Читать книгу "Фюзеляж держится"

Глава 2

Глава 2. Полк

Перехват вышел короткий.

Ju-88 шли тройками, плотным строем – восемь машин, под ними четыре Bf-109 прикрытия. Жогин повёл эскадрилью наперерез, на встречных курсах, чтобы сбить темп атаки и не дать бомберам нормально лечь на боевой курс. Расчёт простой и злой: в лоб никто не любит.

Я шёл третьим, за Жогиным и Чубом. Следил за ведущим, за прикрытием, за горизонтом – три направления одновременно, это вбито намертво. Bf-109 попробовали отсечь нас от бомберов, Жогин не дал – вломился прямо через их строй, мы за ним. Короткая свалка на встречных, треск пушек, кто-то из немцев ушёл вниз – подбит или уклоняется, не понять.

Ju-88 рассыпались.

Не сразу – сначала попробовали удержать строй, потом передний ведущий потянул влево, за ним потянулись остальные. Разворот. Бомб они не сбросили – ни на аэродром, ни куда-нибудь ещё. Ушли.

Чуб на земле орал что надо было их догнать, у него ещё патроны были, ну зачем же уходить, вон они летят. Жогин стоял рядом и молчал. Смотрел на Чуба. Чуб постепенно замолк.

– Патроны беречь, – сказал Жогин и пошёл к командирской землянке.

Чуб посмотрел ему вслед, потом на меня.

– Ну и правильно, – сказал он. – Я так и думал.

Мирошник ждал у самолёта.

Не бегал, не суетился – стоял и ждал, пока я зарулю и выключу мотор. Пока я выбирался из кабины, он уже обходил машину по кругу – привычно, методично, руки в движении. Постучал по обшивке в нескольких местах. Присел у левого крыла, посмотрел на пробоину – ту, что я поймал вчера. Дыра маленькая, он сам же и говорил.

– Дырка на месте, – сообщил он.

– Вижу.

– В бою не добавилось?

– Нет.

Он встал, вытер руки о ветошь которая торчала из кармана комбинезона. Посмотрел на меня – не долго, но внимательно.

– Левый ШКАС, – сказал я.

Мирошник остановился.

– Что левый ШКАС.

– В бою заметил – бьёт чуть ниже прицельной линии. Немного, но заметно. Первая очередь по Ju-88 ушла ниже чем я целил.

Он помолчал секунду. Потом снова посмотрел на меня – на этот раз иначе. Не как смотрят на пилота – как смотрят на человека который сказал что-то неожиданное.

– Курсанты обычно просто жмут гашетку, – сказал он.

– Знаю.

– И не замечают куда летит.

– Замечаю.

Мирошник помолчал ещё. Потом кивнул – коротко, сам себе, как будто принял какое-то решение.

– Посмотрю крепление, – сказал он. – К вечеру поправлю.

– Добро.

Он уже шёл к инструментам, когда я добавил:

– Там ещё правый педальный узел немного люфтит. Не критично, но есть.

Мирошник остановился. Не обернулся – просто остановился. Постоял секунду. Потом пошёл дальше, уже не говоря ничего.

Это, наверное, было его способом сказать что он услышал.

Доклад я давал Чубу – Жогин был занят с командирами других эскадрилий, Чуб за него. Стояли у входа в землянку, Чуб слушал и кивал, иногда переспрашивал детали. Я говорил словами Петра – коротко, по форме, стараясь не использовать терминологию которой в сорок первом ещё нет или которая выдаст лишнее. Пару раз споткнулся, поправил себя на ходу.

Чуб ничего не заметил. Или заметил и не показал – с Чубом было непонятно: он казался простым и открытым, но это могло быть и маской.

– Нормально, – сказал он когда я закончил. – Иди поешь. Вечером разбор.

– Есть.

– И – Ковров.

Я обернулся.

– Ты первый раз на таком перехвате?

– Да.

– Нормально держался, – сказал Чуб. – Не потерялся, в строю был. Жогин видел.

