжаю в эту субботу.

– Знаю.

– Я хотел тебе сказать. Не там, не в прокуратуре. Здесь, у тебя.

Она посмотрела на меня.

– Что сказать?

Я подумал. Сказал то, что было.

– Что – спасибо. За то, что приняла Потапова. За то, что ждёшь.

Она молчала.

– Это мало или много – не знаю. Просто хотел сказать.

– Не мало.

Она поставила чашки. Села напротив.

– Алексей.

– Да?

– Когда вернёшься – придёшь?

– Приду.

– Просто так? Не по делу?

Я смотрел на неё.

– Просто так.

Она кивнула. Тихо.

Мы пили чай. Говорили о другом – о её матери в Сочи, о том, что она хотела бы туда поехать летом. О книгах, которые она читала. О том, что в декабре в Ленинграде темно – почти круглые сутки.

– Ты привыкнешь к темноте? – спросила она.

– Я привык к разному.

– Это не ответ.

– Это правда. Я не знаю, привыкну или нет. Постараюсь.

Она кивнула.

К девяти я встал. Она проводила до двери.

– До субботы ещё увидимся? – спросил я.

– В пятницу. Подпишу постановление по Потапову окончательно. Ты должен быть.

– Хорошо.

Она стояла в дверях. Я смотрел на неё. Хотел подойти, обнять – но не подошёл. Не сейчас. Не на пороге, второпях, когда я уезжаю на полтора месяца.

– До пятницы, – сказал я.

– До пятницы.

Я вышел.

В понедельник – в среду я работал интенсивно. Сдавал текущие папки Горелову. Объяснял, что и как. По Потапову – особенно подробно. Все мои зацепки, имена, связи – я разворачивал перед ним, как карту.

– Лапшин, – сказал я. – Ставровский. Ильин – умер, но проверить, действительно ли инфаркт. Васильев – переписка с Горьким семьдесят шестого, проверить, кому писал. Горбатый – никаких официальных вызовов, помнишь.

– Помню.

– И – Хорь. Если что нужно по уголовной линии – сам сходи. Возьми «Беломор», скажи, что от меня. Он поможет.

– Хорошо.

– И Валя-почтальонша. Если что-то по почтовой линии – она тоже от меня. Можно зайти.

– Знаю Валю. Она моей жене двоюродная тётка по мужу.

Я посмотрел на него.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Краснозаводск маленький, я тебе говорил.

Я усмехнулся.

– Ты её через меня не открыл, значит. Она тебя сама знала.

– Знала. Просто не вмешивалась – пока тебе она была нужнее, чем мне. Она правильная, Воронов. Цени.

– Ценю.

В четверг тринадцатого Нечаев устроил короткое совещание – со мной, Гореловым и Петрухиным. Финальный инструктаж.

– Воронов, – сказал он. – Ленинград – Управление ГУВД, Литейный проспект. Ты подчиняешься майору Савицкому, начальнику отдела по нестандартным делам. Связь со мной – раз в неделю по телефону. Если что-то срочное – телеграмма. Срок командировки – до десятого января, с возможным продлением до двадцать пятого.

– Принял.

– Документы я тебе подготовил. Командировочное удостоверение, справка по характеру задания, подъёмные – сто пятьдесят рублей. Гостиница «Октябрьская», номер за тобой забронирован. Билет в кармане. Поезд номер шесть, отправление в восемнадцать ноль-ноль с нашего вокзала пятнадцатого декабря. Прибытие на Московский вокзал Ленинграда в одиннадцать пятьдесят шестнадцатого декабря.

– Понял.

– Горелов, ты – ответственный по связи. Все запросы Воронова из Ленинграда – через тебя.

– Принято.

– Петрухин – на тебя ложится текучка из его дел. Хулиганство в овощебазе закрой за неделю до Нового года. Магазин на Кировой – следить, чтобы не повторилось.

– Понял, – сказал Петрухин кисло. На него падало больше работы.

– Всё. Свободны.

Мы вышли. Горелов посмотрел на меня:

– Готов?

– Готов.

– Тогда завтра – последний день. Пятница. И – поехал.

– Поехал.

В пятницу четырнадцатого я был в прокуратуре в десять. Ирина встретила в своём кабинете – в строгом платье, с папкой передо мной.

– Постановление. Подписано вчера прокурором. С сегодняшнего числа дело Потапова Алексея Ильича возобновлено, мне поручено как помощнику прокурора. Тебе – оперативное сопровождение.

Я взял папку. В ней – постановление о возобновлении, с подписью прокурора района и печатью. С завтрашнего дня – документ обретал юридическую силу.

– Спасибо.

– Это твоё спасибо, не моё.

– И моё тоже.

Она кивнула.

– Алексей, у тебя ещё есть полчаса?

– Есть.

