Читать книгу "Зоопарк 1988"

Павел Смолин
Зоопарк 1988

Глава 1

За полчаса до смерти я согласовал покупку трёх дорожных щёток для слонихи.

– Алексей Михайлович, – сказала бухгалтер, – вы только посмотрите, что мне принесли.

Я посмотрел.

В заявке значились щётки полипропиленовые, усиленные, для коммунальной техники. Три штуки. Ниже стояла подпись заведующей отделом хоботных.

– Хорошие щётки, – сказал я.

– У нас нет такой машины.

– Зато у нас есть слон.

Бухгалтер сняла очки.

За двенадцать лет работы в зоопарке она научилась принимать многое. Покупку холодильника для сверчков. Оплату перевозки тридцати килограммов навоза из другого города. Пластиковые бочки, которые медведи уничтожали с такой скоростью, словно получали за это премию.

Но щётки для коммунальной техники её почему-то задели.

– Ей чесаться, – пояснил я. – Закрепят на столбах. Сейчас она трётся о край ворот, портит кожу и ворота. Пусть лучше портит щётки.

– Так бы сразу и написали.

– «Для чесания слона»?

– «Для оборудования вольера». Вы же директор.

Я исправил формулировку, подписал заявку и пошёл смотреть, что строители сделали с водостоком у нового павильона.

Они сделали его в сторону посетителей.

Работал я директором одного из крупнейших зоопарков страны. До этого восемь лет руководил парком развлечений, откуда вынес два полезных знания: людей всегда приезжает больше, чем предусмотрено туалетов, а слова подрядчика «тут буквально на час» могут означать что угодно, вплоть до смены геологической эпохи.

К пятидесяти восьми годам я умел читать сметы, ругаться без повышения голоса и отличать довольного носорога от носорога, к которому лучше не подходить.

Последнее умение за пределами работы применялось редко.

В тот день шёл мелкий тёплый дождь. На дорожке перед павильоном мальчик лет пяти стоял в жёлтом дождевике и старательно подпрыгивал в луже. Его отец держал над ними обоими зонт, который никого не спасал.

– Пап, а выдры тоже мокнут?

Я замедлил шаг.

Отец задумался. Было видно, что до выдр его день складывался сравнительно просто.

– Только снаружи, – подсказал я.

Мальчик посмотрел на меня с уважением.

Вот за это я и любил свою работу. За возможность время от времени сказать человеку что-нибудь действительно важное.

Строителям я объяснил, куда должна уходить вода. Потом мне позвонила дочь. У внука выпал первый молочный зуб, и по этому поводу в семье обсуждался размер вознаграждения.

– Дед, а сто рублей – это мало? – спросил он.

– Смотря за что.

– За зуб.

– За один нормально. Оптом дешевле.

Дочь велела мне не учить ребёнка коммерции, а ребёнок потребовал уточнить слово «оптом».

Мы договорились созвониться вечером.

До парковки оставалось перейти служебный проезд.

Я помню белый фургон, слишком быстро вывернувший из-за живой изгороди. Помню, как водитель повернул ко мне лицо. Очень молодое и совершенно растерянное.

Удара почти не помню.

Только мокрый асфальт перед глазами и нелепую досаду: телефон упал в лужу, а я ещё не договорил с внуком.

Потом не стало ни дождя, ни боли.

* * *

Пахло бумагой, нагретой мебелью и яблоком.

Я открыл глаза.

Перед лицом лежала раскрытая папка. Левая щека прилипла к листу, на котором фиолетовыми буквами было отпечатано: «Справка о выполнении плана».

Какое-то время я смотрел на эти слова.

Потом осторожно выпрямился.

Подо мной скрипнуло кресло.

Кабинет был чужой. Высокий потолок, две широкие створки окна, тюль, пожелтевшая по краям. Шкаф с папками. Графин на подносе. Телефон из чёрной пластмассы с диском, в отверстия которого надо было засовывать палец.

Над шкафом висел Ленин.

