Читать книгу "Крылья есть – будем жить! 2"

Глава 5

Глава 5. Распутица

Предсказание Гуляева насчёт погоды сбылось быстрее, чем кто-либо ожидал. За три дня оттепель превратила аэродром в подобие болота – грунтовая полоса раскисла настолько, что колёса машин при рулёжке уходили в грязь по самую ступицу, а капониры, ещё вчера защищённые снежными брустверами, теперь стояли посреди мутных, талых луж.

Дегтярёв объявил вынужденную паузу в боевой работе без долгих объяснений – вылеты в таких условиях означали не боевую эффективность, а верную потерю машин на разбеге или посадке, и рисковать техникой ради символического присутствия в воздухе не имело смысла.

Технический состав, впрочем, простоя не знал – Гуляев со своими людьми с раннего утра возился у машин, пользуясь вынужденной паузой для куда более обстоятельного обслуживания, чем позволял обычный, плотный график боевых вылетов.

– Хоть отдышимся немного, – заметил он, вытирая руки промасленной ветошью, когда Пламенев подошёл узнать о состоянии своей машины после недавних пробоин в хвостовом оперении. – Латку уже поставили, крепление проверил дважды, до следующего вылета продержится без вопросов. А заодно вот с этим разбираюсь, – он кивнул на ящик с боекомплектом, доставленный накануне со склада дивизии, – прислали новую партию, а что внутри – сам толком не пойму по документам.

– Что не так с боекомплектом? – уточнил Пламенев, разглядывая маркировку на ящике.

– Да как сказать, не так, – Гуляев пожал плечами с той характерной досадой человека, для которого неясность в технической документации была почти личным оскорблением. – В сопроводительной бумаге написано что-то мудрёное про новый тип авиабомб, кумулятивного действия, но толком без образца и наглядной инструкции сложно понять, о чём речь. Обещают, что будет эффективнее прежних против бронетехники, но пока это всё на уровне слухов да канцелярских формулировок.

Он захлопнул крышку ящика и придвинул к себе другой, более привычный на вид, с обычным боекомплектом реактивных снарядов.

– А пока разбираюсь с тем, что понятно, – добавил он, – проверяю крепления направляющих на всех машинах эскадрильи, раз уж выдалось время. После той доработки с углом крепления, что мы ещё под Сталинградом с тобой затевали, я решил на всех машинах эскадрильи то же самое проверить и, где нужно, подправить – чем больше машин с точным прицелом, тем лучше для общего результата, не только для твоей отдельно взятой.

– Дельно, – согласился Пламенев, вспоминая ту давнюю уже импровизацию с направляющими РС-82, ставшую в своё время небольшим личным триумфом, вплетённым в рутину боевой работы.

– Дельно-то дельно, – проворчал Гуляев, – да работы на неделю вперёд, а рук не прибавилось. Ну да не привыкать, справимся, как всегда справлялись.

Слух этот, впрочем, уже начал гулять по полку в куда более конкретных, хотя и по-прежнему непроверенных подробностях. Один из техников соседней эскадрильи, разговорившись с кем-то из представителей штаба дивизии, привёз рассказ, обраставший деталями с каждым новым пересказом.

– Говорят, бомбы новые совсем небольшие, – делился он вечером в курилке с явным энтузиазмом человека, соприкоснувшегося с настоящей военной тайной, – но действие такое, что верхнюю броню танка насквозь прожигают, будто кислотой. И не по одной сбрасывают, а сразу кассетами, десятками штук за раз – вся площадь колонны разом накрывается.

– Кто говорит-то? – скептически осведомился Гуляев, присутствовавший при этом разговоре с видом человека, не склонного верить непроверенным слухам без документального подтверждения.

– Да так, слышал краем уха от штабных, – уклончиво ответил рассказчик, явно не готовый назвать точный источник подобной информации.

– Вот когда своими руками пощупаю такую бомбу да разберусь в устройстве, тогда и поверю, – заключил Гуляев с обычной своей практической рассудительностью. – А слухи да пересуды к делу не подошьёшь.