– Зайди ко мне в шесть. Вечером. Перед поездом.

– Поезд в шесть.

– А, верно. Тогда – в час, на обед. Пойдём в столовую.

– Хорошо.

В час мы пошли в столовую – небольшую, при здании прокуратуры, для своих. Взяли борщ, котлеты с пюре. Сели в углу.

– Алексей.

– Что?

– Я не хочу, чтобы ты прощался со мной так, будто на войну.

Я улыбнулся.

– Я не прощаюсь так.

– Хорошо. Но и я не прощаюсь так. Я просто – буду здесь. Когда вернёшься, я буду здесь. Это всё.

– Это много.

– Не много. Это – нормально.

Мы ели. Молчали.

– Ира.

– М?

– Если будет совсем плохо с Потаповым – отступи. Я серьёзно.

– Я тебе вчера сказала. Не отступлю.

– Тогда – будь осторожна.

– Буду.

Мы доели. Она встала. Я тоже.

– Ну, до января, – сказала она.

– До января.

Мы стояли у двери столовой. Она протянула руку – я взял её. Подержал секунду. Отпустил.

– До свидания, Алексей.

– До свидания, Ира.

Она ушла.

Вечером в пятницу я зашёл к Горелову. Не в отдел – домой.

Он жил в пятиэтажке на улице Гагарина, в двушке. Аня открыла, впустила. Дети – Мишка с книгой, Танька с куклой – посмотрели на меня и кивнули. Они меня знали – я бывал здесь несколько раз летом, после Громова.

– Ужинать будешь? – спросила Аня.

– Я ненадолго. Заглянул проститься.

– Обижусь, если уйдёшь без ужина.

Я остался. Аня поставила на стол пельмени – настоящие, налепленные с утра. Капуста, солёные огурцы, водка. Горелов налил по рюмке.

– За дорогу, – сказал он.

– За дорогу.

Мы выпили. Дети ели молча, потом ушли смотреть телевизор в комнату.

– Алёша, – сказала Аня. – Ты там осторожно.

– Все говорят.

– Все правильно говорят.

Она вышла из кухни – что-то делать с детьми. Мы остались с Гореловым вдвоём.

– Юра.

– М?

– Если со мной что-то случится – посмотри после, чтобы тетрадь под матрасом у Нины Васильевны не пропала.

Он посмотрел на меня. Долго.

– Что в тетради?

– Записи. Для меня. Мои. Если что – там.

– Понял.

– И – Ирину. Подержи в курсе. По Потапову. И вообще.

– Подержу.

– И Нину Васильевну – навести разок-другой за это время. Просто так. Она будет рада.

– Алёша, – сказал Горелов. – Ты сейчас говоришь, как человек, который не уверен, что вернётся.

Я подумал.

– Я уверен, что вернусь. Просто – на всякий случай.

– На всякий случай – ладно. Договорились.

Мы ещё посидели. Допили чай. Я встал.

– Юра, спасибо. За всё.

– Иди уже. – Он улыбнулся. – Послезавтра уже будешь в Ленинграде завтракать.

Я обнял его – коротко, по-мужски, неловко. Он похлопал меня по спине. Аня вышла из коридора, обняла тоже, тихо сказала:

– Возвращайся.

– Вернусь.

В субботу пятнадцатого декабря я проснулся в пять.

Поезд в шесть. Я собрал чемодан с вечера – оставались мелочи. Пироги Нины Васильевны и Вали – в отдельной сумке, в платках. Носки, шапка, перчатки, шарф. Бельё, бритва, зубная паста. Книгу – взял ту самую, которую Нина дала мне летом, Чехова. Перечитать.

В коридоре включил свет – тихо, чтобы не разбудить Геннадия. Зашёл на кухню – она уже горела.

Нина Васильевна сидела за столом. В халате, с чашкой чая. Не спала. Ждала меня.

– Не ложились?

– Спала. Встала к тебе.

Я сел. Она налила чай. Хлеб с маслом и вареньем – стояло на столе.

– Не хочу есть.

– Поешь. Дорога долгая.

Я поел. Молча. Она тоже.

– Алёша.

– Да?

– Я не буду провожать на вокзале.

– Я и не звал.

– Знаю. Но всё равно скажу. Я не люблю вокзалы. Особенно зимой.

– Понимаю.

Она встала, пошла в свою комнату. Вернулась с маленькой иконкой – Николая Чудотворца, на дереве, потёртая, тёмная.

– Возьми.

– Нина Васильевна, я...

– Не споришь. Возьми. Это не моё – это Петину. Он с ней войну прошёл. Я её хранила. Тебе – на дорогу.

Я взял. Маленькая, тёплая на ощупь.

– Назад принесёшь, когда вернёшься.

– Принесу.

Она кивнула. Села.

– Иди.

– Сейчас.

