Читать книгу "Девица в голубом. Анонимные холостяки. Деньги в банке. Везет же этим Бодкинам!"

Пелам Гренвилл Вудхаус
Девица в голубом
Анонимные холостяки
Деньги в банке
Везет же этим Бодкинам!

© The Trustees of the Wodehouse Estate, 1935, 1942, 1970, 1973

© Перевод. Е. Доброхотова-Майкова, 2026

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2026

© Перевод. А. Соколинская, 2026

© Перевод. Н. Усова, 2026

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Серийное оформление и дизайн обложки В. Воронина

Девица в голубом

Глава I[1]1
  © Перевод Н. Трауберг.


[Закрыть]

Солнце щедро освещало кабинет, отведенный директору магазина, расположенного в центре Нью-Йорка, на Мэдисон-авеню, но не могло осветить душу Гомера Пайла, известного юриста. Своему собеседнику он немного напоминал кошку на раскаленной крыше. И впрямь, консультанты крупных корпораций умеют владеть собой, но не настолько, чтобы вынести весть о том, что сестра их арестована за кражу. Даже самый-самый главный судья задрожит и вспотеет.

К довершению бед, разговаривал с Пайлом не директор, старый приятель, от которого ждешь сочувствия, а шустрый, лощеный молодой человек, похожий на его собственных клерков, да и то – младших. Никакого сочувствия он не проявлял.

Злосчастный юрист еще раз вытер платком большое круглое лицо, прикрытое роговыми очками, и сказал:

– Это какая-то ошибка.

– Да, – согласился собеседник. – Ошиблась ваша сестра.

– Она богатая женщина!

– Еще бы! Даром покупает.

– Нет, зачем ей красть?

– Понятия не имею. Украла, и все.

– Наверное, это шутка. Или такая игра – а вдруг пронесет?

– Что ж, не пронесло.

Гомер мрачно замолчал, размышляя о своей сестре. Она была порывиста. Он вспомнил, как, прямо в модном костюме, она нырнула и спасла из пруда болонку. Кроме того, она избила зонтиком злодея, который обидел бродячего кота. Да, сестра его Бернадетта способна на всякие поступки.

Но если прежде они вызывали удивление, не больше, кража вызовет и презрительный гнев, хотя на самом деле, конечно, это – болезнь, как у тети Бетси, которая до сих пор была единственным позором семьи.

Собеседник тем временем продолжал, уже повеселее:

– Хозяин просил передать, что иска не предъявит. Такое свидетельство старой дружбы развеселило и Гомера.

Он понял, что больше всего боялся огласки.

– Если… – добавил клерк, и мир омрачился снова.

– Если?

– …вы немедленно ее увезете.

Гомер не столько вздохнул, сколько фыркнул.

– Хорошо, увезу.

– Да, да, увозите.

– Дело в том, – пояснил юрист с обретенным снова достоинством, – что я еду в Европу, в Брюссель, на конгресс Пен-клуба.

Слова эти изменили все; суровый судья превратился в робкого свидетеля.

– Пен-клуба? Разве вы писатель?

– Консультант. Вообще же, я очень люблю стихи.

– Ах ты, Господи! Я тоже. Немножко пишу…

– Стихи успокаивают душу.

– Вот-вот! Как-то легче в этой гонке.

– Печатались?

– Так, раза два. В небольших журналах.

– Они мало платят.

– Да уж, не густо!

– Какой у вас жанр? Я лично люблю лирику.

– Такие… ну… песни протеста.

– Я их плохо знаю.

– Почитайте, почитайте, очень советую.

Атмосфера в святилище изменилась, и к лучшему. Гомер обнаружил в молодом человеке множество прекрасных свойств. Тот, поначалу опознавший в Гомере одного из капиталистов, против которых и протестовали его песни, увидел теперь родственную душу, у которой, по несчастью, вороватая сестра. Словом, беседа их обратилась в пиршество любви.

– Знаете,– сказал молодой человек, которого мы, отбросив околичности, прямо назовем Стотлмейером[2]2
  Стотлмейер – участвует в вустеровском цикле; он – друг Берти, левый поэт.– (Здесь и далее примеч. пер.)


[Закрыть]. – знаете что, не так все просто.

– В каком смысле?

