Читать книгу "Крылья есть – будем жить!"

– Пошли, – сказал Прилуцкий чуть позже, когда разговоры за столом начали стихать. – Баня сегодня топится, второй раз в неделю такое счастье. Не был ещё?

Пламенев помотал головой, и Прилуцкий довольно осклабился, будто ему выпала честь показать новичку что-то особенное.

Банька оказалась низким срубом на самом краю аэродрома, врытым наполовину в землю, с прокопчённым нутром и низким потолком, о который Пламенев чуть не приложился с непривычки. Топилась она по-чёрному – дым уходил не в трубу, а прямо в дверной проём, и запах горелого дерева стоял такой плотный, что с непривычки перехватывало горло.

Но когда Пламенев, раздевшись, шагнул в парилку и первый жар обдал тело с ног до головы, дыхание перехватило уже по другой причине.

Гаранин не ожидал от себя такой реакции. Пятнадцать лет он летал в вертолётах, где после долгой смены единственной роскошью была горячая вода в душевой на базе, если повезёт – и не жаловался, потому что не с чем было сравнивать. А здесь, в этом продымленном срубе на краю прифронтового аэродрома, простой жар, простой пар, поднимающийся от раскалённых камней, окатил тело таким чистым, почти животным наслаждением, что на секунду перед глазами всё поплыло – не от угара, а от того, насколько же сильно нужно было телу это тепло после дня, вместившего смерть, чужую жизнь и первый бой.

Он сел на полок, прикрыл глаза, позволил жару делать своё дело – вытапливать из мышц накопившееся за день напряжение, тянущую боль в плечах от судорожной хватки на ручке управления, дрожь, которая всё ещё изредка проскакивала где-то в кистях.

– Ну как? – донёсся довольный голос Прилуцкого откуда-то сбоку. – Хороша банька, да? Я тебе скажу, братишка, я в Одессе к настоящему банщику ходил, у него там всё было – и веники, и квас холодный, и разговоры на два часа. А этот банщик, зараза, мыло воровал у клиентов, представляешь? Полкуска сунешь на полку, отвернёшься – и нету уже.

Прилуцкий хохотнул собственному воспоминанию и тут же, не дожидаясь ответа, схватил веник, лежавший тут же на лавке, и с размаху хлестнул себя по спине, крякнув от удовольствия.

– На, – он протянул второй веник Пламеневу. – Не стесняйся, гость дорогой. Тут по-простому, но от души.

Пламенев взял веник неловко – тело реципиента, судя по всему, никогда толком не парилось, а вот руки Гаранина, помнящие совсем другую жизнь, тоже никогда этого не делали, так что оба хозяина этого тела оказались одинаково беспомощны перед нехитрой наукой. Прилуцкий, заметив заминку, беззлобно рассмеялся и показал сам, как правильно – не хлестать, а нагонять жар, лёгкими взмахами.

Дым, жар, запах распаренной листвы, беззаботный смех Прилуцкого – всё это вместе создавало ощущение, которого Гаранин не испытывал уже очень давно, а может, не испытывал вообще никогда в прежней жизни: чистого, ничем не омрачённого физического покоя, вырванного прямо посреди войны, посреди чужого тела, посреди дня, который начался инфарктом за штурвалом вертолёта и продолжился первым в жизни боевым вылетом на устаревшем биплане.

Он не думал сейчас ни о Сталинграде, ни о статистике, ни о том, что будет завтра на рассвете. Он просто сидел в жаре, слушал, как Прилуцкий рассказывает очередную одесскую байку про соседа-контрабандиста, и позволял себе – впервые за этот длинный, невозможный день – ничего не считать.

Выходили они из бани уже затемно – небо над аэродромом расчистилось, и звёзды стояли крупные, холодные, совсем не такие, к каким Гаранин привык в тайге, но по-своему узнаваемые: та же Большая Медведица, тот же Млечный Путь, растянутый через полнеба. Прилуцкий, всё ещё красный от пара, шёл рядом, насвистывая что-то себе под нос, и молчал впервые за вечер – видимо, тоже устал говорить.