Он уже уходил, не ожидая ответа. Это была похвала – немногословная, без лишних слов, именно такая.

В землянке за завтраком – вернее за тем что осталось от завтрака, потому что тревога подняла всех до еды – было шумно. Лыков жевал хлеб и рассказывал что видел как один Ju-88 уходил с дымящим мотором, вот прямо точно дымил, и надо было его догнать. Панченко говорил что это был не дым а выхлоп, у Ju-88 с одного двигателя всегда выхлоп при наборе мощности, он читал. Лыков говорил что Панченко читал не то. Панченко говорил что Лыков вообще ничего не читал.

Коля Басов ел молча и смотрел то на одного то на другого.

Мальцев – бледный, тёмный, тихий – сидел в углу и писал что-то в маленькой тетрадке. Он всегда что-то писал. Стихи, говорили. Никто не лез.

Я ел перловку и слушал. Карпухинская часть меня отмечала детали – кто как держится, кто что говорит, кто за едой молчит, кто смеётся. Полезная информация, потом пригодится. Ковровская часть просто была дома – эти люди были знакомы, три дня это немного, но всё равно.

– Анекдот, – объявил Панченко.

– Опять про Гитлера и Чемберлена? – спросил Лыков.

– Новый.

– У тебя все анекдоты новые и все одинаковые.

– Этот другой. Значит, встречаются Гитлер и Муссолини. Гитлер говорит: «Дуче, я завоюю весь мир». Муссолини говорит: «А мне что останется?» Гитлер говорит: «Тебе оставлю Италию».

Пауза.

– И что? – спросил Лыков.

– Всё. Смешно же.

– Где смешно?

– Ну – Италию. Они же союзники. А он ему – Италию.

Лыков подумал.

– Не смешно, – решил он.

– Очень смешно, – не согласился Панченко. – Просто ты не понимаешь.

Коля Басов хихикнул. Панченко просиял.

– Вот! Ковров, смешно?

– Терпимо, – сказал я.

– Вот – терпимо. Уже двое. Большинство.

– Нас четверо, – заметил Лыков.

– Мальцев, – позвал Панченко. – Смешно?

Мальцев не поднял головы от тетрадки.

– Не знаю, – сказал он. – Я не слушал.

Панченко развёл руками – видишь, мол, с кем приходится работать. Лыков откусил хлеба. Коля Басов улыбался ещё – ему было смешно, просто он не хотел окончательно сдавать Лыкова.

Хорошие люди. Живые.

Я ел перловку и думал что надо выучить их всех – не как имена в списке, а как людей. Кто как реагирует, кто на что злится, кто первым выйдет из строя если что пойдёт не так. Это важнее тактики.

После ужина Жогин вызвал меня.

Не сразу – сначала был разбор вылета, общий, эскадрилья стояла полукругом у командирской землянки. Жогин разбирал коротко: что сделали правильно, что нет, на что обратить внимание. Меня не трогал – я был на хорошем счету после первого боя, да и в перехвате держался в строю. Прошёлся по другим: Лыков чуть запоздал с разворотом на отходе, Панченко потерял ведущего на пять секунд в свалке – мало, но было.

После разбора кивнул мне: останься.

Разошлись. Мы стояли вдвоём у входа. Жогин закурил. Предложил – я отказал. Он кивнул – без комментариев.

– Три дня на фронте, – сказал он.

– Так точно.

– В Каче сколько налетал.

– Сорок два часа.

– На И-шестнадцатом.

– Двадцать восемь.

Он затянулся. Смотрел куда-то в сторону – туда где за деревьями садилось солнце. Оранжевое, крупное, южное. Не псковское.

– Сорок два часа – это мало, – сказал он.

– Так точно.

– Тот манёвр вчера. Разворот навстречу под атакующего. Это не в программе Качи – я знаю программу Качи.

