Текст книги "Ночные видения"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nochnye-videniya-188698.jpg)
Автор книги: Пэт Кэдиган
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Мэри сделала шаг вперед, а Айко шаг назад. Угроза, исходившая от этого ребенка, походила на дым, который невозможно потрогать, но который заполняет легкие и вызывает головокружение.
– Зачем вам ломать мои вещи? – спросила Мэри. – Сегодня Хэллоуин. Вы можете требовать угощения, но не ломать чужие вещи.
– Детка, это окно не твое. Этот дом никому не принадлежит.
– Он принадлежит мне, – сказала Мэри.
В отличие от Элизы Айко не кричала. Бейсбольная бита со стуком выпала у нее из рук и покатилась по лестнице. Упав, Айко уже более не говорила.
Всякий, глядя на звезды за цветным стеклом, мог бы увидеть вечно кричащее очертание девочки, окруженное далекими источниками света. А мог и не увидеть. Это вполне могло оказаться игрой теней.
Я не слышала ни звука. Чак и Тайлер собирались запустить свою машину Руба Голдберга[5]5
Имя художника-мультипликатора, часто изображавшего чрезвычайно сложно устроенные машины, выполняющие простейшие действия.
[Закрыть], состоящую из старинной кухонной утвари, собранной по буфетам. Они явно намеревались обрушить огромную стопку всего этого, как только их удовлетворит высота этой стопки. Моя роль в создании этого сооружения была проста: я открывала замки на шкафчиках с фарфором и дверцы старинных буфетов, оберегая ребят от пауков.
Стремившиеся казаться агрессивно и безжалостно мужественными, они боялись пауков.
Но что-то изменилось. Какое-то ничтожное неопределимое свойство воздуха вокруг нас успело измениться за время одного дыхания, и наше пребывание здесь стало казаться ошибкой. Я отвернулась от ребят и нахмурилась, пытаясь понять, что меня тревожит.
Тайлер, конечно, заметил. Он уделял слишком много внимания чему не следовало, и так было всегда.
– В чем дело, Эмили? – осклабился он. – Испугалась?
– Отсоси, – добродушно ответила я. – Элиза не хочет иметь с тобой ничего общего, но это не значит, что со мной ты должен вести себя как скотина.
– Элиза не хочет иметь ничего общего и с тобой тоже, лесбиянка, – сказал он. Сказано было мрачно, что соответствовало мрачности дома.
– Ладно вам говниться, – сказал Чак.
– Спасибо, – сказала я.
– Как бы то ни было, – сказал Чак и добавил еще кувшин к своей стопке.
Я, хмурясь, повернулась к ребятам. И это мои друзья? И во всей школе не нашлось никого другого, на кого мне бы хотелось произвести впечатление, с кем стоило проводить время?
Иногда я думаю, что большинство отношений – не что иное, как попытка избавиться от одного одиночества, чтобы угодить в другое, и так продолжается, пока мы не найдем кого-то, в компании с кем лучше, чем в одиночестве, и тогда мы миримся с придурками-друзьями этого человека, пока не поймем, что игра не стоит свеч. Элиза была пылкой, забавной и даже могла быть милой, когда никто вокруг этого не видел. Конечно, иногда я задумывалась, а не такова ли она со всеми остальными из наших – мягкая и добрая наедине, кокетливая и грубая при посторонних, но на эту тему никогда слишком много не размышляла, потому что в таком случае пришлось бы определить свое отношение ко всему этому.
Мне хотелось иметь друзей. Я хотела, чтобы кто-то прикрыл меня сзади, если дела пойдут плохо. Но как-то так получалось, что «иметь друзей» всегда означало необходимость поддерживать отношения с людьми, которым на самом деле я не нравилась и которые сами мне не нравились, тогда как Элиза легко сходилась со всеми и потом рассказывала нам, до чего ей при этом противно.
– Пойду посмотрю, что там у Айко, – сказала я.
– Лесбиянка, – снова сказал Тайлер.
Я повернулась к нему.