– Ну что, – сказал он наконец, когда они подошли к землянке, – заваливаемся спать, что ли. Завтра опять на рассвете кому-то из нас в небо, статистику полку пополнять.

Он произнёс это без всякой мрачности – обычная фраза, констатация распорядка, а не предчувствие. Пламенев кивнул, и, устраиваясь на жёстких нарах, укрытый шинелью, почувствовал, как тело реципиента наконец расслабляется по-настоящему, впервые с той секунды, как в нём щёлкнуло чужое сознание.

Гаранин, засыпая в чужом теле в чужой войне, успел подумать напоследок только одно: что бы ни ждало его завтра, сегодняшний день он прожил – и, кажется, прожил не так уж плохо для человека, который утром ещё считал себя мёртвым.

Глава 3

Глава 3. Счёт

Рассвет пришёл серым, промозглым, с низкой облачностью, цеплявшейся за верхушки редких деревьев на краю аэродрома. Пламенев проснулся раньше подъёма – не потому что не спал, а потому что тело реципиента, судя по всему, привыкло просыпаться от малейшего изменения света, а Гаранин добавил к этому собственную, наработанную за пятнадцать лет способность вставать за секунду до будильника.

Второй боевой день начался с построения у штабной землянки. Дегтярёв поставил задачу коротко: штурмовка позиций пехоты и артиллерии на подступах к городу, два вылета подряд, интервал между ними – на дозаправку и подвеску боеприпасов.

Первый вылет прошёл почти буднично – цель нашли быстро, отработали по пехотным окопам без особого сопротивления с земли, разве что редкий винтовочный огонь снизу, бесполезный против скорости и высоты машины. Пламенев сбросил бомбы, прошёлся из пулемётов вдоль траншеи, увидел суету внизу – фигурки разбегались, кто-то падал и не вставал, – и отстранённо зафиксировал: цель поражена.

Второй вылет оказался другим.

Позиция артиллерии, которую предстояло подавить, была прикрыта плотнее, чем ожидалось разведкой, – зенитные разрывы начали вставать вокруг группы ещё на подходе, чёрные кляксы дыма, вспыхивающие то справа, то слева, с гулким хлопком, отдающимся даже сквозь рёв мотора.

Пламенев впервые видел разрывы так близко – не абстрактную угрозу из инструктажа, а конкретные, осязаемые вспышки, от которых машину подбрасывало воздушной волной, стоило разрыву случиться в полусотне метров. Тело реципиента среагировало предсказуемо – резкий выброс адреналина, участившееся дыхание, судорожная хватка на ручке управления.

Гаранин перехватил контроль над реакцией так же, как накануне перехватывал управление машиной – не подавляя чужой страх, а действуя сквозь него, вычисляя траекторию ухода прежде, чем страх успевал перерасти в панику.

Скорость. Высота. Разрыв слева, близко. Уходить вправо и вниз, коротким доворотом, не давая расчётчикам взять упреждение по прямой.

Он довернул машину, прошёл сквозь очередную серию разрывов, теперь уже за спиной, и вывел «Чайку» на боевой курс к цели – квадрату, где по данным разведки стояли немецкие орудия, замаскированные среди редкого кустарника. Сброс бомб, доворот, короткая очередь из пулемётов по замеченному движению у одного из орудий.

Разрыв встал прямо по курсу, чуть выше – Гаранин почувствовал, а не увидел, как машину тряхнуло взрывной волной, и в то же мгновение что-то простучало по обшивке слева, короткая дробь осколков, не задевших ничего важного. Он не стал разбираться, насколько серьёзны повреждения – приборы показывали нормальную работу мотора, машина слушалась управления, а значит, разбираться было некогда.

Слева, метрах в трёхстах, одна из «Чаек» вильнула резко в сторону, теряя высоту рывками – попадание, понял Гаранин по характеру движения, не паника пилота, а именно повреждение управления. Машина выровнялась через секунду, неуверенно, но продолжила полёт в общем направлении отхода.

– Тридцать шестой, доложи состояние, – потребовал голос ведущего.