Я посмотрел на него, потом на телефон, потом на собственные руки.

На правой не было старого шрама. Кожа на костяшках разгладилась. Обручального кольца тоже не было, но оно у меня отсутствовало и до фургона.

Я поднял руку к лицу.

Подбородок оказался другим.

Вот тогда мне стало страшно.

Не так, чтобы кричать или бежать. Просто внутри вдруг образовалась пустота, и я несколько раз вдохнул, прежде чем в лёгкие начало попадать достаточно воздуха.

Фургон.

Дождь.

Я лежал на асфальте.

А теперь сидел в чужом кабинете и трогал чужое лицо.

На краю стола стоял перекидной календарь.

19 мая 1988 года.

Я закрыл глаза.

И почти сразу понял, кому принадлежит кабинет.

Алексей Михайлович Воронцов. Тридцать шесть лет. Директор городского зоопарка. Назначен двадцать три дня назад. До этого – работа в управлении культуры, экономическое образование, развод, однокомнатная квартира в доме с гастрономом на первом этаже.

Сведения появлялись без голоса и картинок, но с неприятной уверенностью, с какой вспоминаешь собственный адрес.

Я знал, в каком ящике лежат ключи. Знал, что у секретаря больное колено. Знал, что вчера обещал кому-то подписать ведомость.

И при этом отлично помнил дочь, внука и белый фургон.

Меня звали Алексей Михайлович.

Этого человека – тоже.

Совпадение было настолько мелким на фоне остального, что почему-то особенно злило.

Кто он? Куда делся? Почему я?

Воронцов утром пришёл на работу с головной болью. Выпил таблетку. Попросил полчаса его не беспокоить.

Дальше в его памяти ничего не было.

Я опустил взгляд на молодые руки.

Если это смерть, то устроена она как-то очень по-хозяйственному. Даже должность менять не пришлось.

А дочь?

Вечером она будет звонить мне. Потом ещё раз. Потом ей позвонят сами.

Я сжал край стола.

– ЧЁ ДРЫХНЕШЬ, ГНИДА?!

Я дёрнулся так, что коленом ударил снизу по столешнице.

Графин подпрыгнул.

За моим правым плечом, на толстой жерди у окна, сидел большой сине-жёлтый ара.

Он наклонил голову и посмотрел на меня круглым светлым глазом.

– Работаем! – сообщил попугай.

Несколько секунд мы молчали.

– Это ты? – спросил я наконец.

Попугай поднял лапу к клюву. В лапе был кусок яблока.

Ответ он счёл излишним.

Я отвернулся, выдохнул и растёр колено.

Болело убедительно.

В дверь постучали.

– Алексей Михайлович, вы проснулись?

Женщина лет сорока пяти вошла с папкой под мышкой. Серое платье, собранные волосы, внимательные глаза. Перед самым порогом она чуть придержала дверь, чтобы та не ударила о стену.

Анна Сергеевна.

Имя пришло само.

Она посмотрела на меня, затем на графин.

– Опять Кеша?

– Он всегда так?

– Только когда вы спите.

Попугай аккуратно откусил яблоко.

– Или когда ему кажется, – добавила Анна Сергеевна.

Я оглядел жердь, ветвистую корягу, большую клетку с открытой дверцей. Под всем этим лежали газеты. На шкафу рядом обнаружилось несколько погрызенных папок.

– А почему он здесь?

Секретарь помедлила.

– Вы же сами распорядились пока оставить.

– Напомните.

Она посмотрела на меня внимательнее.

– Из экспозиции убрали. После жалобы.

– Одной?

– Письменной – одной.

Я снова повернулся к птице.

Кеша чистил клюв о жердь с видом сотрудника, которому нечего скрывать.

– Вера составила докладную, – продолжила Анна Сергеевна. – Птица испорчена хулиганствующими элементами.

Я потёр лицо.

– Долго портили?

– Судя по результату, не первый год.

– Понятно.