– Читал, – сказал я. – В «Вестнике воздушного флота» была статья про испанские бои. Там описывали такой приём против более скоростного противника.

Жогин посмотрел на меня. Не враждебно – оценивающе. Как смотрят на машину перед вылетом: годна, не годна, что может преподнести.

– В Каче читали «Вестник воздушного флота»?

– В библиотеке был подшивка.

– Ты пользовался библиотекой.

– Да.

Пауза. Он докурил, бросил окурок, придавил сапогом.

– Завтра летишь со мной, – сказал он. – Вторым. Держись в ста метрах, ведущего не теряй. Атакуешь по команде – или если заходят на тебя, тогда сам.

– Понял.

– Иди.

Я пошёл. Спиной чувствовал – смотрит. Не подозрительно, просто смотрит и думает. Он не верил про библиотеку. Но у него не было другого объяснения, и пока не было – он принимал моё. Временно.

Значит, надо держаться и не давать других поводов.

Лыков достал баян сразу после отбоя.

Не спрашивал – просто достал из-под нар потёртый футляр, открыл, снял инструмент. Баян был мятый, с одной западающей клавишей – при каждом нажатии она давала чуть запоздалый звук, будто задумывалась на долю секунды. Лыков знал об этом и огибал её, играл вокруг. Получалось всё равно хорошо.

Начал с «Катюши» – тихо, без пения. Просто мелодия, негромко, как будто для себя.

Панченко лежал на нарах и смотрел в потолок. Мальцев убрал тетрадку и тоже лежал. Коля Басов закрыл глаза. Не спал – слушал.

Потом Лыков перешёл на что-то своё. Медленное, протяжное, без названия – может сам сочинил, может услышал где-то и запомнил. Мелодия была простая и немного грустная, и в ней была вся эта землянка, весь этот вечер, всё что было снаружи и чего никто не называл вслух.

– Сыграй весёлое, – попросил Панченко.

– Потом.

– Ну чего грустное-то.

– Не грустное. Просто медленное.

– Одно и то же.

Лыков не ответил – продолжал играть. Панченко ещё раз открыл рот и закрыл. Медленное так медленное.

Я лежал и слушал и думал что надо разобраться с Жогиным. Не сейчас – потом, постепенно. Он будет смотреть, накапливать наблюдения. Это неизбежно – он профессионал и видит что что-то не так, просто не знает что именно. Надо дать ему привыкнуть к тому что Ковров – странный, но свой. Странный – это не страшно. Чужой – страшно.

Клавиша западала, мелодия шла дальше.

Где-то на западе грохнуло – один раз, глухо. Потом тишина. Потом снова баян.

– Лыков, – сказал Коля Басов не открывая глаз. – Ту сыграй, которую в прошлый раз.

– Которую.

– Ну – про степь. Которая медленная.

– Эта и есть медленная.

– Нет, та другая.

Лыков подумал и перешёл на другую мелодию. Коля Басов кивнул с закрытыми глазами.

Я лежал и думал: хорошие люди. Надо их беречь.

Это была не программа – просто мысль. Просто факт.

Следующий день начался с дождя.

Мелкого, упрямого, такого который не льёт а висит в воздухе. Полёты отложили до полудня. Лётчики сидели по землянкам, технари возились у самолётов под навесами. Кузин – старшина по хозяйству, квадратный и хозяйственный – разбирался с каким-то ящиком у склада, что-то считал, что-то записывал.

Я пошёл к Мирошнику.

Не потому что делать было нечего – потому что там было интересно.

Он копался в моторе. Снял капот, разложил инструменты на ветоши в аккуратный ряд. Работал методично, без лишних движений – каждое действие точное, выверенное. Я подошёл, встал рядом, посмотрел.

– Помогать не надо, – сказал он не поворачиваясь.

– Знаю. Смотрю.

Он покосился на меня. Помолчал.

– Смотри.

Я смотрел. М-63 изнутри – другой мир: звёздообразный, девять цилиндров, всё компактно и плотно, каждая деталь на своём месте. Мирошник снял что-то, осмотрел, положил обратно. Снял другое.

