Читать книгу "Крылья есть – будем жить! 2"

Глава 3

Глава 3. Рыбалка

Утро выдалось нелётным – низкая облачность легла над аэродромом плотной, серой периной, а к ней добавился ещё и слабый, но упорный снег, залепляющий смотровые щели капониров. Дегтярёв, выслушав доклад метеоролога, коротко объявил на построении, что боевая работа откладывается до улучшения условий, и распустил личный состав по текущим делам – кто на ремонт машин, кто на хозяйственные работы, кто, в порядке редкого исключения, просто отдыхать.

Сапрыкин отреагировал на эту новость с той энергией, что не оставляла сомнений в его намерениях с самого первого слова.

– Вот он, тот самый денёк без вылетов, – заявил он, отыскав Пламенева сразу после построения. – Я же обещал. Собирайся, снасть у меня с собой, ещё из дома привёз, не расстался даже на фронте.

– В такую погоду? – усомнился Пламенев, разглядывая мутное, снежное небо.

– В такую погоду рыба самая сговорчивая, – авторитетно возразил Сапрыкин. – Ей тоже не до вылетов, вот и стоит смирно у дна, ждёт, пока какой-нибудь дурак червяка предложит.

Круглов, оказавшийся неподалёку с папиросой в зубах, выслушал этот обмен репликами с обычным своим ленивым интересом.

– Развлечение сомнительное, – заметил он, – но альтернатива – чистить капонир от снега лопатой до вечера. Пожалуй, рыба выигрывает по всем статьям.

К компании присоединились ещё двое – молодой техник по фамилии Свиридов, вызвавшийся тащить снасти, и один из связистов, знавший, по его словам, точное место, где река не успевала промерзать до дна даже в самые суровые морозы. Небольшой отряд, вооружённый удочками, самодельными пешнями и той особой решимостью людей, для которых любое отвлечение от войны стоило дороже обычного отдыха, двинулся по протоптанной в снегу тропинке к реке, протекавшей в паре километров от аэродрома.

Место оказалось действительно удачным – узкий, не успевший затянуться полностью лёд у крутого берега, где течение оставалось быстрым даже подо льдом, а значит, по уверениям Сапрыкина, и рыба держалась активнее, не засыпая на зимней глубине, как в стоячей воде.

– Вот здесь бурим, – скомандовал он деловито, указывая место пешнёй с уверенностью человека, для которого выбор точки на льду был не менее серьёзным делом, чем для Пламенева – выбор боевого курса на цель.

Лёд поддавался неохотно, крошился крупными кусками, летевшими в стороны, но через четверть часа общих усилий несколько лунок всё же удалось пробить. Сапрыкин деловито разматывал леску, объясняя каждому, как правильно насаживать наживку – мелких, заранее припасённых личинок, извлечённых из какой-то тряпицы во внутреннем кармане ватника, – с той обстоятельностью, с какой Гуляев объяснял бы устройство нового боекомплекта.

– Ты леску сильно не дёргай, – наставлял он Круглова, устроившегося у соседней лунки с видом человека, скептически настроенного к самой идее, но готового терпеть эксперимент ради разнообразия дня. – Она тебе сама подскажет, когда клюнуло. Дёрнешь раньше времени – спугнёшь.

– Учту, – сухо отозвался Круглов, опуская леску в лунку с той же деловитостью, с какой опускал бы прицельную планку перед заходом на цель.

Разговор потёк неторопливо, ни о чём конкретном – о том, чья очередь заступать в наряд на следующей неделе, о качестве последней партии присланных валенок, о слухах насчёт скорого повышения пайка. Снег продолжал сыпать редкими, ленивыми хлопьями, оседая на плечах и шапках, но никто не спешил возвращаться – редкая роскошь безделья, выпадавшая людям этой войны так скупо, что каждую минуту её хотелось растянуть подольше.

– А у нас на Волге, – не удержался наконец Сапрыкин, разглядывая неподвижную леску с философским терпением, – в такую погоду самый жор начинался. Отец, бывало, с рассвета усядется на такой же лёд и до темноты просидит, а вечером тащит домой полное ведро – хоть уху вари, хоть на сковородку.