– Вот я возьму один из проектов Чака по химии и так далеко затолкаю тебе в задницу, что будешь рыгать этой вонью, пока не доживешь до тридцати пяти, – пригрозила я. – Есть слова, которые ты не используешь. Они не твои.
– Слова вообще ничьи, – сказал Тайлер, холодно глядя на меня. – Просто говорю то, что вижу.
– Смотришь как задница.
Под его смех я вышла из кухни и вернулась в коридор, где мы оставили Айко. Она также не была мне подругой, но, по крайней мере, она не лезла из кожи вон, чтобы оскорблять меня. На самом деле она не лезла из кожи вон, чтобы делать что угодно, будь то плохое или хорошее, в том, что касалось меня. Большей частью она смотрела на меня, будто пытаясь понять, как со мной быть, как будто раз поняв меня, она могла бы решить, что делать со мною дальше. Ничего жестокого в ее взгляде не было. Он был холоден – да, но не жесток.
Бита Айко лежала на нижней площадке лестницы.
Увидев ее, я остановилась и поморгала, не совсем понимая, как это следует понимать. Айко носила эту биту повсюду. Она брала ее с собой в класс, и когда новые учителя возражали, Айко уходила домой и возвращалась с запиской от родителей, в которой объяснялось, что ее психическое здоровье тесно связано с этой битой. Проносить в нашу школу всякое оружие категорически запрещалось, и это означало, что всякий может встать и сказать: «Но она может отдубасить кого-нибудь этой битой», но после этого такому человеку, возможно, пришлось бы иметь дело со всей бейс-больной командой. Умная Айко знала лазейки в школьных правилах и умела ими пользоваться.
Так почему же ее бита оказалась на полу? Я медленно нагнулась и подняла ее. На самом деле я никогда к ней не прикасалась и в некотором смысле удивилась, что смогла это сделать. Мне всегда казалось, что она должна быть как молот Тора, слишком тяжелой для обычного смертного. Она должна была бы обжечь мне руку. Но оказалось, что это обычная бита, обычного веса, отполированная ладонью Айко.
– Айко, – тихо позвала я.
Ответа не последовало.
Шаг за шагом я стала подниматься по лестнице, двигаясь к круглому окну с цветными стеклами, которое не было разбито и даже не треснуло. За ним виднелось небо, усыпанное серебряными и золотыми звездами на синем фоне. Из-за цветных стекол здесь, видимо, даже в солнечные дни царил вечный полумрак. Ступеньки по отношению друг к другу располагались как-то странно, как будто образовывали своего рода картину, которую мне не удавалось увидеть.
Когда я увидела то, что лежало на полу, я перестала смотреть на окно.
Там, как отброшенная кукла, сложившись вдвое, лежала Айко. Лицо скрывали спутанные волосы. Я подбежала к ней, опустилась на колени и стала трясти ее.
– Айко! Айко!
Она совершенно никак не реагировала, и это напомнило мне первое впечатление, когда я ее здесь увидела, и укрепило его: она лежала как отброшенная детская игрушка, чем-то рассердившая свою хозяйку, к которой та, возможно, вернется потом, когда обида забудется. Я повернула ее на спину. Открытые глаза смотрели в потолок, черные пряди волос пересекали их, как паутина. Я отбросила волосы и не могла вынести ее немигающего взгляда.
Но она не умерла. Она медленно дышала, кожа оставалось теплой. Она не умерла. Она не могла умереть. Я пришла сюда слегка по-старомодному погромить, такого рода шалости делали нас в школе богами и, возможно – именно возможно, – могли бы помочь преодолеть различия между нами, делая нас своего рода шайкой, которая остается спаянной при удачах и неудачах, а не только когда легко и удобно. Я этого хотела. Я так этого хотела, что почти могла чувствовать на вкус, как вкус сахара на языке.
Из кухни донесся короткий резкий звук, начало и конец крика, сжатого в слишком тесные временные рамки. Я замерла. Закрыла глаза, прижала к себе Айко и пожалела, что не настолько сильна, чтобы поднять ее, унести отсюда, прочь от этого дома с привидениями, где желоба никогда не засоряются, а полы не плесневеют. Что-то было не так с этим домом Холстона. Что-то всегда с ним было не так.