– ШКАС поправил? – спросил я.

– Поправил.

– И педальный узел?

– И его.

– Спасибо.

Он не ответил. Продолжал работать.

Я смотрел на мотор и думал что это красивая машина – не снаружи, внутри. Снаружи И-16 некрасивый: пузатый, короткий, с тупым носом. Но внутри – всё на месте, всё продуманно, ничего лишнего.

– Сколько раз ты его перебирал? – спросил я.

– Что.

– Мотор. Сколько раз разбирал.

Мирошник подумал.

– На этой машине – три. До этой – не считал.

– Давно в авиации?

– С тридцать четвёртого.

– Семь лет.

– Да.

Он снял крышку клапана, посмотрел внутрь. Нахмурился. Что-то там не нравилось.

– Этот мотор – хороший? – спросил я.

– М-63 – приличный, – сказал Мирошник без паузы. Это была тема на которую он мог говорить. – Тысяча сто лошадей, надёжный. Капризный в обслуживании, но если за ним следить – работает. – Он взял инструмент, что-то подтянул. – Немецкий лучше.

– DB-601?

Он опять покосился на меня.

– Знаешь.

– Читал.

– DB-601, – повторил он. – Тысяча двести лошадей, впрыск топлива прямой – не карбюратор. В перевёрнутом полёте не глохнет. – Он помолчал. – Наш глохнет.

– Знаю. Это проблема.

– Большая проблема, – согласился Мирошник. – Немец уходит вниз – ты не можешь преследовать, у тебя мотор чихает. Он это знает.

– Используют.

– Постоянно.

Он закончил с клапаном, взял тряпку, вытер руки. Посмотрел на меня – внимательно, без спешки.

– Откуда знаешь про DB-601?

– Интересуюсь техникой.

– В Каче интересуются?

– Я – интересуюсь.

Он помолчал. Потом сказал:

– У нас был один такой. Ещё до войны, в тридцать девятом. Молодой лейтенант, всё время у самолётов торчал, вопросы задавал. Жогин его гнал – говорил мешает. А он всё равно приходил.

– Что с ним стало?

– Халхин-Гол, – сказал Мирошник. – Сбили в августе. Хороший лётчик был.

Он снова взялся за инструменты. Разговор был закончен – не грубо, просто закончен.

Я стоял ещё немного, потом пошёл.

После обеда дождь кончился, полёты открыли. Жогин поставил меня ведомым – как и говорил. Вылет прикрытия: над дорогой висели немецкие корректировщики, их надо было согнать.

Hs-126 мы нашли быстро – одиночный, летел медленно и спокойно над колонной отступающей пехоты. Высота восемьсот, никакого прикрытия. Жогин пошёл первым, я прикрывал.

Немец попытался уйти – разворот, снижение. Не успел. Жогин поймал его короткой очередью, корректировщик задымил и пошёл вниз. Без взрыва – просто лёг в поле и горел.

Я смотрел как горит и думал что там внутри два человека.

Потом перестал думать об этом и вернулся к слежению за небом – сзади, снизу, сбоку. Это важнее.

Жогин на обратном пути шёл молча. Я держал дистанцию и тоже молчал. Под крылом тянулась дорога – по ней шла пехота, много пехоты, растянулась на километры. Шли пешком, без техники. Брошенная техника стояла у обочины – грузовики, пушки, один танк перевёрнутый в кювете.

Отступление.

Я знал чем оно кончится и когда. Это было одновременно легче и тяжелее – легче потому что знал что кончится, тяжелее потому что знал сколько людей не доживут до конца.

Под крылом шла пехота.

Я смотрел вниз и думал: это не учебник. Это люди.

Вечером в землянке играли в карты.

Чуб организовал – достал затрёпанную колоду, расчистил ящик под стол, поставил свечу. Позвал Лыкова, Панченко, меня.