– Знатный, видать, рыбак был твой отец, – заметил Круглов без явной иронии на этот раз, будто и сам поневоле поддался неспешному ритму разговора.

– Знатный, – с гордостью подтвердил Сапрыкин. – Меня с малых лет на реку таскал, я лет с шести уже сам удочку в руках держал крепче, чем букварь в школе. У нас в деревне все так живут – считай, полсела рыбацким промыслом кормится, кто в колхоз рыбу сдаёт, кто себе на стол.

– А лёд у вас на Волге такой же дрянной по весне, как здесь? – поинтересовался связной, деловито поправляя пешню возле своей лунки.

– Хуже, – авторитетно отозвался Сапрыкин. – Волга – река широкая, течение сильное, лёд трещит так, что за версту слышно, будто из пушки бьёт. Мы, бывало, ещё пацанами на слух определяли, где можно выходить, а где уже опасно, – отец учил различать, какой треск к чему.

– А если ошибёшься? – с любопытством спросил Свиридов.

– Ошибёшься – искупаешься в феврале, – Сапрыкин пожал плечами с видом человека, для которого подобный риск был давно и прочно вписан в привычный порядок вещей. – Со мной такое дважды случалось, оба раза сосед за шиворот вытаскивал, пока не унесло под лёд дальше. После второго раза мать чуть не заперла меня дома насовсем, только отец заступился – сказал, рыбак без пары ледяных купаний не рыбак вовсе, а так, любитель.

Круглов, слушавший этот рассказ с прежней ленивой усмешкой, впервые за разговор вставил не ироничную, а вполне серьёзную реплику:

– У нас в технической школе, где я до войны учился, тоже был свой фольклор про то, кто и как в прорубь падал. Только не по доброй воле, а по неосторожности – лёд на заводском пруду разведке боем никто не подвергал.

– А ты откуда родом? – не удержался Пламенев, пользуясь редким моментом, когда обычно закрытый Круглов сам заговорил о довоенном прошлом.

– С Урала, – коротко ответил тот, явно не расположенный развивать тему дальше. – Механик по образованию, если это кому-то интересно. Заводская школа, потом призыв, потом лётное училище – обычная история для тех лет, ничего примечательного.

Он снова уткнулся взглядом в свою неподвижную леску, давая понять, что на этом краткий экскурс в биографию можно считать законченным, и разговор естественным образом вернулся к более безопасной теме – качеству наживки и относительным достоинствам разных участков реки.

– А братья у тебя есть? – спросил Свиридов, устраиваясь поудобнее на перевёрнутом ведре, служившем ему сиденьем.

– Двое младших, – ответил Сапрыкин, впервые за этот разговор чуть сбавив обычную свою бойкость. – Пятнадцать и двенадцать. Мать одна с ними осталась, отец ещё в сорок первом на фронт ушёл, я после него следующим призывным годом попал.

Он замолчал на секунду, разглядывая леску так пристально, будто именно там, в мутной воде подо льдом, скрывался ответ на невысказанный вопрос.

– Писем от бати давно не было, – добавил он тише, без прежней бравады в голосе. – Мать пишет, что часть его куда-то на другой фронт перебросили, связь потерялась на время. Может, найдётся ещё.

Пламенев, слушавший это признание молча, отметил про себя короткую, почти незаметную перемену в лице Сапрыкина – ту же тень, что мелькала у любого человека на этой войне при упоминании родных, о судьбе которых оставалось только гадать. Он не полез с сочувствием и не стал развивать тему дальше – понимал по собственному опыту, что подобные признания не нуждались в комментариях, только в присутствии рядом кого-то, кто выслушал и не отвернулся.

– Найдётся, – коротко сказал он, не столько утешая, сколько констатируя то единственное, что имело смысл сказать в подобной ситуации.

Сапрыкин благодарно кивнул, и уже через мгновение к нему вернулась прежняя, чуть нарочитая бодрость.

– А вот смотрите, – вдруг оживился он, дёрнув леску резким, привычным движением, – кажется, клюёт!