– Задело крыло, управление есть, иду, – ответил кто-то, и голос был напряжённым, но не паническим.

Гаранин отметил это про себя тем же холодным, оценивающим тоном, каким когда-то оценивал состояние пациентов на борту вертолёта: жив, управляет машиной, значит, дотянет – если не случится ничего худшего по пути.

– Все на сбор, уходим, – скомандовал ведущий.

Группа развернулась и потянула прочь от позиции, зенитный огонь остался позади, редея с каждой секундой. Пламенев пристроился в строй, тело всё ещё вибрировало от напряжения, но руки на рычагах были твёрдыми – испытание прошло, статистика пополнилась ещё на одну строчку.

После посадки, пока Гуляев осматривал машину на предмет новых повреждений, Пламенева перехватил невысокий, сухощавый офицер с планшетом подмышкой и внимательным, чуть настороженным взглядом человека, привыкшего иметь дело с цифрами больше, чем с людьми.

– Ахметов, – представился он. – Начальник штаба. Докладывай по порядку – цель, результат, расход боеприпасов.

Пламенев доложил – коротко, по существу. Ахметов записывал, не отрывая карандаша от бумаги, изредка задавая уточняющие вопросы: точное время атаки, высота сброса, был ли повторный заход.

– Повторного не было, – сказал Пламенев. – Один заход, как учили.

– Хорошо, – Ахметов кивнул, не поднимая глаз от журнала. – Один заход – это редкость среди новичков, учти на будущее, что это в плюс тебе идёт. Судаков вчера дважды заходил, я его данные отдельной строкой веду – пока без последствий, но статистика такая штука, она рано или поздно спрашивает счёт.

Он произнёс это без всякой угрозы в голосе – скорее как метеоролог, констатирующий вероятность осадков. Гаранин, слушая его, узнавал знакомую породу людей – тех, для кого мир раскладывается на цифры, потому что цифры не врут и не паникуют, в отличие от людей.

– У полка на сегодня сколько машин в строю? – спросил Пламенев, и вопрос удивил его самого – не потому что он не хотел знать ответ, а потому что задал его слишком уверенно для восемнадцатилетнего новичка.

Ахметов глянул на него быстро, с лёгким прищуром, но ответил без колебаний:

– Двадцать две из тридцати шести штатных. За последний месяц убыль – восемь машин, пополнение – четыре. Убыль превышает пополнение, если тебе это о чём-то говорит.

– Говорит, – коротко ответил Пламенев.

– Хорошо, что понимаешь, – Ахметов сделал ещё одну пометку в журнале. – Не все новички это сразу понимают. Некоторые думают, что война – это про подвиги. Война – это про баланс. Сколько улетело, сколько вернулось, сколько техники сожгли мы, сколько сожгли нас.

Он полистал журнал назад, показал раскрытую страницу – ровные столбцы цифр, даты, фамилии, напротив некоторых стояли короткие пометки: «выбыл», «ранен», «не вернулся».

– Вот тут вся история полка с июля, – сказал он без всякого пафоса, как показывал бы бухгалтерский отчёт. – Тридцать шестого числа группа из шести машин потеряла три за один вылет – плохо спланированный заход, слишком плотная оборона на цели, недооценённая разведкой. Пятого августа – ни одной потери за неделю, повезло с погодой и целями. Цифры не врут и не приукрашивают. Если полк начинает терять больше, чем восполняет, – это не трагедия, это сигнал, что тактику нужно менять. Если держит баланс – можно продолжать работать так же.

– Кто читает эти цифры, кроме вас? – спросил Пламенев.

– Ковалевич, – ответил Ахметов. – Иногда штаб дивизии запрашивает сводки. Обычно я один вижу полную картину, остальные видят только свой вылет, свою машину, своего товарища. Это нормально – иначе не выдержать. Моя работа – видеть за всех.

Он захлопнул журнал и пошёл дальше, к следующему пилоту, оставив Пламенева с отчётливым ощущением, что он только что говорил с человеком, чья профессия – быть совестью полка в виде таблицы с цифрами.