В первый раз мне пришло в голову, что существовало название для чего-то блестящего, нетронутого и совершенного: соблазн. Или ловушка. Сойдет и то и другое. Взрослые, которым мы доверяли, которые, как предполагалось, должны заботиться о нас и оберегать нас, это они послали нас сюда, не так ли? Они говорили о том, какой это замечательный дом, о котором никто не заботится, что мы можем учинить здесь какой угодно хаос, не нажив себе неприятностей. Они забросили крючок с этой наживкой, а мы повелись на нее, как животные, повелись, не задумавшись, почему другие поколения подростков не побывали здесь до нас.
Позади себя я услышала шаги.
Последняя из ряженых нашла одну из своих подруг и, прижимая к себе, укачивала так, как мама прежде укачивала Мэри, еще до того, как маме пришлось уйти. Мэри остановилась. На самом деле она не любила вспоминать о маме. Мама вышла из дома до того… до того, как все изменилось, а когда все изменилось, мама не смогла найти дорогу обратно. Повариха сказала, что это оттого, что мама была за воротами, а за воротами – другой мир.
Мистер Эванс говорил, что так было не всегда.
Мистер Блейк сказал, что мама Сделала Что-то, когда поняла, что все так или иначе изменится, и то, что она Сделала, стало величайшей шуткой и величайшим угощением из всех известных, потому что именно поэтому они могли оставаться здесь, будь то Хэллоуин или не Хэллоуин, независимо от того, как менялся мир за воротами. Дом Холстона будет стоять вечно, потому что мама знала, что ее Мэри умирает, и мама хотела подарить дом дочери, чтобы та жила в нем после смерти.
– Сегодня Хэллоуин, – сказала Мэри наконец, обращаясь к последней ряженой.
Девочка подняла голову, повернулась и сказала, будто выплевывая слова через плечо, как злая кошка.
– Ну, делай что задумала. И покончим с этим.
Мэри чуть склонила голову набок.
У этой ряженой не было ничего такого, чем она могла бы воспользоваться, чтобы нанести ущерб дому или вещам в нем. Она открывала двери, но она делала это аккуратно, осторожно, ничего не ломая, не оставляя следов. Сегодня Хэллоуин. Не важно, что у нее нет приглашения. Важно же то, что ряженая пришла, а Мэри было так одиноко.
– Сегодня Хэллоуин, – повторила она. – Хочешь пошутить или хочешь угощение?
Девочка посмотрела на Мэри и ничего не сказала, но в глазах у нее появилась надежда. Мэри улыбнулась.
Мэри поняла.
Она говорит, что теперь она моя сестра, и, наверно, будет твердить это, пока я не забуду, что это неправда. Это дом Холстона, в конце концов. Здесь нет ничего, кроме времени.
Мы стояли у окна эркера, следя за тем, как люди, прежде бывшие моими друзьями, идут к воротам, где ждет девочка, которая раньше была Элизой. Они кажутся маленькими и странно нагими без своей напускной порочности. Дом проглотил эту порочность целиком вместе со всем остальным, что забрал у них. По словам Мэри, это меньше, чем он забрал бы, если бы я не согласилась остаться. Но больше, чем взял бы, если бы они слушали то, чего никто не говорил, и предпочли бы держаться подальше.
Теперь они будут хорошими. Хорошими, как более старшие подростки, всегда ставившие нас в тупик, которые должны были бы разрушить дом Холстона задолго до того, как у нас появилась возможность прийти туда. Встречавшие Мэри, ставшие ее угощением, когда она увидела шутки, которые они пытались сыграть.
Может быть, это последний раз. Может быть, в Хэллоуин на следующий год я смогу предостеречь хулиганов, чтобы они держались подальше, смогу уговорить их бросать яйца в другие дома, дома поменьше, менее защищенные, чуть менее… знающие. Может быть, я смогу спасти их.
Или, может быть, найдут мое тело, единственное, чему будет дозволено разлагаться в этом доме с привидением, тело, которое превратится в кучку пыли на верхней площадке лестницы. Может быть, они встретят Мэри, отмечающую главный праздничный день года, она будет раздавать угощение горожанам, чтоб не шутили.