Лунка действительно дала слабый всплеск, и через несколько секунд возни на лёд шлёпнулась небольшая, но вполне реальная рыбёшка – по общему признанию присутствующих, далеко не сом в полтора пуда, но вполне достаточная, чтобы Сапрыкин мог торжествующе продемонстрировать её всей компании как неопровержимое доказательство собственной рыбацкой правоты.

– Ну что я говорил, – сиял он, снимая рыбу с крючка. – Плохих мест не выбираю.

Обратный путь начался в том же расслабленном, почти домашнем настроении – рыбы наловили немного, но достаточно для вечерней ухи, и этого хватило, чтобы возвращающаяся компания шла по заснеженной тропинке с той лёгкостью, что не была свойственна аэродромным будням.

Известие настигло их на полпути.

Связной, спешивший навстречу от аэродрома, остановил группу коротким окриком ещё издалека.

– Товарищи, срочно возвращайтесь, – доложил он, переводя дыхание. – Сводку получили – немцы снова заняли Харьков. Контрнаступление их, крупными силами, наши там держаться не смогли, отошли.

Лёгкость дня схлопнулась мгновенно, будто её никогда и не было. Сапрыкин непроизвольно перестал улыбаться, ведро с рыбой в его руке вдруг показалось нелепым, неуместным грузом на фоне только что услышанной новости.

– Опять взяли, – глухо повторил Свиридов, ни к кому конкретно не обращаясь. – А мы тут рыбу удим.

– Рыбу удить не запрещено уставом, – резко, но не грубо оборвал Круглов, первым нарушивший неловкую паузу. – Война не спрашивает, когда людям положено отдыхать, а когда нет. Идём быстрее, раз зовут.

Оставшийся путь компания прошла в молчании, ускорив шаг, – та лёгкость, что царила у реки ещё четверть часа назад, отступила перед куда более привычной, тяжёлой реальностью, к которой каждый из них вернулся с той резкостью, с какой возвращаются из отпуска на действительную службу.

Вечернее построение собрало весь личный состав, ещё не отошедший от полученной новости. Гринько вышел перед строем с листом сводки в руках, и Пламенев, наблюдая за ним, отметил про себя ту же профессиональную выверенность интонации, что не раз демонстрировал замполит на протяжении прошедшего года службы.

– Товарищи, – начал Гринько ровным, поставленным голосом, – сегодняшняя сводка Совинформбюро сообщает о временной сдаче Харькова превосходящим силам противника, предпринявшего мощное контрнаступление на этом направлении.

Он сделал паузу, ровно такую, какая требовалась, чтобы дать факту улечься в сознании слушающих, не позволяя тишине перерасти в подавленное молчание.

– Временная сдача, – повторил он с лёгким, но отчётливым нажимом на первом слове, – не означает поражения в целом на этом участке фронта. Наше командование уже готовит меры по стабилизации обстановки. Враг, ожесточённо цепляясь за отдельные успехи, не в состоянии переломить общий ход кампании, начатый разгромом под Сталинградом.

Гринько продолжал зачитывать сводку тем же ровным тоном, не приукрашивая тяжесть новости, но и не позволяя ей прозвучать как окончательный приговор всей зимней победе. Пламенев слушал его с тем же двойным знанием, что сопровождало его на каждом крупном историческом повороте, – зная точно из прошлой жизни, что харьковская неудача действительно окажется временной, что советские войска компенсируют её куда более масштабным наступлением уже летом, но не имея никакого способа передать эту уверенность окружающим, для которых будущее оставалось полной неизвестностью.

Вокруг него в строю ощущалась та особая, приглушённая тревога, что не выливалась в панику, но и не позволяла до конца поверить обнадёживающим словам замполита, – тревога людей, слишком хорошо усвоивших за полтора года войны, что за каждым временным откатом может последовать как исправление, так и новая, куда более тяжёлая беда.

После построения Ахметов задержал Пламенева коротким вопросом по текущим делам эскадрильи, и разговор, начавшись с формальностей, естественным образом соскользнул к более широкой картине.

– Пополнение прибывает на днях, – сообщил начштаба, сверяясь со своим неизменным блокнотом. – Три новых машины взамен потерянных за последний месяц, и четверо лётчиков из училища. По документам – почти без опыта, придётся вводить в строй с нуля, как обычно.