Пламенев, слушавший этот разговор с профессиональным интересом человека, чьё будущее знание истории войны подсказывало ему куда больше, чем окружающим, отметил про себя дату этого разговора – конец февраля сорок третьего. До массового применения кумулятивных противотанковых бомб на Курской дуге оставалось ещё несколько месяцев, но первые, разрозненные слухи об их существовании, судя по всему, уже начинали просачиваться через штабные каналы задолго до официального внедрения новинки в войска.

– Хомутов вон совсем без надзора обходится теперь, – не без гордости заметил Ковтун, столкнувшись с Пламеневым у входа в столовую в один из этих вынужденно свободных дней. – Демченко того самого, из последнего пополнения, уже полностью на себя взял, я только со стороны поглядываю иногда для проверки.

– И как успехи? – поинтересовался Пламенев.

– Неплохо, – Ковтун улыбнулся с той сдержанной теплотой, что выдавала искреннее уважение к товарищу. – Он с ним занимается точно в той же манере, что когда-то с нами обоими – без лишних слов, по делу, но и не жёстко без причины. Демченко уже вчера сам, без подсказки, разобрал ошибку в собственном заходе на учебной цели, а Хомутов только кивнул одобрительно, ничего добавлять не пришлось.

Пламенев слушал этот короткий пересказ с тем же спокойным удовлетворением, что испытывал уже не раз, наблюдая за самостоятельной работой своих бывших учеников, – цепочка передачи опыта, однажды запущенная почти случайно, теперь работала автономно, без необходимости его прямого вмешательства на каждом новом звене.

Круглов нашёл Пламенева тем же вечером в относительно тёплом, по меркам промёрзшей землянки, углу, устроившись напротив с извлечённой откуда-то шахматной доской без нескольких фигур, заменённых наспех вырезанными из дерева заменителями.

– Партию? – предложил он, расставляя фигуры с той же методичной аккуратностью, с какой разбирал бы устройство незнакомой матчасти.

Партия шла неспешно, с долгими паузами на обдумывание ходов, – редкая для обоих роскошь свободного времени, не съеденного ни вылетом, ни разбором задачи.

– Ты когда-нибудь задумывался, что будешь делать после войны? – спросил вдруг Круглов, не отрывая взгляда от доски, будто вопрос был частью тактического расчёта партии, а не отдельной темой разговора.

Пламенев ответил не сразу, обдумывая ход слоном.

– Не особо загадываю вперёд, – произнёс он наконец, что было и правдой, и одновременно уклонением от куда более сложного ответа, который включал бы признание в том, что довоенная жизнь, к которой он мог бы вернуться, принадлежала совершенно другому человеку в совершенно другом времени.

– Я вот иногда представляю, – продолжил Круглов, делая ответный ход конём, – как возвращаюсь на завод, снова у станков, доводчиком, как раньше. Только не знаю, смогу ли теперь высидеть спокойно целый день над одной и той же неполадкой, после того как привык, что от расчёта риска зависит не заводской брак, а собственная шкура.

– А если не завод? – спросил Пламенев.

– Не знаю, – Круглов пожал плечами с той нарочитой небрежностью, за которой скрывалась куда более серьёзная неопределённость. – Может, в лётное дело какое пойду, гражданской авиацией займусь, раз уж навык не пропадать же добру. А может, просто дом построю где-нибудь на Урале, заведу хозяйство, и всё, обойдусь без большого дела. Загадывать на этой войне – занятие сомнительное, сам понимаешь.

– Понимаю, – коротко подтвердил Пламенев, вспоминая, как в прошлой, куда более долгой жизни он и сам избегал долгосрочных планов, предпочитая жить от вылета к вылету, от сезона к сезону, – привычка, оказавшаяся неожиданно полезной теперь, когда будущее вновь стало категорией, слишком ненадёжной для серьёзного планирования.