Холстон, штат Орегон, приятное место для жизни. Его основатели – то, что от них осталось, – об этом позаботились.
– Сегодня Хэллоуин, – шепчет Мэри, крепко беря меня за руку своей бестелесной рукой.
Она говорит, что теперь она моя сестра. Дайте нам достаточно времени, и это станет правдой.
– Мэри, Мэри, совсем напротив, как растет твой сад? – Я не хотела задавать этот вопрос. Но задала его.
Она смотрит на меня и улыбается.
– С кладбищенскими травами и семенами борца высокого, и пустые могилы все в ряд, – сказала она. – Сегодня Хэллоуин.
– Да, – сказала я, и ночь вокруг нас продолжалась, и эта ночь никогда не закончится.
Рот, полный грязи
Стивен Грэм Джонс
Стивен Грэм Джонс – автор шестнадцати романов, шести сборников коротких рассказов и более 250 рассказов. Сейчас он работает над несколькими графическими романами. Только что вышла его книга Mapping the Interior. Стивен награжден премией NEA Fellowship за художественное произведение, премией Техасского литературного института за художественное произведение, премией Independent Publishers Award за мультикультурное произведение художественной литературы и тремя премиями «Это хоррор», его произведения вошли в ежегодную десятку романов ужаса Bloody Disgusting. Стивен преподает в городе Боулдер в Университете Колорадо и в городе Риверсайд (Палм-Дезерт) в Калифорнийском университете. Живет в городе Боулдер, Колорадо, с женой и двумя детьми среди слишком многочисленных старых грузовиков. Посетите его страницу в «Твиттере» @SGJ72.
«Dirtmouth» by Stephen Graham Jones, copyright © 2017 by Stephen Graham Jones. Used by permission of the author.
Во-первых, вам надо знать, что для моих детей, Зои и Кейфана, единственная память об их матери – телевизионный фильм. Вы же его видели, нет? Весь штат Колорадо смотрел в тот вечер, ибо все уже слышали эту историю в новостях: «Женщина, боровшаяся с послеродовой депрессией, пробует „Горное целительное средство“». Это трагедия, как ни крути. И успех также, да, «триумф человеческой воли», все эти заголовки-приманки для читателей, но для нас трагедия, случившаяся более года тому назад. Я не виню в этом Марион, детектив, и также не могу винить ее депрессию и, конечно, близнецов. Особенно близнецов, Зои и Кейфана. Если уж тут должны быть жертвы, то это они.
Во-вторых, вам, наверно, надо знать, что случилось это на Хэллоуин. Знаю, с тех пор прошло две недели. Если бы я мог добраться, то не побоялся бы сугробов по грудь, я бы добрался, уж вы мне поверьте. И пожалуйста, поверьте также, что я преодолевал эти сугробы первые несколько дней. Пока не покатился от хижины вниз по склону.
Но об этом потом.
Хэллоуин я упомянул, конечно же, по той причине, что, как и День святого Валентина, и День матери, и Рождество, и тому подобное – все это коммерциализовано до невозможности. Но в отличие от других праздников что-то в Хэллоуине вызывает у нас ответное движение души, представляющее собой нечто большее, чем обычный ответ по принципу «стимул – реакция», воспитанный в нас беспрерывным потоком рекламы.
В ночь на Хэллоуин правила отменяются, не так ли? Это как бы праздничная ночь для всего мира. И мы можем как бы мельком увидеть то, маски чего носят некоторые из старших детей. То, фильмы о чем показывают в октябре. Все это по отдельности безобидно, но в совокупности… по-моему, это сгущается во что-то более темное, детектив. По-моему, в эту единственную ночь года нам хочется спрятать лицо под маской, это наша инстинктивная потребность скрыть свою истинную сущность, которая, как мы чувствуем, может случайно проявиться.