– Ну, посудите сами. Вот вы едете в Брюссель.

– Да.

– И берете сестру.

– Да.

– Разве там нет магазинов?

Гомер понял его. Кража, как и поэзия, не ведает границ. Ворами гнушаются повсюду. Перед помраченным взором встала картина: бельгийские сыщики ведут сестру к незнакомому директору.

– Что же делать? – проговорил юрист, и Стотлмейер ответил:

– Я бы на вашем месте оставил ее в Англии. Только не в Лондоне.

– А где?

– В какой-нибудь усадьбе. Теперь многие пускают гостей за деньги. На этой неделе я видел объявление в «Нью-Йоркере». Меллингэм-холл. Я это место знаю, мне рассказывал один знакомый англичанин, Джерри Уэст. Усадьба его дяди, сэра Криспина Скропа. Что это вы?

Лицо Гомера засветилось, если может светиться хороший жирный пудинг.

– Я хорошо знаком с его братом, – сказал он. – Уиллоуби Скроп, видный юрист. Мы вместе разбирали несколько дел. Да, помню, он говорил об усадьбе. Она историческая.

– Магазинов рядом нет?

– Наверное, нет. Сельская глушь.

– То, что надо!

– Уиллоуби Скроп договорится заранее, я ему позвоню. Спасибо вам большое.

– Не за что. Разрешите представиться: Стотлмейер.

– Очень приятно.

– А уж мне!..

Глава II

Вскоре после того как родилась прекрасная дружба, побудившая этих людей год за годом обмениваться рождественскими открытками, в здание суда, расположенное на Стрэнде, вошел приятный рыжий человек. Спешим сообщить, что Джеральд Годфри Франсис Уэст, которого его американский приятель называл просто Джерри, не был подсудимым. Он был присяжным (это может случиться и с нами), а потому – собирался помочь установлению и торжеству правды.

Присяжные заняли свои места. Служитель, следивший за тем, чтобы в суде царила должная важность, начал свое дело. А Джерри, взглянув во второй раз на девушку, сидящую в том же ряду, убедился, что странное чувство, подобное атомному взрыву, – это любовь с первого взгляда. Что ж, бывает. Любовь А к Б или, скажем, В – к Г, может разгораться месяцами, а вот Д влюбляется в Е мгновенно, твердых правил здесь нет.

Девушка всем своим видом вызывала мысль о свежем воздухе. Джерри легко представил ее у пруда, на корте, на поле для гольфа, и всюду она управлялась блестяще, скажем – ныряла, не потревожив воды. Волосы у нее были мягко-каштановые, подбородок – решительный. Какого цвета глаза, он не разглядел, но знал, что именно этот цвет – самый лучший.

Смешно, честное слово (думал Джерри)! А он еще сердился, что ему выпало быть присяжным! Слава богу, что он – карикатурист, а не казначей, не зубной врач, не тюремщик и не меннонит[3]3
  Меннониты – члены протестантской деноминации, основанной в XVI в. Менно Симмонсом. Проповедуют полное непротивление злу.


[Закрыть]: именно эти баловни судьбы почему-то не бывают присяжными. Если бы он знал, что вместо них берут таких девушек, он бы приветливей встретил тех, кто покусился на его покой и свободу.

И девушка, и он, и десять их временных коллег, не будучи зубными врачами, решали тяжбу между двумя Онапулосами и компанией, которая разливала вино в бутылки на территории Восточных графств, – одну из нудных тяжб между фирмами, когда адвокат непрестанно сует судье какие-то книги и со всем почтением просит взглянуть на строки, отмеченные карандашом, после чего судья смотрит на другую страницу («Какой еще мистер Джонс? Ничего не вижу». – «Ваша милость, страница не та. Справа, а не слева». – «Ну и что?» – «Простите, ваша милость, слева – другое дело»).

Джерри спасался тем, что судья, обвинитель и защитник оказались прекраснейшей натурой, и он рисовал их лица, если мы назовем это лицами.

Эмиля Онапулоса подвергли перекрестному допросу, пытаясь выяснить, действительно ли 14 ноября истекшего года он о чем-то договорился, то есть – заключил словесное соглашение, и девушка омрачилась, словно ответы ее не устраивали. Раза два она поджала прекраснейшие губы, а кончик прекраснейшего носа угрожающе задвигался, словно она хотела сказать, что злосчастный Эмиль навряд ли завоюет сердца присяжных.