– Учитывая Харьков, темп пополнения не замедлится, полагаю, – заметил Пламенев.

– Скорее ускорится, – сухо поправил Ахметов, делая пометку в блокноте. – Тот участок фронта потребует дополнительных сил, а значит, и здесь резервов не прибавится, придётся справляться тем, что есть, восполняя убыль по мере поступления.

Он захлопнул блокнот с тем характерным щелчком, каким обычно завершал подобные разговоры, и коротко кивнул на прощание.

Пламенев проводил его взглядом, ощущая, как вечерняя тяжесть новости о Харькове постепенно укладывается в привычную, знакомую по прошлому году колею – конвейер войны, не останавливающийся ни перед победами, ни перед временными поражениями, продолжал требовать новых машин, новых людей, нового расчёта сил на завтрашний день.

Возвращаясь к своей землянке в сгустившихся сумерках, он на мгновение остановился, разглядывая в кармане шинели маленький, забытый там свёрток с несколькими некрупными рыбёшками – той самой добычей дневной вылазки, что теперь, на фоне вечерней сводки, казалась отголоском какой-то совсем другой, куда более простой жизни, оставшейся позади ровно на те несколько часов, что понадобились войне, чтобы снова напомнить о себе в полный голос.

У входа в свою землянку он столкнулся с Сапрыкиным, тоже задержавшимся на морозе, – тот уже без прежней бойкости в голосе разбирал рыбу, готовясь передать её на кухню для вечерней ухи.

– Всё-таки сварим, – сказал Сапрыкин, не то спрашивая, не то утверждая. – Или уже не до того теперь, после такой новости?

– Сварим, – коротко ответил Пламенев, вспоминая собственный, куда более давний опыт из другой жизни: сколько раз тяжёлые вести с большой земли заставали его в тайге посреди спасательной операции, и сколько раз оказывалось, что именно в такие моменты особенно важно не отменять простых, человеческих ритуалов вроде общего ужина у костра. – Люди устали, а уха – не праздник, обычная еда. Отменять её из-за сводки – только хуже сделать настроение полку, а толку никакого.

Сапрыкин посмотрел на него с лёгким удивлением, будто не ожидал такого рассудительного ответа именно сейчас, но тут же кивнул, соглашаясь.

– Тогда я мигом, – сказал он, оживляясь чуть заметнее прежнего, и заторопился в сторону кухни со свёртком в руках.

Пламенев ещё немного постоял у входа в землянку, глядя на тускло освещённые окна штабного блиндажа, где Ахметов, судя по всему, засиделся допоздна, сверяя цифры пополнения с цифрами потерь, – тот же неизменный, безостановочный расчёт, что продолжался вне зависимости от сводок, вылазок на рыбалку и любых других обстоятельств человеческой жизни, упрямо продолжающейся внутри куда большей и куда более безжалостной машины войны.

Глава 4

Глава 4. Новое пополнение

Пополнение прибыло на третий день после харьковской сводки – четверо младших лейтенантов, только что из училища, с той характерной смесью растерянности и напускной бодрости на лицах, что безошибочно выдавала людей, впервые оказавшихся на настоящем прифронтовом аэродроме после месяцев теоретических занятий и учебных полётов вдали от передовой.

Пламенев наблюдал за их прибытием со стороны, стоя у своей машины вместе с Гуляевым, копавшимся в очередной технической неполадке. Молодые лётчики выстроились перед штабной землянкой, ожидая распределения по эскадрильям, и Дегтярёв, выйдя навстречу, коротко опросил каждого – налёт часов, тип освоенной матчасти, происхождение.

– Демченко, восемнадцать лет, из-под Тамбова, – доложил один из новичков, невысокий, крепко сбитый парень с той нарочитой уставной чёткостью в голосе, что выдавала недавнего курсанта, всё ещё не отвыкшего от строевой муштры училища.

– Налёт часов на Ил-2? – уточнил Дегтярёв, не поднимая взгляда от списка.

– Двадцать два часа, товарищ капитан, включая три учебных боевых применения.