– А ты? – спросил Круглов, впервые за разговор посмотрев прямо на собеседника, а не на доску. – После войны, если доживём.

– Тоже не загадываю, – повторил Пламенев, делая очередной ход и уходя от прямого ответа с той же уклончивостью, что демонстрировал сам Круглов минуту назад. – Поживём – увидим.

– Уклончивый ты человек, – заметил Круглов без обиды, скорее с профессиональным одобрением, будто оценивал качество чужой брони. – Впрочем, я тоже такой. Может, оно и правильно на этой войне – держать будущее на расстоянии, не приваживать его к себе раньше времени лишними мечтами. Меньше загадаешь – меньше потом жалеть, если не сбудется.

– Или наоборот, – задумчиво возразил Пламенев, – держать хоть что-то впереди, ради чего стоит особенно стараться вернуться живым.

– Тоже верно, – согласился Круглов после недолгой паузы. – Только я давно заметил – у тех, кто слишком крепко цепляется за конкретную мечту о будущем, руки в бою иногда дрожат сильнее обычного, будто боятся потерять не жизнь вообще, а именно ту, придуманную заранее. А у тех, кто попроще смотрит на дело, – руки твёрже. Не знаю, закономерность это или просто мои личные наблюдения, но предпочитаю держаться второго варианта.

Пламенев кивнул, признавая логику этого рассуждения, – сам он давно уже жил именно по такому принципу, хоть и по причинам, которые не мог объяснить Круглову даже отдалённо.

Круглов кивнул, принимая уклончивость как вполне достаточный, по-мужски сдержанный ответ, не требующий дальнейших уточнений, и партия продолжилась в привычном, неспешном молчании двух людей, которым не требовалось заполнять паузы разговором, чтобы чувствовать себя рядом друг с другом комфортно.

Сапрыкин, не оставивший идею повторной рыбалки, выбрался к той же речке ещё раз в один из последующих дней вынужденного простоя – на этот раз в компании одного лишь Свиридова, поскольку остальные, включая Пламенева, оказались заняты другими делами.

Вернулся он, впрочем, куда менее триумфально, чем в прошлый раз, – с пустыми руками и красноречиво обиженным выражением лица.

– Ни единой поклёвки, представляешь, – жаловался он вечером Пламеневу, которого нашёл в курилке за обычной вечерней папиросой. – Целый час просидели, я уж и наживку менял, и место другое пробовал – ничего. Свиридов надо мной весь обратный путь потешался, говорит, надо теперь уху из топора варить, раз рыбы не поймали.

– Из топора – это как? – уточнил Пламенев с лёгким любопытством, не зная этой присказки.

– Да сказка есть такая старая, – пояснил Сапрыкин, чуть оживляясь при возможности рассказать что-то новое. – Солдат один пришёл к скупой старухе, есть просить, а она говорит – нечем угостить, ничего в доме нет. А он ей – ну давай тогда я тебе из топора уху сварю, вкуснейшая получится. Она удивилась, дала ему котёл, он туда топор кинул, воду налил, кипятит. А потом, будто невзначай, просит то соли добавить, то крупы немного, то овощей каких – для вкуса, мол. Старуха, заинтригованная, всё несёт понемногу. В итоге уха выходит знатная, а топор из котла солдат сам же и вынимает в конце – мол, ещё, видать, не доварился как следует, в другой раз доварю.

Пламенев невольно усмехнулся незамысловатой, но по-своему остроумной морали этой истории.

– Хорошая сказка, – заметил он. – Про то, как из ничего можно сделать что-то, если достаточно настойчив и хитёр.

– Вот и я о том же Свиридову толковал, – подхватил Сапрыкин с прежним энтузиазмом. – Может, и мне так же – не поймал рыбу сегодня, так завтра снова пойду, глядишь, и найдётся какая хитрость, чтобы выманить упрямую рыбину из-подо льда.