Джерри восхищался ею все больше. Перед ним, наконец, была девушка, у которой есть все. Она играет в гольф, играет в теннис, плавает, но этого мало: она думает. Ее могучим мозгам дано взвесить свидетельства и понять, о чем говорят загадочные люди. Сам он почти сразу махнул на это рукой.

Время шло, сменялись века. Завершая портрет адвоката, он внезапно заметил, что стражи закона сделали свое дело и просят присяжных его решить.

Присяжные удалились. Главный из них призвал к порядку, и те, кто вершил судьбу двух Онапулосов и многочисленных бутыльщиков, которые плодятся делением, особенно – в Линкольншире, стали выражать свои мнения.

Мнения эти, как обычно, были нелепыми отчасти и нелепыми вполне. Разобраться в них выпало на долю прекрасной незнакомки. Ясным и звонким голосом, напоминавшим Джерри пение птиц в старинном саду, она объяснила присяжным, что велит им справедливость.

Справедливость, по всей видимости, полностью поддержала бутыльщиков. Если бы прекрасная незнакомка была любящей племянницей одного из их вице-президентов, она не могла бы более пылко выразить свою любовь.

Защитница этих честных людей заворожила всех, особенно Джерри. Мы не вправе сказать, что он следил за ее доводами, зато соглашался с любым ее словом. Даниил[4]4
  Даниил – пророк и мудрец (см. в Библии Книгу Даниила). Само это имя означает Суд Божий.


[Закрыть], иначе не скажешь, говорил он, не зная и тени сомнения. Что верно для нее, верно для него. Конечно, он жалел Джонни, который был ему другом, Онапулосу – адвокатом, но ничего не попишешь, fiat justitia[5]5
  «Fiat justitia» – «да свершится правосудие» (лат.), дальше идет «pereat mundus» – «хоть погибни мир».


[Закрыть]. В конце концов хороший адвокат знает, что всех не защитишь. Словом, не колеблясь, он присоединил свой голос к остальным одиннадцати, и быстроногие вестники понесли бутыльщикам благую весть, чтобы те, на радостях, разбрасывали яркие розы, а может быть – бутылки.

Кроме гадаринских свиней[6]6
  Гадаринские свиньи – см. Библия, Мф., 8:28 и соответствующие места у Марка и Луки.


[Закрыть], запечатлевших в веках свою прыть, никто не срывается с места быстрее присяжных. Давка в дверях разлучила Джерри с прекрасной незнакомкой, однако на улице он сразу подошел к ней и для начала покашлял.

Часто бывает, что преданный поклонник, увидев вблизи предмет поклонения, разочаровывается. Это бывает; но не с Джерри. Незнакомка воззвала издали к самым глубинам его сердца, воззвала к ним и теперь, с ближней дистанции. Глаза оказались карими с золотыми искрами невиданной красоты, как он и думал.

– А, это вы! – сказала она, словно старому другу, несказанно его растрогав. – Устали?

– Да, – отвечал он. – Интересно, что делают, если на суд не придешь?

– Я думаю, сердятся.

– А в масле не варят?

– Очень может быть.

– Вообще-то масло – не хуже суда.

– Затосковали?

– Не без того.

– Бедный… Кто именно?

– Дж. Г. Ф. Уэст.

– Бедный мистер Уэст. Я думала, вам интересно, вы все время писали.

– Рисовал.

– Вы художник?

– В общем, да. Карикатурист.

– Ну, это лучше, чем голые русские княгини на тигровой шкуре.

– А кто их рисует?

– Не знаю. Моя тетя думает, что все художники. Хоть вы рисуете карикатуры!

– По мере сил.

– Как странно! Я их так люблю, а Уэста – не знаю.

– Моя подпись «Джерри».

– Вот это да! Можно попросить автограф? Я – ваша поклонница, маэстро.

С трудом обретя дар речи, он пролепетал:

– Сколько раз вы меня веселили! Видит Бог, мне это нужно.

– Почему?

– Все время улыбаюсь, сил никаких нет. Я – стюардесса.

– Зато видите интересных людей.