Но вернемся к хижине. Дело было две недели назад, я применяю горное целительное средство на свой лад – задумал провести целый месяц в хижине родителей Мэрион вместе с детьми, только я и они. Родители и сестры Мэрион обещали свести контакты с нами до минимума. Возможно, вы уже переживали такого рода кризисы и теперь живете своей обычной жизнью, но после смерти матери вся семья оказывается в таком положении, это обычное дело. Кастрюли и приходящие няни – к этому обычно все и сводится. Потому что никакой парень не сможет накормить и обстирать себя и своих детей, верно?
Первые две-три недели после похорон, может быть, так оно и было. Не потому что я мужского пола, а просто оттого, что я человек. Я был угнетен, подавлен, рвал на себе волосы. С нетерпением ждал, чтобы прошли ближайшие семнадцать лет. Представлял себе Зои и Кейфана на сцене по окончании учебы, а себя в толпе с портретом Мэрион в рамке или что-нибудь такое.
Знаю-знаю, если взглянуть на дело трезво, то, вероятно, к тому времени я снова женюсь, но, по-моему, вполне естественно вообразить себе самую мрачную картину, какую только можно придумать, и потом разглядывать ее до тех пор, пока в мире не останется ничего, кроме нее.
Но мне наконец удалось оторвать от нее взгляд, сначала на день, как об этом пишут во всех книжках, на сайтах и в группах, и теперь, то есть две недели назад, я объявил сестрам и родителям Мэрион, что хочу пожить в одиночестве с детьми. Чтобы заново познакомиться с ними. Начать сначала.
Ключи от хижины уже висели возле нашего холодильника. Это был подарок родителей Мэрион к свадьбе всех их дочерей, типа возможности провести время с родственниками, за которую не надо платить, а просто составить расписание, кто когда приезжает.
Я записался на бо́льшую часть ноября до самого Дня благодарения, согласившись на смехотворное условие матери Мэрион, что, да, я сам одену детей в костюмы и позвоню ей по «Скайпу», чтобы дедушка с бабушкой могли посмотреть. В какой хижине есть спутниковая тарелка с достаточной скоростью Интернета, чтобы передавать видео? Ответ: любая хижина, которую выстроил отец Мэрион, в прошлом главный финансовый директор, а ныне все еще консультирующий пенсионер.
Так и договорились. Я остановился по дороге из города, чтобы закупить любимые детьми крекеры на молоке и яйцах, вафли, которые можно разогреть в микроволновке, и два костюма: гусеницы и довольного дьяволенка. Если вы знаете Зои и Кейфана, нет нужды говорить, кто какой костюм выбрал.
По дороге на гору они, конечно, уснули, и за это я был им благодарен. Они ни разу не ездили по этой извилистой дороге – хижина стоит на высоте 3 тысячи метров над уровнем моря, – и я не знал, будет их укачивать в машине или нет. Будучи родителем-одиночкой, я понятия не имел, что делать, если детей начнет рвать на заднем сиденье.
Как бы то ни было, я по одному перенес их, спящих, вместе с детскими автокреслами из машины в хижину, развел огонь и съел холодную вафлю – это я, наверно, должен объяснить. Дело в Мэрион. До свадьбы треть наших свиданий проходила в палатках, и она всегда брала с собой одну вафлю в твердой пластиковой коробке, для которой никогда не находилось места у нее в рюкзаке. Это был как бы ее приз. За подъем по склону, за перенесение бурана, за хождение весь день в мокрых носках.
В последний свой поход она взяла вафли с собой, хотя, когда поднимаешься по отвесной скале, имеет значение каждый грамм.
Что же касается идеи, что хождение в горы избавит ее от гормонов, оставшихся в организме после беременности, которые начинали в это время сказываться депрессией, то это идея ее собственная. Никакого гуру, никакой мистики, никаких книжек. Как и ее отец, она была вполне самодостаточна. Если бы в какой-нибудь книжке говорилось, что для борьбы с послеродовой депрессией лучше всего физические нагрузки с риском для жизни, она, вероятно, пошла бы в кружок по вязанию.
Но это была ее идея, и она основательно готовилась к ее воплощению, вернула себе форму, необходимую для восхождений, раньше, чем это было возможно, по мнению врачей, затем подружилась с Шейлой из зала, где тренировались скалолазы, и, прямо как в одном фильме, однажды они поехали все по той же извилистой дороге покорять гору. Восхождение предполагало подъем на скалу с углублениями-«ступеньками», в которые помещался лишь носок ботинка. Домой из всей их команды вернулся лишь один человек.