Он протянул Пламеневу свой кисет с самосадом – жест давно установившегося между ними товарищества, – и оба закурили молча, глядя на низкое, ещё по-зимнему серое небо, обещавшее назавтра очередной пасмурный, безлётный день.

Первые разговоры о накоплении немецких сил в районе Курского выступа начали просачиваться в полк ближе к концу распутицы – вначале в виде отрывочных, ничем не подтверждённых слухов, передаваемых от связистов и штабных офицеров, но с каждым днём обраставших всё более конкретными, хотя по-прежнему непроверенными подробностями.

– Говорят, немец там танковые дивизии стягивает в невиданном количестве, – делился новостью один из связистов, заглянувших погреться в землянку эскадрильи. – Целую операцию якобы готовит, что-то по масштабу вроде того, что было под Сталинградом, только теперь в обратную сторону.

– Слухи такие уже не первую неделю ходят, – заметил Круглов с обычной своей сдержанной иронией. – Пока никто толком не знает, где именно и когда, только общее направление – где-то в районе выступа под Курском, судя по всему.

Пламенев слушал эти разговоры с тем же двойным знанием, что сопровождало его на протяжении всей этой войны, – точно зная из памяти о будущем, что слух этот окажется куда более обоснованным, чем предполагали пока сами говорящие, что впереди действительно ждёт крупнейшее сражение войны, определившее её дальнейший ход на годы вперёд. Но здесь, среди людей, для которых будущее оставалось непроницаемой стеной домыслов и обрывочных сведений, он в очередной раз ограничился коротким, нейтральным замечанием, не выдающим ничего сверх того, что знали и без него все остальные.

– Поглядим, что покажет весна, – произнёс он вслух, наблюдая, как за окном землянки медленно, но неотвратимо тает последний зимний снег, освобождая место для новой, ещё не написанной главы этой долгой войны.

Круглов, сидевший рядом, тоже посмотрел в сторону окна, туда, где капель уже начинала выбивать в подтаявшем снегу первые робкие проталины.

– Зима хотя бы кончается, – заметил он с обычной своей сдержанной практичностью. – А что там дальше принесёт весна – узнаем в своё время, не раньше и не позже. Пока что дела ждут, слухи слухами.

Пламенев кивнул, соглашаясь, – в этой немногословной, чуть циничной формуле было куда больше здравого смысла, чем в любых попытках заглянуть в будущее раньше срока.

Глава 6

Глава 6. Сапрыкин

Распутица, продержавшись около двух недель, начала наконец отступать – ночные заморозки снова схватывали раскисшую было землю, а к утру полоса подсыхала настолько, что Дегтярёв, после осторожной пробной рулёжки нескольких машин, объявил о возобновлении полноценной боевой работы.

– Заждались уже, – заметил Круглов, выслушав это объявление с той сдержанной удовлетворённостью, что выдавала общее для всего полка нетерпение после вынужденного простоя. – Отсидеться в землянке – дело, конечно, полезное для нервов, но не для того нас сюда прислали.

Гуляев, в свою очередь, доложил, что все машины эскадрильи прошли внеплановое обслуживание, включая ту самую проверку креплений направляющих, которую он затеял ещё в разгар распутицы, – редкий случай, когда вынужденная пауза обернулась не потерянным временем, а неожиданной технической выгодой.

– Все четыре машины на сегодняшний вылет в полной готовности, – доложил он Дегтярёву на утреннем построении. – Моторы прогреты, боекомплект подвешен, недостатков не выявлено.

Дегтярёв кивнул, принимая доклад, и коротко изложил задачу дня перед собравшимися лётчиками – тот же деловой, лишённый лишних слов тон, каким он неизменно сопровождал постановку любой боевой задачи вне зависимости от её сложности.

Задача на первый после паузы боевой день пришла обычная, ничем не примечательная на общем фоне этой войны, – штурмовка небольшого узла обороны на второстепенном участке, прикрывавшего дорогу снабжения немецких частей в глубине их позиций. Разведка не сообщала об усиленной концентрации зенитных средств, задача числилась в категории рутинных, не требующих особого напряжения сил.

