Читать книгу "Крылья есть – будем жить!"

Пламенев не пел – не то чтобы стеснялся, а просто слова чужой юности не держались в памяти достаточно твёрдо, чтобы вывести их вслух без запинки. Он сидел с краю, слушал, и Гаранин внутри него отмечал с каким-то не до конца понятным самому себе умилением: вот из чего люди на этой войне черпают силы жить дальше между вылетами – не из громких лозунгов, не из сводок Совинформбюро, а вот из этого, простого и глупого одновременно, нестройного хора голосов в прокуренной землянке.

– Эй, Кузьмич, потише ори, – беззлобно бросил кто-то в сторону особенно старательного, но не особо музыкального голоса, – ты не соловей, ты филин, у тебя другая порода голоса!

Землянка захохотала, Кузьмич, кем бы он ни был, не обиделся, наоборот, заорал ещё громче, назло, и это тоже стало частью общего веселья.

В какой-то момент в дверном проёме показался Дегтярёв – он не вошёл, остался стоять у входа, прислонившись к косяку, и молча слушал минуту или две, с тем особым выражением лица, какое бывает у людей, позволяющих себе на короткое время отступить от должностной дистанции, не переставая при этом быть теми, кто эту дистанцию должен держать.

Никто не стал приглашать его сесть, никто не смутился его присутствия – просто приняли как данность, ещё один свидетель редкого вечера без потерь. Постояв немного, Дегтярёв так же молча кивнул своим мыслям и ушёл, не сказав ни слова, но что-то в этом его коротком присутствии у входа сказало Пламеневу больше о состоянии полка, чем любой доклад: командир, который позволяет себе несколько минут послушать, как поют его подчинённые, – это командир, который помнит, что они не только цифры в журнале Ахметова.

Гармонь играла ещё долго, песня сменяла песню, кто-то то и дело подначивал Прилуцкого сыграть что-то другое, тот с готовностью соглашался, путал аккорды, смеялся над собственными ошибками и играл дальше.

В какой-то момент Прилуцкий, отложив на минуту меха, чтобы перевести дыхание, повернулся к Пламеневу.

– А ты чего не поёшь, братишка? – спросил он без всякого укора, скорее с любопытством. – Голос-то есть?

– Не знаю слов, – ответил Пламенев честно, и это было буквально правдой – слова чужой юности, которую он теперь носил вместо собственной, ускользали от него именно в те моменты, когда требовалось воспроизвести их вслух, среди людей, ожидающих узнавания.

– Ну, дело наживное, – Прилуцкий философски пожал плечами, – за полгода тут все слова выучишь, других не останется, куда деваться. Вот увидишь, к зиме сам заголосишь громче Кузьмича.

Землянка снова засмеялась, Кузьмич возмущённо запротестовал, кто-то из угла бросил ещё одну шутку, и разговор рассыпался на десяток параллельных реплик, слившихся в тот самый гул, который Гаранин про себя определил как звук человеческого тепла, противостоящего холоду войны просто самим фактом своего существования.

Пламенев, сидя в этом тёплом, прокуренном гуле, впервые за два дня новой жизни позволил себе просто быть – не считать, не анализировать, не готовиться к следующему вылету, а сидеть в кругу людей, для которых он теперь был своим, и слушать, как обычная, потрёпанная гармонь превращает тяжёлый военный вечер во что-то похожее на дом.

Глава 5

Глава 5. Переправа

Задачу довели утром, ещё до общего построения – Дегтярёва вызвали к Ковалевичу, и когда комэск вернулся, лицо у него было тяжелее обычного.

– Переправа, – сказал он коротко, разворачивая карту на снарядном ящике перед собравшимися пилотами. – Немцы навели понтонный мост через балку, тянут по нему снабжение к передовой группировке. Штаб дивизии приказал разбить к вечеру. Данные разведки – прикрытие плотное, минимум четыре зенитных батареи в радиусе километра от моста, плюс подвижные точки на берегах.

Он ткнул карандашом в отметку на карте, потом обвёл взглядом строй.

– Идём восьмёркой. Это не прогулка над колонной грузовиков, это будет самый жёсткий заход из всех, что вы видели за эти дни. Кто первый раз идёт под настоящий зенитный огонь такой плотности – держите себя в руках. Паника убивает быстрее, чем осколок.