– Почему «зато»?

– Вы же не любите свою работу.

– Что вы, люблю! – засмеялась она, и Джерри, поразмыслив, назвал ее смех серебряным, но чутье художника побудило уподобить его звону льдинок в кружке пива. – Да, я вижу много людей. Вот был такой Донахью. Орет, зовет, а задержись – рычит, как раненая пума. Мы часто с ним летали, он орал, пока я не ответила: «Простите, я не в кедах и не в шортах». Тогда мы с ним подружились. А теперь он умер. Я даже плакала. Нет, работа у меня хорошая.

– Конечно, рождены вы адвокатом.

– Почему?

– Здорово говорите. Как это вы нас обработали! Одно слово, златоуст.

– Я любила дебаты еще в школе.

– Где вы учились?

– В Челтнеме.

– Господи! И я тоже. Конечно, не в женской, в мужской.

– Жаль, что мы не были знакомы.

– Что ж, теперь познакомились.

– Это верно.

– Не пойти ли нам в ресторан? Ах ты, забыл! Я иду с опекуном.

– У вас есть опекун? Как трогательно.

– Может, вечером?

– Я уеду к тете.

– Надолго?

– Дня на два.

– Значит, завтра не сможете?

– Нет.

– А послезавтра?

– Не знаю.

– Ну, послепослезавтра.

– А что это?

– Пятница.

– Хорошо. Где?

– В «Баррибо». Около восьми.

– Ладно, буду.

Она остановила такси, исчезла, и всякий прохожий мог бы заметить, как сияют его глаза, если бы прохожих это занимало. Теперь он видел ее не у пруда, а в конторе, где регистрируют браки, ибо такая девушка не любит этих жутких свадеб с хором и епископом. Видел он ее и в уютном гнездышке – зимой, конечно. Летом – все-таки на корте.

Видя все это, он внезапно понял, что блаженству мешает одно довольно серьезное препятствие: как ни странно, он обручен с другой.

Если бы он этого не понял, сама жизнь сообщила бы ему минутой позже – когда такси затерялось в потоке машин, он услышал свое имя и ощутил примерно то, что ощущают после удара в солнечное сплетение.

Вера Апшоу, его невеста, шла от Трафальгарской площади, и все выворачивали шею, глядя на нее. Понять их можно. Спасибо, что не свистели.

Про одних девушек говорят «ничего себе», про других – «в ней что-то есть», про третьих даже «красавица», но мало кто поражает нас наповал. К этому немногочисленному множеству принадлежала Вера, единственная дочь покойного Чарльза Апшоу и кавалерственной дамы по имени Флора Фэй.

Основания тому были. Отец резонно слыл одним из красивейших мужчин Лондона, пока не пошел пятнами от излишней тяги к шампанскому, и всякий любитель театра знает, какой сияющей прелестью искусство и природа одарили мать. Дочь не унаследовала одного – бархатного голоса. У нее он был, скажем так, резкий.

Особенно резким он стал, когда она спросила: «Кто это?» – и Джерри понял, что забыл спросить у незнакомки, как ее зовут.

– Не знаю, – честно отвечал он. – Тоже из присяжных.

– А, – бросила Вера, теряя к ней интерес. – Что у тебя за костюм? Не мог найти получше?

Джерри привык к подобным упрекам, ибо, как все художники, предпочитал удобство изяществу, а невеста надеялась сделать из него то, о чем в уже немодной песенке сказано: «Вы джентльмен иль ма-не-кен?»

– Для ресторана, – продолжала она, – можно одеться поприличней. Что ж, дело твое. Когда вы встречаетесь?

– В половине второго.

– Кто там будет?

– Только мы с дядей.

– Значит, поговорите об этих деньгах.

– Вряд ли. Скорее – о гольфе.

– Перемени тему. Такой шанс! Давно пора их вытянуть.

Говорила она примерно так, как средневековая принцесса – с пажом или, точнее, с конюхом, и Джерри передернуло. Даже до судьбоносной встречи он понимал, что немного поторопился. Умно ли, думал он, разумно ли жениться на женщине, если в ней столь явно выражена та властность, которая нередко сопровождает безупречную красоту? Да, глаза у нее – как звезды, но в минуты гнева сверкают они жутковато. Минуты же эти участились, она все время сердится, в частности – на то, что он никак не вытянет деньги из своего опекуна.