Последний раз я видел Мэрион – вернее, игравшего ее актера – в то мгновение, когда то, за что она держалась пальцами, осыпалось, и она поплыла в открытое пространство позади себя. В этот момент думаешь, что туман над речкой, полноводной благодаря весеннему таянию снегов, может смягчить падение, подхватить ее, доставить невредимой на землю.
На самом деле, как в Колорадо все хорошо знают, гора сделала то, что делает на протяжении всей истории человечества: она поглотила ее.
Хоть тела, упавшие в эту речку в каньоне, течение обычно выносит в Боулдер, к великому горю и ужасу, на этот раз вода не выдала то, что скрывала.
Но все это вы и так знаете. Поиск продолжается, и все такое.
Я уже не слежу, честно говоря.
После той ночи на Хэллоуин… пожалуй, с этого места вы начнете сомневаться в правдивости моего рассказа. Начнете думать, что есть родительские или супружеские гормоны, которые могут потянуть вниз и отставшего вдовца.
Согласен с вами и в этом. По крайней мере, пока.
И благодарен за – пожалуй, это можно назвать иронией судьбы – за то, что это случилось уже после того, как я отважился вернуться на гору, погубившую мою жену. Наверно, это сидело где-то у меня в голове.
Но если вы думаете, что я все это сочинил и сам поверил своему вымыслу, то, умоляю вас, подумайте еще раз. И если вы думаете, что я придумываю все это, чтобы прикрыть что-то другое, то меня это не удивляет.
Впрочем, я вам доверяю.
Я ведь сам сюда пришел, не так ли? Не потому что вы меня выследили, не потому что свидетельства указывают на меня и лишь на меня, и не потому что родители Мэрион вас заставляют.
Я здесь для того, чтобы рассказать, что случилось в ночь на Хэллоуин две недели назад.
Едва я первый раз откусил от холодной вафли, которую позволил себе, ибо после смерти Мэрион это, признаю, я делал в память о ней, как на крыльце послышались шаркающие шаги.
Поскольку я отец, первым делом я посмотрел не в покрытое морозными узорами окно, а на два автомобильных сиденья, в которых по-прежнему спали Зои и Кейфан. Если вы отец, вы сначала убеждаетесь, что ваши дети в безопасности, и только потом проверяете все остальное.
Конечно же, с ними все было в порядке. Я подвинулся к окошку, произнося про себя нараспев: «Шутка или угощение?»
Вряд ли у двери в хижину на такой высоте могли быть какие-нибудь ряженые. Эта дверь освещалась, может быть, раз в выходные, и добраться сюда можно лишь на полноприводном автомобиле повышенной проходимости.
На крыльце никого не было. Ни домовых, ни прочей нечисти, ни медведя-барибала, принюхивающегося под дверью, ни пумы, следящей за креслом-качалкой для двоих и ожидающей очередного ее скрипа.
– Еноты, – сказал я себе, не зная точно, впадают ли они в зимнюю спячку.
Поскольку у енотов есть руки, я задвинул засов, и этого оказалось достаточно, чтобы разбудить Зои, которая разбудила Кейфана. Вот ведь дети! Можно на полную мощность слушать музыку во внедорожнике, подпевать и плакать от воспоминаний о конкретной песне, а дети спят себе и спят. Но стоит задвинуть хорошо смазанный засов, и они просыпаются от одного только этого шума.
Я не против. Если не проснутся сейчас, то не заснут всю ночь. Я покормил их, поменял подгузник Кейфану и затем, чувствуя зашевелившиеся амбиции – а также желая предупредить телефонные звонки, начинающиеся растерянной фразой: «Просто хотелось убедиться, что ты это действительно сделал», – я одел детей в костюмы гусеницы и дьяволенка и открыл свой ноутбук. Он сразу подключился к Интернету.
Мать Мэрион ответила после первого же гудка и сказала, что сидела у телефона, ожидая моего звонка.