Волынцева Пламенев встретил у самолётов, когда возвращался от Ахметова – тот сидел на крыле своей машины, курил, наблюдая за тем, как техники возятся с чужим мотором неподалёку.

– Слышал, отработал чисто, – заметил Волынцев, не оборачиваясь. – Один заход, без геройства.

– Так учили, – ответил Пламенев.

– Учили всех одинаково, – Волынцев наконец повернул голову, окинул его тем же оценивающим взглядом, что и накануне. – Не все учатся одинаково быстро. Я видел твой заход на колонну вчера – прямой, без ухода, чисто по учебнику. Сегодня, говорят, довернул под огнём вовремя. Быстро для второго дня.

Пламенев не нашёлся с ответом сразу – комплимент, если это был комплимент, прозвучал слишком буднично, чтобы на него как-то реагировать.

– Повезло, – сказал он наконец.

– Может, и повезло, – Волынцев пожал плечами, стряхивая пепел за борт крыла. – А может, у тебя чутьё есть, которое не в училище дают. Посмотрим. У нас тут быстро видно, кто везучий один раз, а кто везучий системно.

Он спрыгнул с крыла, отряхнул комбинезон.

– Слышал, у тебя контузия, – добавил он вдруг, без всякого перехода, будто проверяя реакцию. – Заторможенность там, всё такое. Странная контузия, я тебе скажу – обычно она наоборот делает людей нервными, дёргаными. У тебя эффект какой-то обратный.

Пламенев ощутил, как внутри него что-то на мгновение напряглось – не страх разоблачения, а скорее профессиональная настороженность перед неожиданной проверкой на прочность легенды.

– Врачи говорят, у всех по-разному, – ответил он, стараясь, чтобы голос прозвучал так же ровно, как обычно.

– Ну да, – Волынцев пожал плечами, теряя к теме интерес так же быстро, как проявил его. – Врачам виднее. Мне, если честно, всё равно, откуда у человека выдержка – главное, чтобы она была там, где нужно, а не там, где для форса. У меня выдержка своя, я с ней родился, отец лётчик-испытатель был, я с пяти лет по аэродромам бегал. У тебя, видно, своя история. Не моё дело.

– Ладно, недосуг мне тут с новичками лясы точить, – бросил он через плечо, уже уходя. – Дегтярёв четвёртый вылет группе на сегодня готовит, если погода не подведёт. Отдыхай, пока можно.

Пламенев проводил его взглядом. Гаранин отметил про себя: держится свободно, без показной агрессии, но с чёткой внутренней иерархией – сам определяет, кто чего стоит, и не спешит делиться этим мнением вслух. Уважительная дистанция, а не соперничество – по крайней мере, пока. И ещё одна деталь, которую стоило запомнить: Волынцев замечает больше, чем показывает, и легенда про контузию хоть и держится, но не на такой прочной основе, как хотелось бы.

Полковой врач приняла его в тесной землянке, переоборудованной под медпункт – стол, застеленный клеёнкой, шкафчик с инструментами, запах йода и карболки.

– Садись, – сказала она, не поднимая головы от журнала. – Ежова. Пульс, дыхание, реакция – стандартный осмотр после вылетов, для всех обязательно.

Пламенев сел, протянул руку. Ежова взяла запястье уверенными, привычными пальцами, посчитала пульс, глядя на часы.

– Семьдесят два, – сказала она с лёгким удивлением, отпуская руку. – После второго боевого дня, с зенитным огнём на втором вылете. У большинства в такой ситуации пульс за девяносто уходит, если не за сто.

– Плохо это? – спросил Пламенев.

– Нет, – Ежова покачала головой, разглядывая его теперь уже более внимательно, профессиональным, но не назойливым взглядом. – Странно, но не плохо. Реакция на стресс у всех разная, тип нервной системы определяет многое. У тебя, похоже, тип флегматичный, устойчивый к перегрузкам – редкость для восемнадцати лет, но не невозможное дело.

Она сделала пометку в карте.

– Контузия при облёте, – сказала она, не спрашивая, а констатируя, судя по всему, уже прочитанное в документах. – Тоже может объяснять заторможенность эмоциональной реакции. Годен к полётам без ограничений.