– Чай вам сделать? Вы бледный.

Чай был хорошей мыслью. Чай принадлежал к вещам, устройство которых пока не вызывало вопросов.

– Сделайте. И окно чуть прикройте. Его не продувает?

– Нет. Тут только верхняя створка открыта.

Я кивнул.

На стол легла папка.

– Это на подпись. Лидия Павловна просила до обеда. Виктор Семёнович с утра на базе, будет позже. Аркадий Моисеевич у верблюдов. А Вера Лебедева уже второй раз приходит.

– Что у неё?

– Со слонихой что-то. И со школой.

– Одновременно?

– Сами знаете – беда не приходит одна.

Из приёмной донёсся телефонный звонок.

Анна Сергеевна даже не повернула головы.

Кеша перестал жевать.

Звонок оборвался.

– Не покупайтесь, – сказала секретарь. – Он трубку ждёт.

– Зачем?

– Ему нравится.

Попугай поглядел на неё и чужим, удивительно похожим на её собственный голосом произнёс:

– Алексей Михайлович занят.

– Вот! – Анна Сергеевна с удовольствием указала пальцем на клетку и вышла.

Я остался сидеть.

За окном шумели деревья. Где-то далеко загудел мотор, послышались детские голоса.

У меня было чужое тело, чужая жизнь и несколько десятков вопросов, на которые никто в этом кабинете ответить не мог.

Зато со слонихой я хотя бы мог разобраться.

Я взял чистый лист.

Сверху написал: «Сегодня».

Ручка оказалась непривычно тонкой.

Потом посмотрел на дату и убрал лист в ящик.

Об остальном – позже. Не потому, что оно стало менее важным. Просто сейчас я не выдержал бы ещё десяти минут наедине с этой мыслью.

– Работаем, – тихо сказал я.

Кеша одобрительно хрустнул яблоком.

* * *

Вера Лебедева вошла, когда я пил чай – Анна Сергеевна не пустила сразу к слону.

В чужой памяти Вера значилась как человек неудобный.

Вживую оказалась молодой женщиной в выцветшей зелёной куртке, с короткими тёмными волосами и карандашом, воткнутым за ухо. На манжете белела засохшая известь.

– Алексей Михайлович, надо прекращать работы.

Я поставил стакан в подстаканнике на стол.

– Какие?

По её лицу было видно, что подобного вопроса она ждала.

– За слоновником. Компрессор. Я вчера говорила Виктору Семёновичу, сегодня мастеру. Марта второй день не выходит.

– Ест?

Вера на секунду задержала взгляд на моём лице.

– Ест.

– Ночью ложилась?

– Фёдор Петрович говорит, да.

– Когда запустили компрессор?

– Вчера утром.

– До этого выходила?

– Да. Но дело не только в ней. Там у нас тропу перекопали, люди идут через хозяйственный двор. Я просила ограждение переставить, мастер сказал, у него наряд на ремонт, а не на посетителей.

Я допил чай.

– А школа?

– Сорок два человека из района. Начальные классы. Они на автобусе приехали, им через час обратно. Учительница говорит, дети полгода собирались посмотреть слона.

– Остальных зверей посмотрели?

– Посмотрели. Им нужен слон.

Это было понятно. Я работал в зоопарке достаточно долго, чтобы знать: ребёнок может с удовольствием увидеть двести животных и потом всю дорогу домой грустить о двести первом.

Я отставил пустой стакан и поднялся.

Вера не сдвинулась с места.

– Вы куда?

– К слону.

Она убрала за ухо выбившуюся прядь и нащупала карандаш.

– Сейчас?

– А у нас назначено на другое время?

– Нет.

– Тогда идём.

Пиджак висел на спинке соседнего стула. Я надел его и обнаружил в кармане мятый автобусный билет, носовой платок и ключи.

На стене возле двери было небольшое зеркало.

В нём стоял незнакомый мужчина с моим выражением лица.