Пламенев слушал, и Гаранин внутри него методично раскладывал вводные по полочкам – восемь машин, плотное прикрытие, единственная цель, время отхода критично, потому что чем дольше группа висит над районом, тем точнее становится огонь снизу. Задача была из тех, что не прощают ошибок и не оставляют времени на импровизацию.

– Заход одной волной, разбиваемся на две четвёрки перед самой атакой, – продолжил Дегтярёв. – Первая четвёрка бьёт по мосту, вторая – по зенитным точкам на подходе, чтобы прикрыть первую. Судаков, ты во второй четвёрке, работаешь по батарее на северном берегу, как договаривались.

Судаков, невысокий, крепко сбитый лейтенант с уверенным, чуть заносчивым лицом, кивнул с явным удовлетворением – задача бить по зенитке, судя по всему, льстила его самолюбию больше, чем безликая штурмовка моста.

– И запомните все, – Дегтярёв обвёл строй тяжёлым взглядом, – один заход. Отработал – уходишь. Я не хочу сегодня вечером писать похоронки за красивые жесты.

Подход к цели группа держала плотным строем, набирая высоту заранее, с запасом – Пламенев следил за альтиметром, за скоростью, за интервалом между машинами, и весь этот привычный, отточенный за считаные дни цикл проверок впервые ощущался не заёмным умением реципиента, а полностью своим.

Балка открылась впереди неожиданно – узкая полоса воды, через которую немцы действительно успели навести понтонный мост, и по обе стороны от него уже разворачивалось то, что Дегтярёв обещал: тёмные вспышки зенитных разрывов, вставшие плотной стеной, будто кто-то методично, без спешки развешивал в воздухе смертельные флажки.

– Разбиваемся, – скомандовал ведущий. – Первая четвёрка на мост, вторая – работайте зенитки.

Пламенев, идущий в первой четвёрке, довернул машину на боевой курс. Разрывы вставали всё гуще – слева, справа, снизу, – и текст происходящего для Гаранина сжался до серии коротких, рубленых наблюдений: разрыв слева, близко, не задело; разрыв снизу, тряхнуло; впереди мост, ещё пятьсот метров, держать курс.

Зенитный огонь шёл не хаотично – Гаранин уловил в нём систему, ритм, с каким расчётчики внизу вели машины по стволам, и довернул чуть в сторону, ломая предсказуемость собственной траектории на входе в боевой курс, хотя это стоило доли секунды точности прицеливания.

Слева одна из машин четвёрки вздрогнула от близкого разрыва, качнулась, но выровнялась – обошлось. Впереди, метрах в трёхстах, разрыв встал прямо по курсу ведущего, и тот довернул резко, уходя вбок, теряя долю секунды на манёвр, но сохраняя машину целой.

Мост приближался – серая полоса понтонов, натянутая через воду, с редкими фигурками грузовиков, застывших на переправе в ожидании своей очереди. Пламенев поймал цель в прицел, дождался нужной дистанции и нажал сброс.

Бомбы ушли вниз, и разрыв встал точно у одного из понтонов, ближе к середине моста – вода взметнулась столбом, переправа дрогнула, один из сегментов моста осел, начиная крениться в сторону.

Попадание. Не полное разрушение, но серьёзное повреждение – снабжение через эту переправу теперь пойдёт с задержкой, если вообще пойдёт.

Пламенев вывел машину из атаки резким доворотом, используя невысокую гряду холмов вдоль балки как естественное укрытие от зенитного огня – приём, вспомнившийся не из инструктажа Дегтярёва, а из совсем другой жизни, где точно так же приходилось использовать рельеф, чтобы спрятать вертолёт от порывов ветра или от посторонних глаз в спорных охотничьих угодьях. Здесь рельеф прятал не от ветра, а от прямой видимости зенитных расчётов, и это работало не хуже.

Разрывы позади начали редеть – группа выходила из зоны наиболее плотного огня, отходя над самой землёй, петляя между складками местности.

Голос в наушниках сорвался неожиданно, резко:

– Судаков, ты куда, отставить, вернись в строй!

Пламенев обернулся насколько позволяла кабина и увидел: одна из машин второй четвёрки, вместо того чтобы вслед за остальными уходить от цели, разворачивалась обратно, снижаясь к позиции подавленной было зенитной батареи на северном берегу.