Пламенев кивнул, поднимаясь.

– Ежова, – окликнула она его, когда он уже был у двери. – Не думай, что я не вижу, что новички обычно после второго дня либо трясутся, либо бравируют напоказ. Ты не делаешь ни того, ни другого. Это не упрёк. Просто иногда такое спокойствие – тревожный звоночек другого рода, не сердечного. Если что-то будет не так – приходи, не жди, пока накопится.

– Обязательно, – ответил Пламенев, зная, что не придёт, потому что то, что копилось в нём, не поддавалось лечению карболкой и постельным режимом.

Вечером полк построили у штабной землянки – редкое явление, обычно после лётного дня люди расходились сами, но сегодня Дегтярёв прошёл по землянкам, собирая всех к общему костру, разложенному чуть в стороне от жилой зоны, там, где свет не был виден с воздуха.

К костру вышел невысокий, крепко сбитый капитан лет сорока, в аккуратно подшитой гимнастёрке – Пламенев не видел его раньше, но по тому, с каким уважением расступились перед ним лётчики, понял: это тот самый замполит, о котором вскользь упоминал Прилуцкий.

– Гринько, – представился он негромко, оглядывая собравшихся. – Товарищи, сегодня сводка Совинформбюро. Слушайте внимательно.

Он развернул листок и начал читать – ровным, поставленным голосом человека, привыкшего выступать перед аудиторией, но без всякой театральности. Сводка была тяжёлой: бои в самом Сталинграде идут за каждую улицу, за каждый дом, за каждый этаж, противник ввёл в город значительные подкрепления, обстановка остаётся напряжённой.

Гринько не приукрашивал – он читал цифры и факты так, как они были написаны, но что-то в его интонации не давало тяжести сводки превратиться в панику. Он делал паузы в нужных местах, повышал голос там, где речь шла о стойкости защитников, и снижал его до делового тона там, где сообщались потери, – будто дирижировал восприятием собравшихся, не искажая при этом ни единого факта.

– Враг рвётся к Волге, – сказал он в заключение, сворачивая листок, – но каждый день, который мы удерживаем город, – это день, украденный у немецкого командования из графика их наступления. Каждый вылет, который вы делаете здесь, под Сталинградом, – это часть этого удержания. Помните об этом.

– Товарищ капитан, – окликнул его один из механиков, тот самый худой парень с тёмными кругами под глазами, у которого брат воевал в пехоте под Сталинградом. – А по заводским районам что-нибудь известно? Тракторный держится?

Гринько остановился, повернулся к нему – не отмахнулся, не сослался на секретность, хотя явно мог бы.

– Держится, – ответил он просто. – Тяжело, но держится. Больше сказать не имею права, но одно скажу точно: пока завод стоит и рабочие с оружием в цехах – это не тот город, который сдают без боя. Ты за брата не переживай сверх меры – переживай, но с толком, не изводи себя.

Механик кивнул, будто это простое, ничего конкретного не сообщавшее замечание всё-таки его немного успокоило. Гаранин отметил про себя, что в этом и заключалось мастерство Гринько – не в самой информации, которой у него было немного больше, чем у остальных, а в умении говорить так, чтобы человек уходил с чуть меньшим грузом, чем пришёл, не получив при этом ни одной лживой гарантии.

Он оглядел собравшихся ещё раз, задержавшись взглядом на нескольких лицах, но больше ничего не сказал, просто кивнул и отошёл в сторону, освобождая место у костра.

Пламенев слушал молча, вместе со всеми, но внутри него, в глубине, куда не было доступа ни Дегтярёву, ни Ежовой, ни даже Прилуцкому, Гаранин раскладывал услышанное совсем в ином масштабе. Он знал то, чего не знал никто из сидящих у этого костра: что тяжесть сводки – не приговор, а последний этап перед переломом, что через полтора месяца немецкая группировка окажется в кольце, что этот самый удерживаемый по кусочкам город станет символом, о котором будут писать книги и снимать фильмы ещё восемьдесят с лишним лет спустя.