Темноволосый, худощавый, с прямым носом и складкой между бровями. Молодой. До неприличия молодой.

Я поправил воротник и отвернулся, пока Вера не успела ничего заметить.

В приёмной Анна Сергеевна подняла глаза.

– Надолго?

– Начнём со слоновника.

Она вынула из ящика блокнот и протянула мне.

– Возьмите. В прошлый раз вы на обороте заявления записывали.

Я поблагодарил.

Уже в коридоре за спиной раздалось:

– Цифры где?!

Вера скосила глаза на дверь кабинета.

– Осваивается, – сказала она.

* * *

На улице стоял май.

Тот самый, который потом почему-то всю жизнь кажется лучше нынешнего.

Над дорожками смыкались молодые листья. Пахло влажной землёй, сиренью и чем-то жареным со стороны буфета. По асфальту прошла женщина в белом халате с двумя эмалированными вёдрами. Из одного торчали морковные хвосты.

На дальней аллее отец в светлой рубашке нёс на плечах девочку. Девочка держалась за его уши и задавала вопросы с такой скоростью, что отвечать на все не было никакой возможности.

– А крокодилы спят? А стоя? А почему? А ты умеешь?

Отец остановился у указателя.

Указатель обещал ему направо обезьянник, налево хищников, а прямо – ничего. Стрелка с третьей дощечки отвалилась, оставив два ржавых шурупа.

Я машинально занёс это в блокнот.

Вера заметила.

– На ремонт подавали.

– Давно?

– Осенью.

Дорожка была чисто подметена. Урны – целые, с новой зелёной краской поверх старой. У клумбы на корточках сидела пожилая работница и рыхлила землю узкой железной лопаткой.

Место не было заброшенным.

Его просто очень долго чинили по кусочку, когда удавалось достать доску, краску или свободного человека.

На лавочке у пруда мальчик в матроске ел булочку. Рядом бабушка держала бумажный пакет и с тревогой наблюдала за лебедем.

Лебедь наблюдал за булочкой.

У обоих были серьёзные намерения.

Я поймал себя на том, что начинаю различать привычное. Где собирается очередь. Где маме с коляской придётся съехать с дорожки. На какой скамейке к полудню будет невозможно сидеть из-за солнца.

От этого становилось легче.

У медвежьего вольера пришлось остановиться.

Большой бурый самец шёл вдоль решётки.

Разворот у стены.

Семь шагов обратно.

Снова разворот.

На бетоне темнела вытертая дуга.

– Потап, – сказала Вера.

Я посмотрел на пустую чашу бассейна, металлическую дверь берлоги и обрубок бревна в дальнем углу.

Медведь дошёл до стены. Качнул головой. Повернулся.

– Давно так ходит?

– Давно.

– Вода?

– Бассейн течёт. Если наполнить, за ночь уйдёт.

Я сделал ещё одну запись.

Из-за спины донеслось:

– Мишка зарядку делает.

Мать объясняла мальчику, почему зверь всё время ходит туда-сюда.

Вера посмотрела на меня. Я ничего не сказал.

На первой прогулке нельзя было исправить весь зоопарк. Даже если очень хотелось.

Мы пошли дальше.

У поворота уже слышался компрессор.

Он стоял за кирпичной стеной слоновника и работал так, будто пытался продавить в земле ещё один подвал. Гул отдавал в подошвы. За временным ограждением двое рабочих разбивали старую отмостку.

Между ограждением и кустами оставили проход, в который взрослый человек помещался боком.

Навстречу нам вышла женщина с коляской. Передние колёса попали в рыхлую землю. Она потянула ручку, коляска накренилась.

Я подхватил её за раму.

Вера придержала ограждение.

Внутри коляски проснулся ребёнок, посмотрел на меня с тяжёлым неодобрением и снова закрыл глаза.

– Спасибо, – сказала женщина. – А к слону как пройти?

– Сейчас покажем.

За поворотом обнаружилась школа.