Группу из четырёх машин формировал сам Дегтярёв, включив в неё Пламенева, Круглова, Сапрыкина и одного из молодых пилотов последнего пополнения.

Утро перед вылетом прошло в той необязательной, привычной суете аэродромного быта, что сопровождала десятки подобных дней до этого, – Сапрыкин, как обычно, оказался в центре какого-то незначительного спора с одним из техников насчёт качества позавчерашней ухи, доваренной всё же без помощи топора, но, по общему признанию, не дотянувшей до полноценного волжского рецепта.

– В следующий раз сам сварю, покажу, как правильно, – заявил он с прежним энтузиазмом, забираясь в кабину своей машины. – Специй маловато положили, а без специй уха – не уха, а просто варёная рыба в воде.

– Как выживешь после сегодняшнего вылета, так и покажешь, – беззлобно откликнулся техник, помогавший ему пристегнуть ремни.

– Обижаешь, – хмыкнул Сапрыкин, – я ж говорил уже, плохих мест не выбираю. Ни для рыбалки, ни для посадки.

Пламенев, проходивший мимо к своей машине, невольно улыбнулся этому короткому обмену репликами, – та же лёгкость, что делала Сапрыкина неизменным источником тепла в любой компании, независимо от обстоятельств.

– Ещё успею до вечера тебе про новый рецепт байку сочинить, – крикнул ему вслед Сапрыкин, заметив его. – С перцем каким-нибудь трофейным, немецким, если найдём по случаю.

– Договорились, – коротко отозвался Пламенев, забираясь в собственную кабину и уже переключаясь мыслями на предстоящую задачу.

Разговор этот, ничем не выделявшийся среди сотен подобных перебранок аэродромного утра, потонул в реве прогреваемых моторов, когда группа начала выруливать на взлётную полосу.

Заход на цель прошёл штатно – узел обороны действительно оказался прикрыт слабее обычного, единственная замеченная зенитная точка отработала всего парой недолётов, прежде чем группа успела сбросить бомбы и лечь на обратный курс. Пламенев отметил про себя ту особую лёгкость задачи, что порой выпадала на фоне куда более напряжённых вылетов последних недель, – не повод для расслабленности, но и не то напряжение, что заставляет держать каждый нерв натянутым до предела.

Группа уже возвращалась курсом на аэродром, когда одиночный зенитный снаряд, выпущенный с какой-то случайной, ранее не выявленной разведкой позиции на отшибе основной цели, разорвался рядом с машиной Сапрыкина.

Попадание пришлось в двигатель. Машина резко потеряла высоту, задымила и через несколько секунд рухнула в неглубокий овраг на нейтральной полосе, между позициями своих и немецких частей, взорвавшись при ударе о землю.

Сапрыкин погиб мгновенно.

– Двадцать первый погиб, – коротко доложил по радио пилот, шедший ближе всех к месту падения, называя позывной погибшего товарища с той же лаконичной, лишённой эмоций формулировкой, что предписывалась уставным протоколом связи в подобных случаях.

Пламенев довёл группу до аэродрома в молчании, не позволяя себе ни малейшего отклонения от курса или высоты, – задача ещё не была полностью закрыта, требовалось приземлить оставшиеся три машины без дальнейших потерь, и это оставалось приоритетом, не терпящим отвлечения на что-либо иное.

На земле известие распространилось быстро, тем коротким, безмолвным образом, каким на аэродроме всегда распространялись подобные вести, – по лицам техников, ожидавших четвёртую машину и не дождавшихся её, по тому, как Гуляев, узнав о случившемся, молча отвернулся к своему инструменту, не произнося ни слова.

Тот самый техник, что утром помогал Сапрыкину пристёгивать ремни и подшучивал над обещанием сварить настоящую волжскую уху, теперь стоял у пустого капонира с тем растерянным, ничего не выражающим лицом человека, ещё не успевшего до конца осознать, что обещанной ухи уже не будет никогда.