– Добью её, одна пушка ещё стреляет, – донёсся в ответ голос Судакова, азартный, уверенный в себе.

– Отставить, я сказал! – рявкнул Дегтярёв, но было уже поздно – машина Судакова входила во второй заход, снижаясь над позицией, которая, оправившись от первого удара, уже разворачивала оставшийся ствол навстречу.

Гаранин видел это со стороны, с безопасного уже расстояния, и весь его многолетний опыт немедленно и безошибочно определил то, что должно было случиться дальше, за секунду до того, как это произошло.

Зенитный снаряд разорвался прямо у фюзеляжа, и «Чайка» Судакова, ещё мгновение назад летевшая ровно, вдруг переломилась в воздухе неестественно, будто кто-то невидимый одним рывком сломал игрушечный самолётик – крыло отделилось, машина закрутилась, теряя куски обшивки, и рухнула вниз, в район самой батареи, оставляя за собой короткий, быстро погасший след дыма.

Никто ничего не сказал по радио. Молчание стояло долгую, тяжёлую секунду, прежде чем ведущий произнёс сухо, без эмоций, тем тоном, каким фиксируют факт, а не оплакивают его:

– Судакова больше нет. Все на сбор, курс домой.

Группа сомкнула строй и потянула прочь от балки, оставляя позади разбитую переправу, догорающие остатки зенитной батареи и место, где секунду назад ещё существовал живой человек с уверенным, чуть заносчивым лицом.

Разбор проходил у штабной землянки, сразу после посадки, без промедления – Дегтярёв не стал ждать ужина или вечернего построения, собрал группу немедленно, пока подробности вылета были ещё свежи в памяти каждого.

– Кто мне объяснит, что произошло на северном берегу? – спросил он, и голос его был не громким, но таким, что все присутствующие невольно вытянулись чуть прямее.

Никто не ответил – вопрос был риторическим, все и так знали ответ.

– Судаков пошёл на второй заход без команды, – продолжил Дегтярёв сам, раз ответа не последовало. – Я сказал перед вылетом – один заход. Не потому что мне нравится звучание этой фразы. Не потому что это красиво в уставе записано. А потому что зенитный расчёт, который пропустил тебя один раз, на второй заход уже знает твою высоту, твою скорость, твой примерный курс. Первый заход – это неожиданность для них. Второй – это уже пристрелка, только пристреливаются не по мишени на полигоне, а по живому человеку в кабине.

Он замолчал на секунду, обвёл группу тяжёлым взглядом.

– Судаков был хорошим лётчиком. Летал уверенно, стрелял метко. Но уверенность без дисциплины на этой войне не спасает никого, она только откладывает момент, когда тебя собьют, до тех пор, пока ты не решишь, что можешь себе позволить лишнее. Он решил, что может. Оказалось – не может.

Пламенев слушал, и Гаранин внутри него фиксировал произошедшее с той же холодной методичностью, с какой Ахметов вёл свой журнал: ещё одна строчка статистики, ещё одно подтверждение правила, ещё один урок, оплаченный человеческой жизнью вместо простого объяснения на словах. Он не испытывал ни ужаса, ни особой скорби – только ясное, отчётливое понимание того, что правило «один заход» отныне не абстрактная рекомендация, а нечто, подтверждённое собственными глазами.

– Разойтись, готовиться к следующему вылету, – закончил Дегтярёв и первым отвернулся, давая понять, что разбор окончен.

Следующий день выдался нелётным – низкая облачность легла плотным одеялом над аэродромом, дождь со снегом сыпал редкими, но упрямыми зарядами, и Дегтярёв, коротко посовещавшись с метеорологом, объявил вылеты отменёнными до улучшения погоды.

Безделья, впрочем, не случилось – полк, как всегда в такие дни, переключился на хозяйственные заботы, и одной из первых в списке значилась колка дров: печи в землянках и полевую кухню нужно было топить каждый день, вне зависимости от того, летает полк или нет.

Пламенева определили в бригаду вместе с Прилуцким и ещё парой техников, и он взял в руки топор с тем же лёгким удивлением, с каким накануне брал в руки банный веник, – тело реципиента, судя по всему, было привычно к физическому труду куда больше, чем к парилке, руки сами находили нужный хват, нужный замах.