Дети сидели на бордюре, стояли у барьера, заглядывали в тёмный проём слоновника. Две учительницы пытались одновременно пересчитать всех и отговорить троих от знакомства с местными муравьями.

На сухом бетоне наружного выгула лежала ветка.

Слона не было.

– Вот, – тихо сказала Вера.

Высокая учительница заметила нас и сразу подошла.

– Скажите, пожалуйста, она сегодня выйдет?

Я посмотрел на проём.

В глубине мелькнул край серого уха.

– Попробуем разобраться.

– Просто мы издалека. Нам сказали, здесь слон.

В её голосе не было претензии. Только усталость человека, который привёз сорок два чужих ребёнка за сто километров и теперь чувствует себя виноватым перед каждым.

– Здесь слон, – подтвердил я. – Очень настоящий.

За моей спиной мальчик с торчащими ушами спросил:

– А он нас видит?

Я повернулся.

– Скорее всего.

– А чего не идёт?

– Давай узнаем.

* * *

Старший служитель слоновника оказался невысоким сухим мужчиной с крупными кистями рук.

Он вышел из служебной двери, вытирая ладони ветошью. На нас с Верой посмотрел хмуро.

Фёдор Петрович. Шестьдесят три года. С Мартой больше двадцати лет.

– Не больная она, – сказал он сразу.

– Я и не говорю, что больная.

– Аркадий Моисеевич был. Всё посмотрел.

Я кивнул.

– Покажете?

Он помедлил, затем открыл дверь.

Внутри было тепло. Пахло сеном, зверем и влажным бетоном.

Марта стояла в глубине помещения. Огромная, с сухими светлыми складками на коже, маленькими глазами и порванным краем одного уха. Когда мы вошли, она повернула голову.

Я остановился за ограждением служебного прохода.

Хобот потянулся в нашу сторону и замер.

– Здравствуйте, Марта, – сказал я.

Слониха выдохнула.

Фёдор Петрович оглянулся на меня.

– Она вас помнит.

Судя по тону, это могло быть как хорошей, так и плохой новостью.

Я посмотрел на пол у выхода. На положение ног. На уши.

Когда компрессор за стеной сменил тон, Марта чуть подалась назад.

– Утром, до рабочих, к двери подходила? – спросил я.

– Подходила.

– А вышла?

– Постояла. Потом этот затарахтел.

Фёдор Петрович ткнул большим пальцем в стену.

– Я мастеру говорил. Он мне: она у вас большая, чего ей бояться?

– Большим тоже можно.

Служитель впервые посмотрел на меня без прежней настороженности.

Совсем немного. Но посмотрел.

– Когда ремонт закончить обещают?

– В пятницу.

– Сегодня четверг, – сказала Вера.

– В прошлую пятницу, – уточнил Фёдор Петрович.

Я достал блокнот.

– Ничего в её распорядке пока не меняем. Наружу не тянем. Сначала уберём шум, посмотрим, что будет.

– Я её и не тяну, – буркнул служитель.

– Правильно делаете.

Это ему понравилось ещё меньше. Он явно приготовился спорить, а я мешал.

Мы вернулись к рабочим.

Мастер стоял возле компрессора с папиросой. Увидев меня, он убрал её от лица, но выбрасывать не стал.

– Начальник?

– Директор. Заглушите, пожалуйста.

– У нас работа.

– Вижу. На полчаса.

Он посмотрел на часы.

– У нас и так простой был с утра. Шланг меняли.

– Сейчас будет ещё один. После этого обсудим, как вам закончить и не запирать слона внутри на весь день.

Мастер перевёл взгляд на Веру.

– Опять она?

– Сейчас я.

Он затянулся, подумал и махнул рабочему.

Компрессор закашлялся, дрогнул и смолк.

Тишина оказалась такой полной, что стало слышно, как за кустами спорят дети.

– У него хобот длиннее тебя.

– А я лягу!

– Всё равно длиннее.

Мастер бросил окурок в жестянку.