Дегтярёв выслушал доклад коротко, кивнул, сделал пометку в блокноте и тут же перешёл к обсуждению следующей задачи на вечер – не из бесчувствия, а потому что боевая работа полка не предполагала паузы даже на самое естественное человеческое горе. Полк потерял человека сегодня утром и должен был выполнить ещё как минимум один вылет до темноты – таковы были условия этой войны, не подлежащие пересмотру ни при каких обстоятельствах.

Пламенев, стоя у своей машины, ощутил ту знакомую уже пустоту, что сопровождала каждую подобную потерю с самого начала его пребывания в этом теле и в этой войне, – не острую боль, а скорее методичное, холодное осознание ещё одной вычеркнутой из списка живых фамилии, ещё одной оборвавшейся истории про волжских сомов и рецепты правильной ухи, которую теперь уже никто и никогда не доведёт до конца так, как рассказчик задумывал изначально.

Вечером Ахметов, как обычно, зафиксировал потерю в своём неизменном журнале – сухая строка среди прочих записей о состоянии полка, ничем не выделенная особым шрифтом или пометкой.

– Двадцать первый пилот, младший лейтенант Сапрыкин Анатолий, – произнёс он вслух, не столько сообщая новость Пламеневу, оказавшемуся рядом, сколько проговаривая формулировку для собственного протокола, – погиб при выполнении боевого задания, машина потеряна. Пополнение прибудет в течение недели, согласно обычному графику.

Он захлопнул журнал с тем же характерным щелчком, каким завершал любую другую запись, будь то потеря или, наоборот, успешное уничтожение вражеской техники, – та же безличная, неотвратимая бухгалтерия войны, что вела учёт одинаково беспристрастно в обе стороны баланса.

– Двадцать один погибший лётчик эскадрильи с начала боевой работы полка, – добавил он, будто размышляя вслух больше для себя самого, чем для собеседника. – Число, которое я давно перестал воспринимать как нечто иное, кроме рабочей статистики. Иначе с этим журналом невозможно было бы работать день за днём, не срываясь.

Пламенев кивнул, признавая правоту этого сухого наблюдения, – та же логика, что помогала ему самому удерживаться на плаву среди подобных потерь на протяжении полутора лет этой войны.

– Прими, – коротко сказал Круглов, протягивая Пламеневу флягу, когда тот вышел из штабной землянки в сгущающиеся сумерки. – За Сапрыкина. Не чтобы напиться, а чтобы отметить, что был такой человек.

Пламенев молча сделал короткий глоток и вернул флягу обратно.

– Хороший был рассказчик, – произнёс он тихо, не находя других слов, которые не показались бы либо избыточными, либо недостаточными для момента.

– Хороший, – согласился Круглов. – Обещал мне давеча, что научит правильно ставить зимнюю снасть, как потеплеет окончательно. Теперь уж не научит.

Он сделал глоток сам, убрал флягу во внутренний карман шинели и коротко, почти без перехода, произнёс уже совсем другим, деловым тоном:

– Ладно. Отдыхать не будем долго – завтра снова летать.

Официальный, но по-прежнему скупой на подробности приказ пришёл спустя несколько дней – полку предписывалось готовиться к передислокации на новый участок фронта, южнее Курского выступа, без указания точных сроков и конкретной боевой задачи, ожидавшей эскадрилью на новом месте.

Пламенев и Круглов, вызванные вместе с остальными командирами звеньев на короткое совещание у Дегтярёва, разглядывали разложенную на столе карту с той же профессиональной сосредоточенностью, что сопровождала любой другой оперативный разбор.

– Вот сюда перебрасывают, – Дегтярёв указал пальцем на точку южнее выступа, отмеченного на карте характерной дугой линии фронта. – Официально – усиление группировки на данном направлении. Неофициально, судя по масштабу перебросок по всей линии, готовится что-то куда более серьёзное, чем простое усиление.