Он не подал вида. Молчал, смотрел на огонь, слушал, как где-то рядом кто-то тихо переговаривается о письмах из дома, и думал о том, насколько странно это – знать финал истории, находясь внутри самой мрачной её главы, и не иметь возможности сказать об этом ни единой живой душе.

Глава 4

Глава 4. Чайка

Утро выдалось ясным, что для Сталинградской осени было скорее исключением, чем правилом, и Гуляев, воспользовавшись погодой, устроил Пламеневу нечто вроде внеплановой лекции по матчасти, пока техники готовили машины к вылету.

– Ты пойми одну вещь про свою «Чайку», – сказал он, похлопывая ладонью по обшивке крыла с той фамильярностью, с какой обращаются с норовистой, но привычной лошадью. – Как истребитель она уже устарела года три назад, немцы её на «мессершмиттах» щёлкают, если дать себя догнать по прямой. Но как штурмовик – машина живучая, прощает ошибки. Двойное крыло, маленькая нагрузка на плоскость – крутится так, что новые истребители иногда сами в свечку срываются, пытаясь её на вираже достать.

– А вооружение? – спросил Пламенев, хотя уже примерно знал ответ – знание пришло вместе со «слиянием», но послушать живого человека было полезнее, чем перебирать чужую память.

– РС-82 под крыльями, – Гуляев кивнул на направляющие, – реактивные снаряды, для наземных целей самое то, если попадёшь. Бомб до двухсот килограммов возьмёт, смотря как загрузить. Пулемёты – тоже ничего, но по бронетехнике слабоваты, там только по колёсам да по расчётам разгонять.

– А слабое место?

– Скорость, – Гуляев не стал скрывать очевидное. – Уйти от истребителя на прямой не сможет никогда, не для того машина строена. Вся надежда – на манёвр и на высоту, с которой заходишь. Возьмёшь высоту с запасом – есть время сманеврировать, если что. Пойдёшь низко и прямо – тебя щёлкнут раньше, чем поймёшь, что случилось.

Он похлопал крыло ещё раз, будто одобряя собственную характеристику, и отошёл проверять подвеску реактивных снарядов на соседней машине, но обернулся ещё раз через плечо.

– Да, и вот ещё что, – добавил он, будто вспомнив что-то важное. – Фонарь кабины не закрывай без крайней необходимости, даже если холодно. Знаю, знаю, – он поднял руку, предупреждая возражение, которого Пламенев и не думал произносить, – все новички жалуются на ветер. А обзор дороже комфорта, особенно когда истребители работают. Прозевал заход из-за закрытого фонаря – костей потом не соберёшь.

– Понял, – ответил Пламенев.

– Опять же, – Гуляев прищурился, разглядывая его с тем же профессиональным вниманием, с каким разглядывал бы приборную панель, – я смотрю, ты и без напоминаний, кажется, всё это уже знаешь. Не по годам соображаешь, братец. Тебе бы в другое время повезло – в мирной жизни лет через десять хорошим инструктором бы стал.

Он не стал дожидаться ответа, просто махнул рукой и отошёл, оставив Пламенева наедине с этим неожиданно точным замечанием, за которым, впрочем, никто и не думал искать второе дно.

Перед вылетом Дегтярёв собрал группу коротким инструктажем – не тем развёрнутым разбором правил, что он уже дал Пламеневу после первого дня, а конкретной постановкой задачи под конкретную цель.

– Заходим с юго-востока, – сказал он, водя карандашом по разложенной на ящике карте. – Солнце сейчас там, значит заход с той стороны – расчётчикам внизу труднее целиться против света. Идём плотным строем до цели, растягиваемся только на боевом курсе. Помните, что я говорил про количество заходов, – он поднял взгляд, обвёл группу коротким, тяжёлым взглядом, – и не повторяю это каждый раз для тех, кто уже слышал. У кого в голове не отложилось – обращайтесь к Судакову, у него теперь после разговора со мной должно было отложиться крепче прежнего.

Кто-то из группы издал короткий смешок – судя по всему, история про разбор с Судаковым уже стала известна если не всем, то многим.