– Негусто, – заметил комэск без особой укоризны в голосе, будто просто фиксировал факт для дальнейшего планирования. – Ничего, довоюешь недостающее здесь.

Второй новичок, Смирнов, оказался чуть старше остальных – успел, по собственным словам, полгода отработать техником на аэродроме до направления в лётное училище, что, судя по короткому одобрительному кивку Дегтярёва, автоматически прибавляло ему веса в глазах командования.

И не успел ещё закончиться формальный разговор с Дегтярёвым, как оба новичка уже оказались подхвачены – в буквальном смысле – Хомутовым и Ковтуном, будто те двое караулили именно этот момент.

– Пойдём, покажу расположение, – деловито сказал Хомутов одному из новичков, невысокому пареньку с фамилией Демченко, забирая у него вещевой мешок с той непринуждённой уверенностью старшего товарища, что даже не нуждается в разрешении на подобную инициативу.

Ковтун тем временем уже вёл второго новоприбывшего, некоего Смирнова, в сторону стоянки машин – показывать матчасть, судя по обрывку донёсшейся фразы про особенности прицеливания на Ил-2 в сравнении с учебными машинами.

Пламенев наблюдал эту сцену с тем спокойным удовлетворением, что не нуждалось в собственном участии, – впервые за долгое время он оказался в положении зрителя процесса, который прежде вёл сам, лично, шаг за шагом, с Хомутовым и Ковтуном в их бытность точно такими же растерянными новичками полтора года назад.

– Значит, теперь по учебнику работаешь? – не удержался Пламенев, подходя ближе к месту, где Хомутов уже усадил Демченко на снарядный ящик и разворачивал перед ним потрёпанную карту с обозначением расположения полка.

– По учебнику – это, пожалуй, слишком громко сказано, – усмехнулся Хомутов, не отрываясь от карты. – Просто повторяю, что когда-то усвоил сам, только словами попроще, чтобы быстрее в голове укладывалось.

Он повернулся к Демченко, продолжая инструктаж:

– Первое правило – не геройствовать в первую неделю. Второе – слушай старших без пререканий, даже если кажется, что сам уже всё понял. Третье – если руки трясутся перед вылетом, не стыдись этого, у всех так было, включая меня самого. Стыдно другое – не признаться себе в этом и наделать глупостей от излишней бравады.

Пламенев слушал эти слова с отчётливым узнаванием – та же самая интонация, та же экономность формулировок, лишённая всякого педагогического пафоса, которую он сам однажды, ещё не до конца осознавая, что делает, применял к растерянному, только прибывшему Хомутову в далёкой уже осени сорок второго года.

– Хорошо запомнил урок, – заметил он вполголоса, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо из присутствующих.

Хомутов, расслышав фразу, коротко улыбнулся, не прерывая инструктажа, – простое, невысказанное подтверждение того, что цепочка передачи опыта продолжала работать теперь уже совершенно автономно, без необходимости прямого участия Пламенева на каждом её звене.

Задача на следующее утро пришла срочная и непростая – соседняя часть, прикрывавшая фланг, пострадавший от последствий харьковского контрудара немцев, нуждалась в немедленной поддержке с воздуха против скопления пехоты и бронетехники, пытавшихся развить локальный успех на этом участке.

Пламенев и Круглов шли парой – привычная, отработанная за прошедшие недели связка, где каждый маневр одного предугадывался другим ещё до того, как поступала команда по радио.

Высота триста. Плотная облачность заставляла держаться ниже обычного, рискуя попасть под более точный огонь стрелкового оружия пехоты снизу, но других вариантов подхода погода не оставляла.

– Вижу цель, колонна бронетехники на дороге, – доложил Круглов коротко.

– Работаем с ходу, времени на второй заход не будет при такой облачности, – отозвался Пламенев, уже выводя машину на боевой курс.

Первый заход – бомбовый удар по голове колонны, взрыв поднял фонтан обломков там, где мгновение назад шла головная машина немецкой бронетехники. Второй заход – Круглов, заходя чуть позже и с другого угла, обработал реактивными снарядами хвост колонны, не позволяя ей развернуться и рассредоточиться.