Однако, подавив неприязнь, он сказал с обычной приветливостью:

– Это трудно. С дядей всерьез не поговоришь. Ты – о деньгах, а он – о коллекции. Никак не дается.

– Ты просто не стараешься.

– Стараюсь.

– Что ж, старайся больше. Пойдем отсюда, – прибавила Вера, поскольку на нее налетел еще один человек. – Выпьем по коктейлю.

Они вошли в «Савой», сели перед стойкой, и она сказала:

– Почему они вообще у него? Отец оставил их тебе. Что за чепуха с этим тридцатилетием?

– Я тебе объяснял, – ответил Джерри, который и впрямь объяснял, но ей отказала память или же, как глухой аспид, она не умела слушать. – Отец был большой транжира, завяз в долгах, а к тридцати годам изменился. Обратился, что ли? В общем, нашел жену, стал работать, разбогател – но запомнил, что до тридцати лет деньги иметь опасно.

– Чушь какая-то!

– В общем-то, да, но меня не спросили. Ждать еще три года.

– Ничего подобного.

– То есть как? Мне – двадцать семь.

– Абсолютно незачем ждать. Я советовалась с юристом. Он говорит, деньги взять нельзя, если опека – безоговорочна. Этого быть не может, все зависит от дяди, он сам сказал. Все-таки ты проверь, а там – обратись в суд. Сейчас его предупреди.

– О Господи!

– Не предупредишь, рассержусь.

Джерри печально кивнул. В этом он не сомневался.

Глава III

В то самое время, когда Джерри и его коллеги решали судьбу Онапулосов, юридическая контора Скропа, Эшби и Пембертона на Бэдфорд-роу тоже занималась делами.

Давно прошли те дни, когда лондонские юристы ютились в грязных трущобах. Современный служитель закона любит комфорт и не сдерживает этой любви. Контора Скропа, Эшби и Пембертона была светлой, просторной, элегантной, а приемную дополнительно украшала золотоволосая секретарша, чей стан напоминал песочные часы. Новый посетитель, увидев ее, вспомнил барменш своей молодости, в которой они играли немалую роль. Нервно подойдя к столику, он откашлялся и робко произнес:

– Можно увидеть мистера Скропа?

– Фамилия?

– Скроп.

– Ваша.

– Скроп.

– Скроп?

– Сэр Криспин Скроп. Брат мистера Скропа.

– О, простите! Мистер Скроп сейчас занят. Садитесь, пожалуйста.

Сэр Криспин сел и приготовился ждать. Он был немолод, лысоват, усы у него висели, глаза менялись от голубого к водянисто-белому, а держался он с той робостью, с какой держатся люди, намеревающиеся занять денег у младшего брата. Иногда его тщедушное тело то ли дергалось, то ли содрогалось. Разговор с секретаршей лишил его последней смелости. Чем дольше он ждал, тем меньше верил, что брат его Уиллоуби, человек в общем-то добрый, даже щедрый, уделит ему такую непомерную сумму, как двести три фунта шесть шиллингов четыре пенса. В сущности, на эти деньги можно запустить человека на Луну.

Время бежало, сэр Криспин жалел, что не послал брату телеграмму, как вдруг дверь с табличкой «Уиллоуби Скроп» медленно отворилась, и крупный, зажиточный с виду джентльмен вышел оттуда, ведя за собой еще одного, тоже крупного и зажиточного. Они попрощались, клиент ушел, хозяин повернулся к секретарше.

– Обыграл вчистую, Мейбл!

– Простите, мистер Скроп?

– Загнал в угол. Мокрого места не оставил. У меня – 23 очка, у него – каких-то одиннадцать!

– Поздравляю, мистер Скроп.

– Заслужил. Открыть вам секрет? Координация глаза и руки. Не буду кокетничать, это не все. Стойте правильно, не напрягайтесь, не распускайтесь. Вы со мной согласны? Господи! Крипс!

– Здравствуй, Уилл.