– Сегодня ожидается прикрытие с воздуха, – продолжил Дегтярёв. – Разведка докладывает про истребители в этом квадрате. Если завяжется бой – не геройствуйте, «Чайка» не для дуэлей строена, крутитесь, тяните время, ждите, пока свои подоспеют или немцы горючее пожгут. Задача – довезти группу назад в полном составе, а не сбить рекордное число мессеров. Вопросы?

Вопросов не было. Группа разошлась по машинам.

Первую половину маршрута прошли спокойно – облачность стояла высокая, видимость хорошая, никакого противодействия с земли. Пламенев держал строй, привычно проверяя показания приборов по кругу – высота, скорость, обороты, топливо, снова высота, – и Гаранин отмечал про себя, что этот цикл проверок стал уже частью новой, объединённой памяти, не принадлежащей больше только одному из них.

Тревога пришла по радио резко, без предупреждения:

– Истребители, слева выше, атакуют!

Пламенев вскинул голову – три силуэта заходили сверху слева, острые, стремительные, узнаваемые даже издалека по характерному очертанию крыла: «мессершмитты», немецкие истребители, о которых предупреждал Дегтярёв.

Строй рассыпался мгновенно – каждый пилот бросил машину в свой манёвр, не дожидаясь команды, потому что команду в такой ситуации отдавать было уже некогда. Один из немцев зашёл в хвост машине справа от Пламенева, дал короткую очередь – трассы прошли мимо, но достаточно близко, чтобы советский пилот рванул свою «Чайку» в резкий вираж, уходя из-под удара.

Гаранин почувствовал, как тело реципиента среагировало раньше осознанной мысли – руки бросили ручку управления в противоположную от захода немца сторону, машина завалилась в крутой вираж, теряя высоту, но выигрывая в развороте то, чего никогда не смог бы выиграть на прямой.

Немец, заходивший теперь уже на самого Пламенева, попытался повторить манёвр, но его машина была тяжелее, быстрее, привычнее к прямому полёту – на такой малой скорости и таком крутом развороте истребитель начал терять Пламенева из виду, соскальзывая по внешней дуге виража.

Скорость падает. Высота триста. Немец справа сзади, дистанция сокращается медленнее, чем должна бы. Ещё один довод в вираж, потуже.

Пламенев довернул машину ещё круче, до предела, на грани срыва в штопор, и немец, не успевая скорректировать угол атаки, проскочил мимо, метрах в пятидесяти, так близко, что Пламенев на мгновение увидел очертания вражеской кабины, фонарь, отблеск на остеклении.

Выстрелить он не успел – да и не думал об этом, всё внимание уходило на удержание машины в вираже, на то, чтобы не потерять скорость до критической и не сорваться самому. Немец, потеряв цель из прицела, потянул машину вверх, набирая высоту для повторного захода.

Краем глаза Пламенев увидел, как второй немецкий истребитель заходит на пару машин впереди – «Чайка» одного из молодых пилотов группы металась из стороны в сторону, явно не находя нужного ритма для ухода, теряя высоту быстрее, чем следовало бы. Гаранин, оценивая ситуацию тем же холодным взглядом, каким оценивал обстановку на месте аварии, понял: пилот паникует, дёргает машину рывками вместо плавных манёвров, и это только облегчает немцу задачу.

– Тридцать второй, не дёргай резко, ровнее в вираж бери! – крикнул Пламенев в эфир, сам не успев до конца осознать, что вмешивается, что это не его дело, что он новичок второго дня, дающий советы кому-то, о ком ничего не знает.

Голос ответил не сразу – секунда, может, две, – но манёвр действительно выровнялся, вираж стал шире и плавнее, и немец, так же как и его товарищ секундой раньше, начал терять цель, соскальзывая по внешней дуге.

– Уходим общей группой на бреющий, – скомандовал по радио ведущий, и Пламенев, вслушиваясь в приказ сквозь звон в ушах, довернул машину вниз, к самой земле, где истребителям было опаснее гоняться за юркими бипланами – риск зацепить землю на резком манёвре у немцев был не меньше, чем у советских лётчиков.