Плотный ответный огонь стрелкового оружия – не зенитная артиллерия, но достаточно опасный на такой малой высоте – заставил обоих пилотов резко уйти на вираж, используя рельеф местности вдоль опушки леса как естественное укрытие от прицельных трасс снизу.

Пламенев почувствовал два коротких, глухих удара по обшивке где-то в районе хвостового оперения – не критично, судя по отсутствию изменений в поведении машины, но достаточно чувствительно, чтобы напомнить о том, насколько тонка граница между удачным и неудачным заходом на такой высоте.

– Задело? – коротко осведомился Круглов по радио, заметивший, видимо, характерный рывок машины Пламенева при манёвре уклонения.

– Пробоины в хвосте, управление в норме, – доложил Пламенев, оценивая поведение рулей с той методичной сосредоточенностью, что не позволяла панике вклиниться в процесс анализа. – Продолжаю задачу.

– Принято, прикрываю с фланга, – отозвался Круглов, довернув машину так, чтобы перекрыть возможную повторную атаку с земли по повреждённой машине напарника.

– Колонна остановлена, – доложил он чуть позже, когда обе машины уже ложились на обратный курс. – Пехота соседей получила передышку, дальше их забота.

– Принято, – коротко отозвался Пламенев, отмечая про себя ту слаженность, с какой они с Кругловым отработали задачу без единого лишнего слова координации, – та самая фирменная черта их дуэта, наработанная не одним десятком совместных вылетов.

На земле, пока техники осматривали машины на предмет пробоин от стрелкового огня, Круглов, впервые за долгое время не спешащий сразу к отчёту, присел на снарядный ящик рядом с Пламеневым и закурил, разглядывая морозное небо с непривычной для себя задумчивостью.

– Хорошо сработали сегодня, – заметил он, выпуская дым в сторону. – Хотя я вот думаю иногда – а если бы не эта война, чем бы мы с тобой занимались сейчас, в такой же час дня?

– Ты же говорил, механик, – напомнил Пламенев, вспоминая короткий рассказ Круглова у реки несколькими днями раньше.

– Механик, да, – подтвердил Круглов. – На Уральском заводе, до войны, доводил станки после сборки – настраивал зазоры, проверял балансировку, устранял то, что конструктора недодумали на чертеже. Скучная, казалось бы, работа, но у меня к ней был свой интерес – я всегда любил находить ту одну неполадку, из-за которой вся машина работает не так, как задумано, и устранять именно её, а не городить костыли вокруг проблемы.

Он затянулся ещё раз, разглядывая тлеющий кончик папиросы с тем же оценивающим прищуром, каким разглядывал бы незнакомую матчасть.

– Странно, но здесь, на войне, я делаю почти то же самое, только вместо станка – собственная жизнь и жизнь тех, кто рядом, а вместо зазоров и балансировки – расчёт риска перед каждым заходом на цель. Найти ту единственную ошибку, что убьёт тебя раньше времени, и устранить её заранее, до того как она успеет проявиться в бою.

Пламенев слушал это признание с растущим ощущением узнавания – Круглов формулировал вслух ровно ту же мысль, что он сам, Гаранин, некогда применял к собственной довоенной профессии пилота санитарной авиации: не героизм, не бравада, а методичное устранение источников риска, задача за задачей, вылет за вылетом.

– У меня тоже была похожая профессия, до всего этого, – произнёс он осторожно, впервые за долгое время позволяя себе сказать нечто настолько близкое к правде, насколько вообще было возможно в рамках официальной легенды о контузии. – Тоже приходилось много считать риски заранее, прежде чем действовать.

Круглов бросил на него короткий, оценивающий взгляд, но не стал уточнять подробности – то ли из уважения к чужой сдержанности, то ли просто из собственной непривычки к излишнему любопытству.

– Значит, оба мы – инженеры риска, случайно оказавшиеся на войне вместо привычного дела, – заключил он с лёгкой, невесёлой усмешкой. – Не самое худшее качество для этой профессии, надо признать.