– Мы отмостку вскрываем. Труба под ней, течёт. Потом сами скажете, чего мокро.

– Трубу надо менять, – согласился я. – Сколько шумной работы осталось?

Он прищурился.

– Если не отвлекать – часа четыре.

– Одним компрессором?

– А чем ещё?

– Его можно от стены отнести?

Мастер посмотрел на машину, на бухту шланга, на меня.

– Можно. Метров на пятнадцать. Только возиться.

– Повозитесь. И проход сейчас расширьте. Коляска не проходит.

– У меня люди бетон ломают.

Я не стал объяснять, насколько важны для меня коляски. Просто взялся за край деревянного щита.

– Куда ставим, чтобы никто в вашу траншею не упал?

Мастер молча посмотрел на мои руки.

Потом выругался себе под нос и позвал второго рабочего.

Через несколько минут ограждение переставили. Траншея осталась закрыта, а на дорожке смогли бы разойтись две женщины с колясками, даже если бы обе спешили.

– До половины первого не включаем, – сказал я. – Потом согласуете с Фёдором Петровичем. На завтра шумную часть отдельно распланируем. Не обещаю, что вам понравится, но закончить дадим.

– Мне бы бумагу, что вы остановили.

– Будет.

Он сразу успокоился.

Это тоже было знакомо. Очень многим людям для счастья требовалось, чтобы простой перестал быть их личной виной.

У ограждения показалась седая голова Фёдора Петровича.

– Идёт, – сказал он.

* * *

Мы вернулись к зрительскому барьеру.

Сначала в дверном проёме появился хобот.

Он вытянулся наружу, медленно качнулся и коснулся косяка.

Мальчик с большими ушами схватил соседа за плечо.

– Тихо! Идёт!

Слово побежало вдоль барьера.

Марта стояла в дверях, огромная и неожиданно светлая под майским солнцем. Пошевелила ушами. Потянула воздух хоботом.

Потом сделала шаг.

У детей одновременно открылись рты.

Ни одна фотография не готовит человека к первому живому слону.

На фотографии он просто помещается в прямоугольник. А здесь вдруг оказывается, что у него голова величиной с домашний стол, колени какие-то совершенно отдельные и нога опускается на землю мягче, чем твой отец ставит в прихожей сумку.

Марта вышла целиком.

Постояла.

Подцепила хоботом ветку и потащила к себе.

– Настоящий, – тихо сказала девочка у самого барьера.

Вера присела рядом с ней.

– Настоящая. Её зовут Марта.

– А сколько ей лет?

– Около сорока.

Девочка задумалась.

– Как маме.

– Не надо это маме говорить, – посоветовал стоявший рядом мальчик.

Учительница закрыла рот ладонью.

Марта тем временем сунула в рот конец ветки. Сухо хрустнуло.

– Зубы у неё большие? – спросил кто-то.

Вера поднялась.

– Большие. Но пальцами мы их проверять не будем. Вообще ничего не протягиваем через ограду, даже если очень хочется угостить. Всё, что ей нужно, у Марты есть.

– А булку?

– И булку не надо.

В первых рядах разочарованно зашуршал пакет.

Я отошёл к служебному проходу.

Фёдор Петрович наблюдал за слонихой. Под нижней губой у него пряталась улыбка, которую он, видимо, не собирался никому показывать.

– Сразу вышла, – сказал он.

– Когда машину отнесут, всё равно следите. Может, расстояния не хватит.

Он кивнул.

– Вы с ними насовсем договоритесь. А то завтра опять.

– Договоримся.

Марта повернулась к знакомому голосу.

Фёдор Петрович взял короткий шланг, висевший на крюке, и открыл воду. Струя ударила в бетон.

Слониха подошла ближе.

– Обливать будете? – спросил я.

– Любит она. Когда тепло.

Я посмотрел на шланг, на низкий напор, на заплатку возле соединения.

Ещё одна запись в блокноте.

Фёдор Петрович поднял струю. Вода потекла по серой коже тёмными полосами.