Денора, сестра Мэрион, тоже была там, они собрались у экрана, чтобы посмотреть на детей. Я поднимал их одного за другим, повернул дьяволенка, чтобы показать хвост (это была Зои), и убедился в том, что улыбаюсь не слишком натужно.
– У вас точно все в порядке? – спросила Денора, когда мать Мэрион ушла укладывать чемоданы для их ежегодной поездки в Париж, которую они обычно предпринимают в ноябре, – видеозвонки интересны ведь только в первую минуту, затем это уже тяжкий труд. Посадив по ребенку на колени, я сказал, что у нас все в порядке и даже отлично. Мы снова становимся семьей. И Мэрион снова с нами.
Для Деноры этого было достаточно.
– Сделаю вид, что плохая связь, – сказала она, глядя вниз, где что-то делала с мышью. – Знаю, ты некоторое время хотел побыть один.
Я благодарно покивал, не разжимая губ, она прошептала «пока» и закончила звонок, оставив меня в блаженном одиночестве, как предполагалось, на целый месяц.
Я отключил вай-фай, чтобы никто не звонил. Теперь можно было спокойно почистить журналы и прочее в ноутбуке, но могу вам сказать: я точно знаю, что Интернет был. Я просто от него отключился.
Виноват ли человек, что так отключается? Как будто пытается скрыться.
Надеюсь, что нет. Я даже и не думал об этом.
Но теперь говорю вам, так что можете мне поверить.
Итак, поскольку был Хэллоуин, я позволил гусенице и дьяволенку оставаться в костюмах – не то чтобы они вполне это понимали – и, по обыкновению, провел инвентаризацию запасов еды и алкоголя, оставленных сестрой Мэрион, которая была здесь последней, и затем мы посмотрели эти три мультика, после которых мои дети обычно отключаются и которые я постоянно обещаю себе больше им не показывать, а затем начались слезы – верный признак того, что они опять устали.
Через полчаса после этого, как обычно, дети уже спали.
Мы никогда не думали завести здесь плетеную колыбельку или детскую кроватку, а по две штуки того и другого и подавно. Я уложил детей на автомобильные сиденья и на всякий случай пристегнул ремнями.
Я воображал, что если по склону горы сойдет лавина, то Зои и Кейфан прокатятся в ней в автомобильных сидениях – они же дети своей замечательной мамы!
Первый стакан вина я поднял в память Мэрион.
Я уже собирался поднять второй стакан, когда в дверь что-то стукнуло. Сначала как будто пальцами, не совсем сжатыми в кулак, а потом уже не то чтобы стукнуло, а будто навалилось на дверь.
Я посмотрел на засов через гостиную, пытаясь убедить себя, что не слышал того, что, как я твердо знал, слышал.
Уж не подняла ли мать Мэрион всех на ноги в метель оттого, что я не отвечаю на звонки?
Но тогда я бы увидел свет фар. Услышал бы хруст снега под шинами квадроцикла.
Это также не мог быть и заблудившийся охотник, разве только уж совсем заблудившийся. Сезон охоты закончился десятью днями ранее. Я читал об этом в газете.
Может быть, егерь?
И стукнул всего раз?
– Болван, – сказал я себе, быстро прошел по половику и распахнул дверь, чтобы показать себе, какой я болван.
Передо мной стояла Мэрион.
Знаю-знаю. Но вы должны мне поверить.
Мэрион Грейвз, упавшая со скалы в бурлящий поток год и два месяца назад, растерзанная тысячами литров талой воды, как предполагалось, покоится в донном иле где-то ниже по течению и может показаться на поверхности лишь в следующий сезон. Она стояла передо мной в лыжном костюме, который до сих пор хранится у меня в гараже в городе, и с белой маской на лице, несомненно, взятой из мусорного бака у начала тропы.
Мне кажется, прежде всего, я узнал ее глаза. Как она умоляла ими! Ей было так важно, чтобы я узнал ее по прошествии всех этих месяцев.