Он помолчал немного, разглядывая гаснущий окурок папиросы, прежде чем добавить, уже без прежней иронии в голосе:

– Знаешь, что я заметил за эти месяцы, глядя на тебя в бою и на земле? Ты не боишься решений, которые пугают большинство остальных, – не подставить молодого под лишний риск, взять самый опасный заход на себя, признать вслух, что где-то недодумал манёвр. Многие путают храбрость с готовностью рисковать напоказ, а на деле настоящая храбрость – это как раз способность трезво считать и потом жить с результатом расчёта, каким бы он ни оказался.

– А ты сам как с этим справляешься? – спросил Пламенев, впервые позволяя себе прямой встречный вопрос в разговоре, обычно сводившемся к чужим наблюдениям за ним самим.

– Так же, – коротко ответил Круглов. – Считаю, действую, потом не оглядываюсь назад дольше, чем требуется для разбора ошибок. Оглядываться подольше – роскошь, которую эта профессия не прощает никому, ни инженеру на заводе, ни лётчику в небе.

Он поднялся с ящика, отряхивая снег с полы шинели, и коротко кивнул в сторону штабной землянки, где уже дожидался очередной вызов на разбор вылета.

– Пойдём, – сказал он просто. – Война не ждёт, пока мы тут философствуем про инженерию риска.

Письмо от матери пришло тем же вечером – с обычной для полевой почты задержкой, датированное ещё серединой января, но добравшееся до адресата только теперь, вместе с очередной партией корреспонденции.

Анна Тихоновна писала по-деловому, без лишних слов, отвечая на короткое сообщение сына о новом назначении, отправленное ещё в конце января.

«Раз доверяют тебе такое дело, значит, заслужил, – писала она аккуратным, ровным почерком человека, привыкшего к бумажной работе. – У нас тут план в цеху тоже подняли с нового года, шьём теперь больше прежнего, но не жалуемся – знаем, для чего это нужно. Соседка тётя Клава получила похоронку на старшего сына, держится, но тяжело ей, я захожу, помогаю по хозяйству, чем могу. Ты береги себя, как получится, но не в ущерб делу – понимаю, что это глупая просьба на войне, а всё равно прошу».

Письмо заканчивалось коротким перечислением бытовых деталей – что успела приобрести по карточкам, какая погода стоит на Урале, – без единого слова избыточной тревоги или патетики, ровно в той манере, что Пламенев успел изучить за прошедшие месяцы переписки.

Он перечитал письмо дважды, задерживаясь взглядом на строчке про соседку с похоронкой чуть дольше, чем требовалось по существу дела, – короткое напоминание о том, что тыл, при всей своей формальной удалённости от передовой, вёл собственную, не менее реальную войну потерь и стойкости.

К концу недели погода начала портиться в новом, куда более прозаичном направлении – вместо морозов пришла неожиданная для февраля оттепель, а следом за ней и первые признаки распутицы, превращающей утоптанный снег на аэродроме в чавкающую под ногами кашу из грязи и талой воды.

– Рано в этом году развезло, – ворчал Гуляев, разглядывая колею, оставленную колёсами машины при последней рулёжке. – Обычно к этому времени ещё держится мороз покрепче, а тут вон, чуть теплее стало – и полосу развезло так, что взлетать скоро придётся с опаской, не увязнуть бы в грязи на разбеге.

Дегтярёв, выслушав доклад о состоянии полосы, сократил число плановых вылетов до минимума, оставив только самые неотложные задачи, и предупредил личный состав о вероятном скором переходе на вынужденную паузу в боевой работе, если оттепель продолжится в том же темпе.

Пламенев, глядя на раскисающий на глазах аэродром, отметил про себя ту же цикличность, что уже начинала проступать в его восприятии этой войны, – за каждым напряжённым этапом боевой работы неизменно следовала пауза, вызванная либо погодой, либо перегруппировкой сторон, и эта пауза, при всей своей кажущейся передышке, никогда не означала настоящего покоя, только временную смену одной формы напряжения на другую.

Прогноз обещал ухудшение в ближайшие дни. Полк готовился к вынужденному простою – не отдыху, а очередной форме ожидания, знакомой каждому, кто провёл на этой войне достаточно времени, чтобы усвоить: затишье здесь всегда временно, и вопрос лишь в том, что именно оно предвещает дальше.