– Тот самый Курский выступ, о котором слухи ходят уже не первую неделю, – заметил Круглов, разглядывая карту с прищуром человека, привыкшего оценивать любую новую вводную с максимальной трезвостью.

– Тот самый, – подтвердил Дегтярёв. – Точных сроков и подробностей пока никто не знает, даже я. Но готовность приказано держать полную, и, судя по количеству перебрасываемых сюда сил с разных участков фронта, дело предстоит нешуточное.

– Когда выдвигаемся? – уточнил Пламенев.

– Дня через три, может, четыре, – ответил Дегтярёв. – Пока идёт согласование маршрута переброски и подготовка нового аэродрома базирования. Времени на сборы будет немного, так что готовьте личный состав уже сейчас, чтобы не суетиться в последний момент.

Он свернул карту, давая понять, что совещание подошло к концу, и коротко добавил, обращаясь уже ко всем присутствующим командирам звеньев:

– Как обычно, никаких подробностей за пределами штаба, даже в разговорах между собой. Меньше слухов гуляет по землянкам – меньше шансов, что что-то лишнее просочится не туда, куда следует.

Пламенев разглядывал карту молча, ощущая привычное уже двойное знание, наложенное на сухие штабные формулировки, – точное осознание того, что именно скрывается за этой пока безымянной перегруппировкой сил, и невозможность поделиться этим знанием с кем-либо из присутствующих, для кого будущее по-прежнему оставалось непроницаемой пеленой предположений и слухов.

То, что ещё месяц назад звучало лишь отдалённым, обрастающим подробностями слухом в курилках и землянках, теперь обретало плоть официального приказа – реальную, требующую немедленных действий подготовку к сражению, которое, как знал Пламенев из совершенно другой, куда более долгой жизни, войдёт в историю этой войны как одно из решающих.

Он свернул карту вместе с остальными, покидая штабную землянку в компании Круглова, шедшего рядом с тем же сосредоточенным, чуть отстранённым выражением лица, что появлялось у него всякий раз перед по-настоящему серьёзной задачей.

По пути к своей землянке они миновали Хомутова и Ковтуна, уже занятых сбором вещей молодых пилотов, готовящихся к предстоящей передислокации, – короткий, деловой инструктаж о порядке погрузки имущества и правилах поведения на новом месте, произносимый тем же спокойным, лишённым лишних эмоций тоном, каким сами они когда-то выслушивали похожие наставления от Пламенева.

– Демченко уже интересовался, куда именно перебрасывают, – заметил Хомутов, поравнявшись с Пламеневым на секунду. – Я, естественно, ответил, что подробностей не знаю сам, только направление в общих чертах.

– Правильно ответил, – коротко подтвердил Пламенев. – Меньше знает лишнего – крепче спит перед серьёзным делом.

Хомутов кивнул, вполне удовлетворённый этим одобрением, и вернулся к прерванному разговору с новичками, а Пламенев с Кругловым продолжили путь к капонирам, где уже начинались приготовления к предстоящему переезду.

– Ну что, – произнёс Круглов, когда они уже вышли на морозный воздух ранних сумерек, – кажется, весна в этом году обещает быть жаркой ещё до наступления настоящего лета.

Пламенев не ответил сразу, глядя туда, где на западе, за линией уже опустевших, готовящихся к передислокации капониров, разгорался холодный, безучастный ко всему происходящему закат – тот самый, что будет разгораться точно так же и через месяц, и через два, независимо от того, что готовилось развернуться под его светом на полях у Курска.

– Поглядим, – произнёс он наконец, повторяя ту же короткую, уклончивую формулу, которой ограничивался всякий раз, когда знание будущего оказывалось тяжелее, чем можно было разделить с окружающими вслух.

Позади оставался промёрзший аэродром, зима, первые месяцы новой должности и короткий, невысказанный список тех, кого этот путь до Курска уже стоил полку с самого начала года. Впереди – новый участок фронта и битва, которой здесь, среди сборов и предчувствий, пока ещё никто не решался дать имя.