– Э, да ты вроде умеешь, – заметил Прилуцкий одобрительно, наблюдая, как первое же полено раскалывается ровно пополам с одного удара. – Деревенский, что ли?

– Что-то вроде, – уклончиво ответил Пламенев, вспоминая одновременно и заготовки дров у собственной охотничьей избушки в прошлой жизни, и смутные, но вполне убедительные воспоминания реципиента о деревенском детстве где-то на Урале.

Работа шла мерно, без спешки – удар, ещё удар, полено в сторону, следующее на колоду, – и в этом монотонном, физическом ритме было что-то успокаивающее, что-то, позволяющее наконец разложить по местам всё пережитое за последние дни без остроты немедленного действия, требующего мгновенной реакции.

– Слыхал уже, наверное, – сказал один из техников, устраиваясь рядом с охапкой наколотых поленьев, – что Судаков вчера погиб.

– Слыхал, – коротко ответил Пламенев, продолжая колоть.

– Жалко парня, – техник покачал головой. – Он мне ещё в сентябре фотографию показывал, невеста у него в Куйбышеве осталась, красивая девка. Теперь вот и не узнает толком, как оно было.

– Такое дело, – вставил Прилуцкий, впрочем, без особой мрачности в голосе, скорее с тем спокойным фатализмом, который, видимо, был единственным способом переживать подобные новости изо дня в день, не срываясь. – У меня тоже с собой карточка есть, мать с сестрой снимались перед моим отъездом. Если что – заберёте, отправите, знаете кому.

– Типун тебе на язык, – беззлобно отозвался кто-то, и разговор, помолчав пару ударов топора, свернул на менее тяжёлую тему: кто откуда родом, у кого какое хозяйство осталось дома, какая в этом году была картошка на огородах до войны.

Гаранин, продолжая мерно работать топором, ловил себя на неожиданной мысли: этот простой, тяжёлый физический труд успокаивал точно так же, как когда-то успокаивала возня с вертолётом между вылетами санавиации – проверка креплений, промывка фильтров, любая механическая, повторяющаяся работа руками, позволяющая голове отдохнуть от постоянного расчёта рисков. Здесь, посреди чужой войны, среди людей, ставших ему за считаные дни ближе, чем кто-либо в прежней жизни, топор в руках и запах свежерасколотой древесины оказались неожиданным островом покоя – таким же, каким накануне была банька, только без пара, зато с тем же самым честным, невыдуманным ощущением тела, делающего понятную, нужную работу.

Ближе к обеду к бригаде присоединился сам Гуляев – не потому что его отправили, а потому что печку в мастерской, где чинили моторы, тоже нужно было чем-то топить, а свободных рук на аэродроме в такой день было немного.

– Судаков, значит, – сказал он, устраиваясь с топором напротив Пламенева, разминая плечи перед работой. – Слышал уже. Жалко машину – крепкая была, я её только третьего дня к вылету подготовил, движок перебрал заново.

Пламенев чуть было не удивился этой странной, вывернутой наизнанку логике скорби – техник в первую очередь вспоминал не человека, а машину, – но тут же одёрнул себя: для Гуляева, проводящего рядом с этими бипланами больше времени, чем рядом с людьми, потеря самолёта, возможно, значила ровно столько же, сколько потеря пилота, просто выражалась она другими словами.

– А парень тоже жалко, конечно, – добавил Гуляев, будто прочитав его мысль, и с размаху всадил топор в очередное полено. – Только я так скажу: машину я хотя бы починить могу, если не до конца разбита. А человека не починишь. Так что про машину говорить проще – не так больно.

Он произнёс это буднично, без всякого пафоса, но в этой простой фразе Гаранин уловил больше правды о том, как люди на этой войне справлялись с постоянными потерями, чем в любом официальном разборе Дегтярёва: находили способ говорить о боли обходным путём, через что-то менее личное, чтобы не сломаться, произнося её напрямую слишком часто.

К вечеру гора наколотых дров выросла достаточно, чтобы хватило на несколько дней вперёд, и бригада, усталая, но довольная сделанным, потянулась к землянкам ужинать – с тем спокойным, будничным чувством выполненного дела, которое война, при всей своей жестокости, всё-таки оставляла людям в промежутках между вылетами.