– Умеешь? – спросил Чуб.

– Умею.

– В дурака или в подкидного?

– В подкидного.

– Отлично.

Правила Пётр помнил телом – карты легли в руки правильно, ходы приходили сами. Чуб жульничал – я заметил на второй раздаче, он снимал карту со стола под видом поправления и брал себе. Лыков тоже заметил, смотрел хитро, ничего не говорил. Панченко не замечал – он вообще не умел хорошо играть в карты, думал медленно и каждый ход переспрашивал правила.

– Панченко, – сказал Лыков. – Ты не можешь крыть козырем когда у тебя не козырь.

– А у меня козырь.

– Покажи.

– Не обязан показывать.

– Обязан – ты сказал что крываешь козырем.

– Ну и крою.

– Бубна – не козырь. Козырь – трефа.

– А-а, – сказал Панченко. – Я думал бубна.

– Ты всегда думаешь бубна.

Чуб смеялся – искренне, заразительно. Взял ещё карту со стола, очень аккуратно. Я сделал вид что не видел.

– Слышали новость? – сказал Чуб, тасуя карты для следующей раздачи.

– Какую.

– В соседнем полку, у Федосеева, появился немецкий ас. За неделю – пятеро наших.

– Один? – спросил Лыков.

– Один. Один немец, пятеро наших.

– Хороший лётчик.

– Очень хороший. – Чуб раздал карты. – Говорят, у него уже больше сорока побед. Experte называется, у них так называют лучших.

Я взял свои карты и разложил их. Слушал внимательно.

– Откуда сорок? – спросил Панченко. – Война только началась.

– Не только у нас война, – сказал Лыков. – Он, небось, ещё Францию воевал. И Польшу.

– А, – сказал Панченко. – Тогда понятно.

– Описание есть? – спросил я.

Чуб посмотрел на меня.

– Что за описание.

– Тактика его. Как работает.

– Откуда мне знать тактику. – Чуб пожал плечами. – Говорят, быстрый очень. С вертикали бьёт и уходит, не задерживается.

– Стандартно для Bf-109F.

– Это новый – Фридрих. У него ещё быстрее.

– Слышал, – сказал я. – Хожу.

Я зашёл семёркой. Чуб покрыл тузом – откуда у него туз, он их уже два взял со стола. Лыков смотрел на Чуба с нежным презрением.

– Под Киевом строят новую линию, – сказал Лыков.

– Кто говорит.

– Надя из связи. Слышала краем уха.

– Надя из связи всегда что-нибудь слышит, – сказал Чуб.

– И всегда правда выходит.

– Значит строят.

– Значит строят.

Панченко подкинул не ту карту и расстроился. Лыков забрал взятку. За окном землянки было тихо – дождь давно кончился, цикады молчали, только где-то далеко на западе что-то изредка глухо стучало. Привычный звук уже. Фон.

– Ковров, – сказал Чуб. – Ты откуда родом?

– Саратов.

– Далеко. Я из Полтавы. – Он посмотрел в карты. – Девушка там осталась. Написал три письма, ответа нет.

– Может почта плохо ходит.

– Может, – согласился Чуб без особой уверенности. – Или уже не моя девушка. – Он засмеялся – легко, без горечи. – Лыков, ты мухлюешь?

– Что.

– Ты взял мою карту.

– Я взял свою карту.

– Свою ты уже положил. Я видел.

– Ничего ты не видел.

Они некоторое время смотрели друг на друга. Потом оба засмеялись. Панченко не понял почему смеются, но тоже засмеялся.

– Ладно, – сказал Чуб. – Сдаёмся. Ковров выиграл.

– Я не выиграл ещё.

– Выиграешь. У тебя лицо такое – ты выиграешь.

Он перетасовал карты и убрал колоду в карман. Игра была закончена.

Поздно вечером, когда остальные уже спали или делали вид что спят, Коля Басов подошёл ко мне у самолётов.