Если вы меня спросите, зачем я впустил ее, то первое, что я бы вам ответил: потому что ей там было холодно. Снег кружил, почти весь мой внедорожник уже занесло. Потом, подумав, я бы на ваш вопрос ответил, что ее снегоступы – лунные сапожки, как она называла их, впервые купив такие, – влажно поблескивали. Это означало, что к нам она шла через снег. Сам я такого никогда не делал, так что такая деталь не могла бы прийти мне в голову, если бы все это мне казалось. Но третий мой ответ, который только и следует принимать во внимание: Мэрион моя жена. И она вернулась.
– Мэрион, – сказал я так, как будто удерживался от произнесения этого имени слишком долго.
Когда она открыла рот под маской, все ее лицо сдвинулось, и вместо моего имени послышался лишь скрип. Не было бы маски, я бы мог увидеть тучи мошек, вылетающих у нее изо рта, или рвоту, состоящую из черного ила, или холодной воды, что хоть имело бы какой-то смысл.
Но – маска.
Ведь, в конце концов, был Хэллоуин, не так ли?
Она бросилась мне на шею, я обнял ее и осторожно ощупал, ища не столько знакомое, сколько желая понять, материальна ли она, реальна ли.
Она была реальна и материальна. Вплоть до знакомого запаха.
Она скрипела рваные слова мне в грудь, и я решил, что она говорит, что скучала по мне.
– Я тоже по тебе скучал, – сказал я, ведя ее в гостиную.
Я так и сяк пытался объяснить себе, зачем она в маске: был Хэллоуин, когда всякое случается, и возможен переход из одного мира в другой. Но так высоко в горах никто не увидит, так что какой же может быть вред от того, что она здесь? Дети спят, то есть мне могло все это показаться. Присниться, будто это наяву.
В порыве того, что, наверное, можно было бы назвать радостью, Мэрион отпустила мою шею и склонилась над детьми. Капля растаявшего инея упала с ее маски на щеку Зои, и та пошевелилась.
То есть все это происходило на самом деле.
– Где ты была? – спросил я. – Мы думали… мы все думали…
Я не договорил, не смог, да все равно она бы и не смогла ответить.
Как объяснить смерть тому, кто там не был, верно? И слов-то таких нет, и, если бы такое описание было у меня в голове, оно бы стало злокачественным, распространило бы свои темные завитки во все остальное, что я называю своей жизнью, и потянуло бы меня вниз или через границу этого мира. Куда-нибудь еще.
Так что я благодарен Мэрион, что избавила меня от этого.
Или, возможно, она просто не слушала меня.
В конце концов, она не видела наших малышей более года.
– Они уже ходят, – сказал я, и, когда она повернулась ко мне, чтобы показать, что поняла это, я увидел невозможное вздутие под лыжной курткой.
Сначала я не мог понять, что вижу, что это вздутие означает. И когда понял, это все равно не имело смысла. Либо газы, выделявшиеся в процессе разложения, так вздули ей живот, либо она в положении. Мэрион беременна.
Последнее было верно. Я понял это по осанке, она была такая же, как и в то время, когда она вынашивала наших близнецов.
Она увидела, что я заметил, и как бы застенчиво взглянула себе на живот.
Я взял ее за руку, подвел к дивану, хотел усадить рядом с собой, но в последний момент она отошла от меня и села по другую сторону от кофейного столика в кресло из воловьей кожи, в котором, как все мы знали, сиживал ее отец.
– Ты… ты сможешь делать это каждый год? – спросил я.
Я уже смотрел в будущее. Вообразил, как это будет. Я попрошу, чтоб хижину оставляли для меня на каждый Хэллоуин. Мэрион не будет вечно в этой маске и в этом уже старомодном лыжном костюме, но я устрою так, чтобы на Хэллоуин мы были здесь. Она увидит, что дети вырастают подобием ее, подобием меня. Что важно, они будут знать ее.
Один день в году, это немного. Но гораздо больше, чем ни одного дня.
Она не отвечала мне. Кисти рук она зажала между колен. Я приписал это застенчивости, которой я не знал в прежней Мэрион. Не то чтобы она была грубой или что-нибудь такое, но всегда смелой, иногда даже безрассудно смелой. Видимо, таким ее сделало падение со скалы, верно?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?