– Иди, иди. Тебе ещё пешком до вокзала. И – холодно.

Я встал. Подошёл к ней. Стоял секунду – не знал, как. Потом наклонился, поцеловал её в седые волосы – над виском.

Она не двинулась. Только закрыла глаза.

– До января, – сказал я.

– До января, Алёша. Береги себя.

Я взял чемодан, сумку с пирогами. Вышел.

На улице было темно. Шесть минус. Снег лежал – выпал на той неделе, теперь утоптан.

Я шёл к вокзалу пешком – двадцать минут. Нёс чемодан в правой, сумку в левой. На улицах было пусто – суббота, раннее утро. Только дворники где-то скребли.

Дошёл до вокзала. Тёплый зал ожидания, пара пассажиров на скамейках. Я сел, ждал.

Горелов появился без четверти шесть. В форме – он тоже сегодня дежурил.

– Не опоздал?

– В самый раз.

Мы сидели. Молчали.

– Юр, – сказал я.

– Что?

– Спасибо.

– Хватит. Уже благодарил вчера.

– Ещё раз.

– Иди в свой Ленинград.

Объявили посадку. Поезд номер шесть, Краснозаводск – Ленинград, через Москву. Платформа третья.

Мы вышли на платформу. Поезд стоял – длинный, заснеженный, тёплый. Я нашёл свой вагон, шестой. Проводница – пожилая, в форме – посмотрела документы.

– Пройдёте.

Я зашёл в тамбур. Поставил чемодан.

– Юра.

– Что?

– Нет. Ничего.

– Иди.

Он стоял на платформе. Я стоял в тамбуре. Мы смотрели друг на друга секунду. Потом проводница махнула – поднимайся внутрь, дверь закрываю.

Я зашёл. Дверь закрылась.

В вагоне было тепло, пахло углём от титана и чьей-то едой. Я нашёл своё купе – четвёртое, нижняя полка. В купе сидели уже двое – пожилой мужчина в очках, с книгой, и молодая женщина с ребёнком лет четырёх. Я кивнул, занял своё место.

Поезд тронулся. Качнулся – раз, ещё раз, потом плавно пошёл.

Я смотрел в окно. Проплывала платформа – Горелов всё ещё стоял, поднял руку. Я поднял в ответ. Потом он остался позади.

Город уходил. Заводы, трубы, дым. Чёрные крыши, белые крыши. Двор моего дома где-то там – с Ниной Васильевной у окна, может быть, с её иконой. Прокуратура. Ирина в выходной у себя дома, ещё спит. Кабинет угро. Сторожка Хоря на товарной. Дом Вали с Барсиком на стуле. Каморка Митрича во дворе ЖЭКа.

Всё это уходило. Краснозаводск становился силуэтом. Потом и силуэт пропал – последняя труба завода скрылась за поворотом.

Я сел. В купе пожилой мужчина оторвался от книги.

– Далеко едете? – спросил он.

– До Ленинграда.

– Я – тоже. К сыну. Москвич, но женат на ленинградке, работает там в институте. Еду на месяц.

– Понятно.

– А вы зачем в Ленинград?

– По работе. Командировка.

– А по какой?

Я улыбнулся.

– По милиции.

Он кивнул. Не стал расспрашивать.

– Меня Лев Аронович, – сказал он. – Гольдштейн. А вас?

– Алексей.

– Очень приятно.

Он снова взялся за книгу. Я тоже достал свою – Чехова, рассказы. Открыл наугад – попал на «Студента».

«Погода вначале была хорошая, тихая. Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку…»

Я начал читать. Поезд мерно покачивался. Колёса стучали – раз-два, раз-два. За окном проплывали снежные поля, чёрные перелески, редкие деревеньки с дымами над крышами.

До Ленинграда – восемнадцать часов. К утру – Ленинград.

Я закрыл книгу пальцем на странице. Посмотрел в окно.

Ехал.

Глава 5

Ленинград встретил меня туманом.

Не снегом – туманом. Серой плотной взвесью, в которой растворялись здания. Когда поезд подходил к Московскому вокзалу, я смотрел в окно и видел только обрывки – фонарь, кусок забора, краешек дома – всё остальное гасло в тумане ещё до того, как взгляд успевал зацепиться.

– Ленинградский туман, – сказал Лев Аронович, не отрываясь от книги. – Дома обычное дело. Не пугайтесь.

– Не пугаюсь.

– Привыкнете. Через день перестанете замечать.

Поезд замедлялся. По вагону пошла суета – пассажиры вставали, доставали чемоданы, надевали пальто. Проводница прошла, собирая бельё.

– Где вы остановились? – спросил Лев Аронович.

– «Октябрьская».

– Хорошая гостиница. Близко к вокзалу. – Он закрыл книгу, наконец. – Я записал вам мой телефон. Просто на всякий случай.