Я сидел на краю крыла – Мирошник разрешал, пока не трогаешь ничего лишнего. Тихо, темно, звёзды яркие. Где-то далеко прожектор водил по небу – там, на западе, ловил кого-то.

Коля сел рядом. Помолчал.

– Завтра меня поставят в пару? – спросил он.

– Жогин сказал. Со мной.

– Хорошо. – Он помолчал ещё. – Страшно?

– Что страшно.

– Ну – первый раз в бою.

Я подумал как ответить. Не утешать – Коля не ребёнок, утешения он не просил.

– Первый раз – непонятно, – сказал я. – Делаешь что умеешь, думать некогда. Страшно потом – когда садишься.

– И долго страшно?

– Минут пять. Потом проходит.

Коля кивнул.

– А если сделаешь что-нибудь не то?

– Что значит не то.

– Ну – растеряешься. Или вместо того чтобы помочь наоборот.

Я посмотрел на него. Он смотрел перед собой – не на меня, в темноту. Серьёзный, сосредоточенный. Не трус – это точно. Просто думает заранее, просчитывает варианты.

– В паре главное одно, – сказал я. – Не теряй ведущего из виду. Всё остальное – вторично.

– Не терять из виду.

– Да. Куда он – туда ты. Что бы ни происходило.

– А если заходят на него – а я не вижу?

– Смотри лучше.

Коля хмыкнул – коротко.

– Просто?

– Просто. Трудно, но просто.

Он помолчал. Потом сказал:

– Я в Рязани хотел учителем физики стать. Три года в институте проучился – потом призвали в лётное.

– Жалеешь?

– Нет. Мне нравится летать. – Он помолчал. – Просто странно – три года учился на одно, а делаю другое.

– Бывает.

– У вас тоже так?

– По-своему, – сказал я.

Он не спросил что значит по-своему. Умный мальчик.

– Мама пишет? – спросил он.

– Написал ей. Ответа ещё нет.

– Моя пишет каждую неделю, – сказал Коля. – Про огород, про соседей, про кота. – Он улыбнулся в темноту. – Про кота подробно очень. Кот у неё важный.

– Как зовут кота?

– Барсик. – Он засмеялся тихо. – Имя – так себе, но кот хороший.

Мы помолчали. Прожектор на западе нашёл кого-то – луч остановился, несколько секунд держал, потом потерял.

– Ковров, – сказал Коля. – Можно спросить?

– Спрашивай.

– Вы не похожи на человека который три дня на фронте.

Я не ответил сразу.

– Четыре, – сказал я. – Четвёртый уже.

– Всё равно. Вы – другой. Как будто давно воевали.

Я смотрел на западный горизонт. Там где прожектор потерял кого-то.

– Я много читал про воздушные бои, – сказал я. – Интересовался. Вот и кажется.

Коля подумал.

– Может, – сказал он.

Не поверил. Но принял. Умный мальчик.

– Иди спать, – сказал я. – Завтра летим.

Он спрыгнул с крыла, пошёл к землянке. У входа обернулся.

– Ковров. Спасибо.

– За что.

– Ну – поговорили.

Я кивнул. Он ушёл.

Я сидел на крыле ещё минут десять. Смотрел на звёзды и думал что Коля Басов – хороший парень. Рязань, учитель физики, кот Барсик. Не надо ему было идти в лётное.

Потом перестал думать об этом и пошёл спать.

Утром Жогин поставил нас в пару.

Вылет – прикрытие колонны отступающей пехоты, дорога на восток, два часа в воздухе. Я объяснил Коле ещё раз на земле: держись в ста метрах, не теряй из виду, атакуешь только если заходят на тебя или по команде. Коля слушал и кивал.

Мирошник осматривал оба самолёта. Мой – уже проверенный, левый ШКАС поправлен, педальный узел подтянут. Колин – чуть старше, мотор с характером, но в порядке.

– Готовы? – спросил Мирошник.

– Готовы.

Он кивнул и отошёл – без напутствий, без лишних слов.