За барьером кто-то восторженно пискнул.

Марта подставила бок.

Потом другой.

Глаза у неё стали сонные, почти блаженные.

Служитель что-то негромко ей говорил. Слов я не разобрал. Да и не для меня они предназначались.

Постояв под струёй, Марта опустила хобот к воде.

Я сделал полшага в сторону, освобождая Фёдору Петровичу место.

– Вы бы подальше... – начал он.

Марта подняла хобот, направила на меня...

Я успел только закрыть глаза.

Вода попала в лицо, за воротник и почему-то в левый ботинок.

На секунду всё замерло.

Потом за барьером грянул такой смех, что несколько голубей разом сорвались с крыши.

Я открыл глаза.

С кончика носа капало.

Фёдор Петрович смотрел на меня с ужасом человека, чья подопечная только что облила начальство из ведра.

– Она это...

– Заметил.

– Обычно чужих.

Я посмотрел на Марту.

Она уже отвернулась и ковыряла хоботом ветку. Ничего особенного, по её мнению, не произошло.

– Значит, будем знакомиться.

Фёдор Петрович кашлянул в кулак.

За барьером мальчик с большими ушами согнулся от хохота и теперь пытался объяснить соседу произошедшее, хотя сосед видел всё сам.

– Прямо на него! Она прямо на него!

– Я видел!

– На пиджак!

Я снял пиджак.

Из нагрудного кармана вылилась вода.

Дети захохотали снова.

– А он не будет её ругать? – спросила та самая маленькая девочка.

Вера посмотрела на меня.

Я отжал полу пиджака.

– За что? Жарко же.

Девочка подумала и кивнула.

Такое объяснение её устроило.

Высокая учительница подошла к барьеру.

– Спасибо вам.

– Фёдору Петровичу спасибо. И Марте.

– Мы думали, уже не увидим.

Она оглянулась на детей.

Они теперь рассматривали всё. Хобот, ноги, уши, воду, ветку. Вопросы сыпались один за другим, и Вера отвечала на них, не успевая закончить предыдущий.

Я посмотрел на часы.

У школы оставалось ещё двадцать минут.

Очень приличный запас времени, если тебе восемь лет и перед тобой слон.

* * *

Назад я шёл без пиджака.

Рубашка постепенно сохла. В левом ботинке хлюпало.

Вера осталась со школьниками, а Фёдор Петрович проводил меня до калитки.

– Завтра компрессор раньше них пусть запускают, – сказал он. – Пока она внутри. Только не совсем с утра. Она у меня спит.

– Согласуем.

Он помял в пальцах ветошь.

– И шланг бы новый.

Я показал блокнот.

– Записал.

Фёдор Петрович посмотрел, действительно ли записал, и только после этого кивнул.

На аллее меня обогнали двое мальчишек.

– Слона показывают! – крикнул один женщине у пруда.

Женщина поднялась со скамейки.

Лебедь, до сих пор рассчитывавший на булочку, проводил её тяжёлым взглядом.

У развилки отец с девочкой на плечах опять изучал указатель.

– Слон там, – сказал я и показал.

– А мы к обезьянам.

Я посмотрел на стрелку.

Потом на дорожку.

Из чужой памяти всплыло правильное направление.

– Тогда вам в другую сторону. Эту дорожку из-за ремонта перекрыли.

Мужчина вздохнул.

– Мы оттуда.

Я вернулся к слоновнику, попросил у рабочих обрезок доски и мел. Через пять минут у развилки стоял временный указатель.

Получилось криво.

Зато отец следующего семейства посмотрел на него и сразу свернул куда надо.

Я задержался ещё на минуту.

Потом вычеркнул из блокнота первый пункт.

От этого стало неожиданно хорошо.

* * *

Анна Сергеевна встретила меня без удивления.

Посмотрела на мокрый пиджак, на рубашку, на ботинок.

– Марта?

– Она.

Секретарь открыла шкаф.