Обычно братья хоть немного похожи; обычно – но не в этом случае. Криспин был тщедушен и кроток, Уиллоуби – дороден и уверен в себе. Мы бы сразу догадались, кто из них – бедный родственник; и не ошиблись бы, поскольку у Скропа-младшего была одна из лучших в Лондоне контор, а у Скропа-старшего – фамильная усадьба, требующая диких расходов. Много столетий их род безбедно обитал в Эллингтон-холле, но последнему его владельцу оставалось вспоминать о веселой молодости. Младший сын, как всегда бывает, полагался только на себя и теперь процветал; наследнику пришлось брать постояльцев, чтобы свести концы с концами. Сейчас, однако, концы не сходились на двести фунтов шесть шиллингов и четыре пенса.

Уиллоуби никак не ожидал брата. Тот, собственно говоря, не выезжал в Лондон, даже деньги (небольшие) занимал по телефону.

– Не знал, что ты здесь, – сказал юрист. – Что ж вы не сообщили?

– Вы были заняты, мистер Скроп, – отвечала секретарша с присущим ей достоинством.

– Да, – согласился он, – это верно. Координация глаза и руки! Ну, заходи, Крипс.

Старший брат пошел за ним в кабинет, питая слабую, но все же надежду. Уилл, несомненно, был в духе. Хватит ли этого духа на двести фунтов с лишним, знать никто не мог, но все-таки…

В кабинете младший брат резвился, как в приемной. Он напевал, он летал – словом, вряд ли мы нашли бы на Бедфорд-роу более веселого юриста.

– Удивительно! – воскликнул он. – Ты – у меня! Сигару?

– Нет, спасибо.

– Пообедаешь, конечно?

– Спасибо, нет. Надо успеть на 1.15.

– Жаль. Мы с Джерри идем в «Савой». Посидел бы с нами. Сэр Криспин был рад, что разговор откладывается. Собственно, он робел, как небезызвестная кошка из присловья[7]7
  Кошка из присловья – У. Шекспир, «Макбет», 1, 7. Стр. 258.


[Закрыть].

– Как он поживает?

– Вроде бы ничего. Не жалуется.

– Ты ему дал эти деньги?

– Нет, не дал.

– Почему? Да, конечно, он работает, но в его годы… Сколько ему, двадцать семь? В общем, деньги нужны. Мало ли какие расходы! Он столько сможет сделать…

– Вот именно. Прежде всего – жениться на этой стерве.

– На какой?

– На Вере Апшоу.

– Она не родственница Чарли?

– Дочь.

– Помню его, помню. Женился на Флоре Фэй.

– Да.

– Дочь тоже актриса?

– Нет. Она пишет. Всякую чушь, но кой-кому нравится. «Дни нарциссов» или там «Ровно в семь, на рассвете».

– Ой, Господи!

– Вот именно. Помнишь твое второе дело?

Сэр Криспин заморгал, показывая этим, что помнит, как вторая из брошенных им девиц подала в суд.

– Стоит ли это вспоминать? – укоризненно спросил он.

– Стоит. Вылитая Вера Апшоу. Тот самый тип, помесь ангела с акулой. Ей нужны его деньги.

– Откуда ты знаешь?

– От нее. Она ему сказала, что свадьбы не будет, пока я их не дам. Вот я и не даю. Знаешь, поговорим о чем-нибудь другом. С чего это ты приехал? Дела?

– Не совсем…

– Налоги?

– Да нет…

– Постояльцы заели?

– Пожалуйста, называй их гостями.

– Гостят они?

– Гостят, чтоб их всех!

– Места есть?

– Вообще-то, да. Двое уехали. Им скучно. Тишина, говорят, такая…

– Это хорошо. Я пошлю одну даму в твой зверинец. Американка, Бернадетта Клейберн, для друзей – Берни. Сестра Гомера Пайла. Они у меня живут. Он хочет, чтобы она отдохнула в деревне.

Сэр Криспин с такой горечью говорил о сбежавших гостях, что мог бы и обрадоваться, но нет – он удивился и пискнул, словно летучая мышь.

– Только женщин мне не хватало!

– Ну, как же без них? Сам знаешь, женская рука…

– Они едят в постели!

– Может быть, только не Берни. Она вышагивает до завтрака больше пяти миль. Помнишь Чосера?

– Кого?

– Отца английской поэзии.

– А, Чосера!