Взлетели.

Коля держался хорошо – я следил краем глаза. Дистанция правильная, не отставал, не обгонял. Нервничал – это было видно по тому как его машина чуть покачивалась на мелких воздушных ямах: нервный пилот держит ручку чуть туже чем надо, машина это чувствует. Но нервничал тихо, без лишних движений.

Под крылом тянулась дорога.

Пехота шла плотно, kilometre за kilometre. С высоты двухсот метров это было – много людей и мало техники. Несколько грузовиков, пара лошадиных повозок, много людей пешком. Шли медленно. Шли на восток.

Я смотрел вниз и думал что знаю чем закончится это отступление. Знаю когда немцы остановятся, знаю на какой линии. Это немного. Но немного лучше чем ничего.

По радио Коля молчал – хорошо молчал, дисциплинированно. Раз спросил курс – я ответил. Больше ничего.

Над колонной было спокойно. Немецких самолётов не было. Два часа туда-обратно, без контакта, с посадкой на своём аэродроме.

Коля после посадки сидел в кабине ещё минуты три. Потом вылез. Лицо обычное – не белое, не потное. Спокойное. Может, разочарован что не было боя. Может, рад.

– Нормально, – сказал я.

– Первый раз скучно, – сказал он.

– Бывает.

– В следующий раз – интереснее?

– Не обязательно.

Он кивнул. Пошёл к землянке. У Мирошника за спиной обернулся:

– Ковров. Я не потерял вас из виду.

– Знаю. Видел.

Он улыбнулся – коротко, для себя – и ушёл.

Мирошник стоял рядом и смотрел как он уходит.

– Молодой, – сказал Мирошник.

– Девятнадцать.

– Моему сыну восемнадцать, – сказал Мирошник. И замолчал.

Больше он ничего не добавил. Взял инструменты и пошёл к самолёту. Я смотрел ему вслед и думал что у Мирошника есть сын восемнадцати лет и что Мирошник, наверное, думает об этом каждый раз когда смотрит на Колю Басова.

Это была первая личная вещь которую он мне сказал.

Вечером я написал Анне Петровне.

Второе письмо. Первое ушло – Кузин показал куда относить, при штабе был связной который собирал почту раз в два дня.

Я сел с бумагой и карандашом – карандаш уже поточен, знал что понадоблюсь. Думал минут пять. Потом написал:

Дорогая мама. Получил ли ты моё первое письмо – не знаю, почта ненадёжная. Пишу второе на всякий случай.

Живой, здоровый. Летаем каждый день, иногда по два вылета. Кормят нормально. Вчера была перловка с маслом – это хорошо, не всегда бывает масло.

Товарищи нормальные. Роман из Полтавы всё так же весёлый. Есть ещё Коля – молодой, из Рязани, хочет стать учителем физики. Аккуратный мальчик.

Я остановился. Аккуратный мальчик – это было не Петровское, это было Фёдоровское. Он бы не написал про Колю «аккуратный мальчик». Но пусть – Анна Петровна не знает как он писал раньше. Пусть думает что война изменила.

Небо здесь хорошее. Много его. Днём синее, вечером – оранжевое и красное, очень яркое. Не как у нас.

Не беспокойся. Береги себя.

Петя.

Я перечитал. Нормально. Живое – не рапорт. Сложил, убрал в карман, утром отдам Кузину.

В землянке было тихо. Лыков уже спал. Панченко возился с чем-то в темноте – шуршал. Мальцев писал при огарке свечи, аккуратно, мелкими буквами.

– Стихи? – спросил я тихо.

Он поднял голову.

– Да.

– Про что?

Он подумал.

– Про небо в основном, – сказал он.

Я кивнул и лёг. Хорошая тема, подумал я. Есть про что писать.

Заснул быстро – первый раз за несколько дней нормально заснул. Снаружи была тишина – настоящая, без далёкого грохота. Только цикады.

Хорошая ночь.