– Полотенце на нижней полке. Чистое.

– Вы ко всему готовы?

– Нет. Но к этому готовы.

Пока я вытирал голову, она принесла плечики.

Из кабинета донёсся телефонный звонок.

Я сделал движение к двери.

Анна Сергеевна покачала головой.

– Этот не наш.

Кеша звонил ещё несколько секунд, потом обиженно щёлкнул клювом.

– Виктор Семёнович вернулся, – сказала секретарь. – Позвать?

– Минут через десять. И Веру, когда освободится.

– Совещание?

– Пока разговор. Нужен план территории. Где вода, электричество, служебные проезды. Какой есть.

Она записала.

– Ещё что-нибудь?

Я вспомнил Потапа. Вытертую дорожку у стены. Пустой бассейн.

– Старые заявки по медвежьему вольеру. И по слоновнику.

Анна Сергеевна посмотрела на меня поверх блокнота.

– Все?

– Для начала последние.

– Это разумнее.

Она ушла.

Я прикрыл дверь и сел за стол.

Кеша перебрался ближе по жерди. Яблока у него уже не было. Вместо него он держал щепку, происхождение которой мне не понравилось.

Папки на шкафу выглядели ещё немного хуже.

Я вынул из кармана блокнот. Нижний угол промок, но записи сохранились.

Указатели.

Потап – бассейн, вольер.

Марта – шум, шланг.

Проходы.

Четыре строчки. За каждой уже стоял кто-то живой.

Я открыл нижний ящик стола.

Там лежали паспорт, связка запасных ключей и коробка канцелярских скрепок.

Паспорт был бордовый, с гербом.

Я полистал его, задержался на фотографии.

Воронцов Алексей Михайлович.

Родился в 1951 году.

Чужое лицо смотрело серьёзно и немного обиженно.

Я провёл пальцем по краю страницы.

Где ты сейчас, Воронцов?

Ответа не было.

За стеной Анна Сергеевна объясняла кому-то по телефону, что директор на месте, но прямо сейчас принять не может.

Я вдруг вспомнил, как внук сказал: «За зуб».

Совершенно ясно услышал его голос.

Положил паспорт обратно и закрыл ящик.

Некоторое время просто сидел, прижав ладони к коленям.

Кеша перестал грызть щепку.

Посмотрел на меня одним глазом. Потом другим.

– Кеша хороший, – негромко сообщил он.

Я сглотнул.

– Наверное.

Попугай спустился по жерди ниже, цепляясь лапами и клювом. Остановился на своём краю стола.

Я не стал к нему тянуться.

Через открытую форточку донёсся далёкий детский крик:

– Мам, он вот такой!

Я почти увидел разведённые в стороны руки.

Потом зашуршали листья.

В дверь постучали.

На пороге стоял плотный мужчина с залысинами и потёртым кожаным портфелем. Из-под мышки у него торчал рулон бумаги.

– Вы план просили, Алексей Михайлович?

Виктор Семёнович.

Заместитель по хозяйственной части.

– Заходите.

Он развернул план на столе и прижал один край графином. Второй я придержал ладонью.

Длинная территория, пруд, старые павильоны, хозяйственный двор, дальняя граница с парком культуры.

Много земли.

Много работы.

Виктор Семёнович заметил мой пиджак на плечиках.

– Марта, значит?

– Уже доложили?

– Зачем докладывать? Я вижу.

Он провёл пальцем по плану.

– Вы только сразу скажите, что затеваете. Денег у нас...

– Подождите про деньги. Что у нас с бассейном Потапа?

Заместитель вздохнул и поставил портфель на пол.

– Там разговор длинный.

– Слушаю.

Кеша прошёл по краю стола, остановился возле плана и внимательно посмотрел на нас.

Виктор Семёнович подтянул бумагу подальше от клюва.

– Начать с того, что труба идёт не там, где нарисована.

Я придвинул блокнот.

Ну вот.

С трубами хотя бы всё было по-прежнему.