– Именно. Так вот, она похожа на Батскую ткачиху. Веселая, добрая, живая…

– Господи! Бойкая?

– В общем, да.

– Не пущу!

– Подумай хорошенько.

– Нет и нет!

– Так и передать?

– Пожалуйста. Уилл, я с ума сойду! Тебе-то что, ты человек солидный, а я…

– Ну что ж, как знаешь. А жаль. Гомер очень богат, денег он не пожалеет.

Сэр Криспин подумал, сказал: «О!», подумал еще и сказал: «Пусть едет» – и наконец выразил те чувства, которые вызывали у него так называемые гости.

– Чтоб они лопнули! Хоть бы купил кто этот Меллингэм!

– А что?

Сэр Криспин засмеялся тем смехом, который называют горьким. Уиллоуби с жалостью посмотрел на него.

– Опять астма?

– Это я смеюсь.

– Да? Никогда бы не подумал.

– Знаешь, почему я засмеялся? Ты вот спросил: «А что?» Да уж, вопрос так вопрос! Кому нужен дом черт знает где размером с Бекингемский дворец? Сколько денег уходит! Чинишь его, чинишь – как в прорву. Крыша, потолки, трубы, лестницы… Это – дом. А парк? Деревья стриги, ограду – чини, трава тоже сама себя не косит. Озеро чисти каждый четверг, жуткая вонь. А фермеры? Только и думают, как бы тебя разорить. Помню, отец обошел со мной этот парк, деревню, фермы – и сказал: «Все это, Криспин, будет твое». Что бы ему прибавить: «Помоги тебе Бог»! Уилл, ты не одолжишь двести фунтов шесть шиллингов четыре пенса?

– Почему именно столько?

– За ремонт.

– Подождать не могут?

– Ждут два года.

– Значит, привыкли.

– Не шути, Уилл. Они прислали своего человека.

– Следит?

– Да. А я дрожу, как бы гости не узнали. Они уедут.

– Ерунда!

– Нет, не ерунда. Уедут. Если ты не дашь…

– Что ты, дам.

– О Господи! Спасибо, ты меня спас.

– Я второй день всех спасаю. Читал «Оливера Твиста»?

– Очень давно.

– Помнишь братьев Чирибл[8]8
  Братья Чирибл – действующие лица романа Ч. Диккенса «Николас Никльби». Видимо, старый Вудхаус (ему было 88 лет) уже не очень хорошо помнил своего любимого писателя.


[Закрыть]?

– Более или менее. Такие бойскауты в старости?

– Именно. Так вот, это – я. Один за двоих.

– А что случилось?

– Ты взгляни.

Сэр Криспин без особого пыла взглянул на миниатюру и увидел хрупкую барышню в старинном платье. Хрупких он не любил, предпочитая им увесистых. Обе истицы его молодости напоминали боксеров. Не зная, что сказать, он издал такой звук, словно полоскал горло.

– Наша прапрабабушка, – сообщил брат.

– Да?

– А может, прапрапра. Когда жил Гейнсборо[9]9
  Гейнсборо, Томас (1127–1788) – английский художник.


[Закрыть]?

– Вроде бы в XVIII веке.

– Ну и она тогда жила. Это – «Девушка в голубом». У нашей прапрапра была сестрица, он писал их обеих, одну – в голубом, другую – в зеленом. Та у меня есть, а эту вчера купил на аукционе. Поняли, что вошел в раж, взвинтили цену – но купил!

Сэр Криспин не сумел подавить вздоха. Да, конечно, богатый человек может покупать все, что хочет, но думать больно, какие деньги уходят на всяких прапрабабушек.

– Прости, расхвастался, – сказал брат. – Чек сейчас выпишу.

– Спасибо, Уилл.

– Что нам, Чириблам, какие-то чеки! На, бери.

Когда сэр Криспин, погладив драгоценную бумажку, клал ее в карман, ближе к сердцу, скрипнула дверь, соединявшая Скропа с Эшли или Пембертоном, и в ней появилась чья-то голова.

– Заняты? – спросила она. – Не уделите минутку?

– Дело Делахей?

– Оно. Хотел обсудить два-три пункта.

– Можно и три, – сказал Скроп. – А то и четыре. Сейчас, Криспин, я на минутку.