Бой продолжался ещё несколько долгих минут – короткие очереди, резкие развороты, чьё-то ругательство по радио, чей-то короткий вскрик, тут же оборвавшийся, – но постепенно немцы начали отставать, отворачивая в сторону, не желая размениваться на затяжную схватку с группой, уходящей всё ниже и всё плотнее прижимающейся к рельефу.

– Все целы? – спросил ведущий, когда угроза осталась позади.

Голоса откликнулись один за другим – все шесть машин были на месте, хотя как минимум у двух, судя по докладам, обшивка получила новые пробоины. Никто не был сбит. Никто не потерян.

Первый воздушный бой в новой жизни закончился без победителя – злой, короткий, вымотавший нервы до предела, но выигранный в главном: группа возвращалась домой в полном составе.

На аэродроме царило то особое, приподнятое настроение, что бывает после дня, обошедшегося без потерь, – редкое, ценимое именно потому, что редкое.

– Ну ты глянь на него, – Прилуцкий, уже успевший вернуться со своего вылета раньше, встретил Пламенева у машины с довольной ухмылкой. – Второй день на фронте, а уже от мессеров вертится, как уж на сковородке. Везучий ты, братишка, признавайся, в рубашке родился?

– Не знаю, – честно ответил Пламенев. – Само получилось.

– У везучих всегда «само получается», – Прилуцкий хлопнул его по плечу с обычной своей бесцеремонностью. – Не спорь, прими как есть.

Волынцев, проходивший мимо с докладом от Ахметова, притормозил на секунду, окинул Пламенева коротким взглядом.

– Слышал про вираж, – сказал он без особого выражения. – Неплохо для второго дня.

Он коротко кивнул – не как поздравление, а скорее как отметку в невидимом реестре, который вёл в голове только для себя, – и пошёл дальше, не задерживаясь для разговора.

К машине подошёл ещё один пилот – тот самый «тридцать второй», молодой, худой, с всё ещё бледным после боя лицом.

– Спасибо, – сказал он неловко, не зная, куда деть руки. – За подсказку. Я там совсем растерялся, дёргал машину, как в первый раз штурвал взял.

– Плавнее в вираж, – ответил Пламенев коротко, без утешений и без осуждения, тем же тоном, каким разговаривал бы с новичком-стажёром на своей прежней работе. – Резкий манёвр съедает скорость, а без скорости вираж не спасает, только тянет время до того, как тебя достанут. В следующий раз бери угол постепенно, не рывком.

– Понял, – пилот кивнул, всё ещё немного смущённый, и отошёл, что-то бормоча себе под нос – то ли благодарность, то ли попытку запомнить сказанное.

Гаранин, наблюдая за этой короткой сценой, отметил про себя нечто важное: полк держался. Держался на пределе, теряя людей и машины почти каждую неделю, но держался – и в этом коротком, почти незаметном кивке Волынцева было больше правды о состоянии эскадрильи, чем в любой сводке Ахметова: те, кто оставался жив достаточно долго, чтобы заслужить такой кивок, становились чем-то вроде опоры для остальных, даже не осознавая этого сами.

Вечером, когда стало ясно, что группа вернулась без потерь второй день подряд, в землянке царило совсем другое настроение, чем в первый вечер знакомства Пламенева с полком, – не напряжённая настороженность людей, ощупывающих новичка, а лёгкая, почти праздничная разрядка.

Прилуцкий, порывшись под нарами, извлёк на свет видавшую виды гармонь, потёртую, с треснувшим кое-где перламутром на кнопках, и под общие одобрительные возгласы устроился на табурете в центре землянки.

– Ну что, – объявил он с торжественностью циркового конферансье, – раз уж все живы, будем это дело отмечать по-человечески.

Он растянул меха, взял несколько пробных аккордов, а потом заиграл что-то простое, знакомое всем с детства – незамысловатую, но цепляющую мелодию, под которую половина землянки тут же подхватила слова, нестройно, кто в лад, кто мимо, но с той душевностью, которая с лихвой окупала любые огрехи в исполнении.