Текст книги "Избранное общество"
![](/books_files/covers/thumbs_240/izbrannoe-obschestvo-8227.jpg)
Автор книги: Петер Андрушка
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Лейтенант Врана ответил после паузы:
– Пан Калас, вы поразительный человек, повторяю, мне понятно, что дома вам скучно, нечем себя занять, но если вы собираетесь коротать время таким способом, предупреждаю вас, я протестую! Категорически! Протестую! В кои-то веки я дома и о работе не желаю слышать! Извольте принять это к сведению и не надоедайте мне! Прошу вас, Калас, поймите – мне тоже иногда нужен покой!
– Понимаю, лейтенант, – произнес Калас. – И уже молчу. Мне бы только эту фамилию…
Лейтенант Врана все-таки треснул трубкой об стол. Решительно, по-мужски – констатировал Якуб Калас и чуточку погрустнел. Он не любил конфликтных ситуаций. «Все же ты немного перестарался, братец, – обратился старшина к бледному лицу в зеркале и присел на край кровати. – Бедняга лейтенант, видно, я здорово его разозлил. Нынешним молодым людям не хватает юмора. Работа их изнуряет, они нервничают. Их поглощает повседневная суета. Мы тратили на все больше времени. Работали без спешки. Правда, и проблемы перед нами были попроще, а может – нет? В конце концов, насколько теперешние проблемы сложнее и труднее, настолько же теперешняя молодежь лучше подготовлена к их решению.
Едва он растянулся на постели, раздался звонок.
– Слушаю, – вежливо отозвался он.
– Пишите, старшина Калас! – приказал голос в трубке. – Человек, фамилия которого вам так срочно понадобилась, – Любомир Фляшка, работает в редакции журнала «Современная женщина». Но если вы еще надумаете мне звонить, меня не будет дома!
– Спасибо, лейтенант, – пробормотал Якуб, – извините, что затруднил вас.
Но в трубке уже послышался тонкий прерывистый гудок.
«Одно дело сделано!» – радовался Якуб Калас, и в эту минуту его совсем уже не расстраивало, что он позвонил лейтенанту и разозлил его. В Каласе проснулся дух старого служаки. Он еще не знал, что будет делать завтра, но в любом случае решил искать преступника. Он разыщет его, хоть из-под земли достанет или убедится, что его не существует и Крч умер естественной смертью.
Заснул Калас быстро. И снились ему фиалки.
5. Так прошел вечер. С обильными возлияниями, в дружеской обстановке, но все же…
Доктор права Карницкий был завсегдатаем этого трактира.
– Когда-нибудь мы вышьем на вашем пальто инвентарный номер, – пошутил однажды заведующий.
За столиком у окна «чокнутый адвокат» завтракал, обедал, ужинал, случалось – оттуда его и выдворяли, когда перебирал лишку. У него хватало и времени, и денег, к пенсии он получал надбавку за концлагерь, а тут еще всегда находился кто-нибудь, готовый ради интересной беседы поднести ему рюмочку-другую. В последнее время доктор специализировался на красном с содовой, частенько выбегал к забору, зато мог пропустить через глотку больше пьянящей жидкости.
После двух перестроек трактир превратился в довольно приличное заведение. Круг посетителей существенно не изменился, однако под воздействием более культурной обстановки патлатые подростки и взрослые мужчины в пропитанных олифой и измазанных цементом спецовках вели себя сдержанней, а кое-кто даже забегал домой переодеться, «чтобы в этом обновленном кабаке выглядеть не хуже других». Доктор Карницкий приветствовал перемены: «Значит, все-таки существуют способы обучить наши забубённые головушки хорошим манерам». Сам доктор Карницкий некогда носил галстук-бабочку, красный в белую крапинку, не обращая внимания ни на насмешки, ни на указующие персты всяких глупцов. «На что человеку не хватает собственного разума, то он должен приобрести с помощью зрения, – утверждал доктор, когда добрые знакомые уговаривали его не делать из себя посмешище. – Поверьте: сперва люди заявят, что я выгляжу как попугай, а потом сами же станут мне подражать, пока в конце концов не сообразят, что значит прилично одеваться. Эксцентричность не всегда расходится с хорошим вкусом, а я, господа, за элегантную эксцентричность».
Вы скажете: для чокнутого он рассуждал чересчур здраво. Так оно и есть. Доктор Карницкий был в известном смысле просветителем, хотя занимался всего только адвокатской практикой – и то лишь до войны да некоторое время после освобождения, потому что вскоре дали о себе знать последствия нескольких недель, проведенных в концлагере, и для деловой жизни он стал непригоден. Карницкий хорошо разбирался в людях, принадлежавших к самым разным социальным слоям, у него всегда вызывало досаду, что вопреки социальному прогрессу они не спешат вылезать из грязи и продвигаются вперед ленивым, прямо-таки черепашьим шагом, точно не они сами главный фактор общественного развития. Впрочем, речь шла об извечном противоречии, и доктор Карницкий не пытался его разрешить. Хотя и не замечать не мог и, случалось, вспыхнув, вдруг начинал выкладывать свои воззрения, даже если находился в трактире, а точнее – чаще всего именно там, ведь трактир был для него вторым, если не первым домом. Великолепный, прекрасный трактир! Ах ты, мой родимый! Большие начальники из объединения «Ресторан» развесили по стенам несколько картин с эпизодами из жизни городка, из его прошлого и счастливого настоящего; нашлось и смелое полотно, раскрывающее перспективы на будущее, однако все эти шедевры не удовлетворяли доктора.
«И местный художник должен высоко держать марку, мои милые! Если он думает, что достаточно намалевать на холсте первое, что придет в голову, и дать этой мазне актуальное название, – я позволю себе не относиться к его творениям серьезно! Быть может, я и правда чокнутый, пожалуйста, думайте обо мне что угодно, но никто не заставит меня считать обыкновенное надувательство искусством».
К счастью, главное в трактире не картины, к тому же со временем человек ко всему привыкает, и доктор Карницкий по-прежнему с удовольствием посещает свое «заведение». Люди тут всегда найдутся, а это главное. Заглядывал сюда и Якуб Калас. Выйдя на пенсию, он стал наведываться реже, но если шел мимо, никогда не забывал заскочить, и доктор от души ему радовался.
– А, старая гвардия еще не вымерла! – воскликнул он и в тот вечер, когда бывший участковый пришел поговорить с ним о деле Беньямина Крча. – Знаете, старшина, ведь я о вас думал! Именно сегодня! Сколько раз говорил себе: надо навестить пана Каласа в его деревушке, коли сам он тут не показывается, – но вечно что-нибудь мешало. Ведь я уже не молод, старшина! То кольнет в пояснице, то одышка одолеет, даже высокая ступенька в автобусе для меня препятствие! Стоит выпить бокальчик охлажденного вина – и кашляю как проклятый! Сюда, сюда, дружище! Тут немного подновили, но свой стол я уберег. Все поменяли, только шеф прежний, и для старого доктора оставили его насиженное местечко.
– Увы, времена меняются, – уклончиво заметил Якуб Калас. Вдруг все здесь показалось ему каким-то чужим. Он даже усомнился, стоит ли рассказывать доктору о своих заботах.
– Мы тоже меняемся, – засмеялся, словно заглянув в его мысли, Карницкий. – Ну-ну, похвастайте, как живете?
– По-пенсионному. Скучаю, а дел при этом невпроворот. Парадокс, да и только! Хорошо, что не надо ходить на службу, и вместе с тем без этих моих ежедневных обходов участка чего-то мне не хватает.
– Плюньте, старшина. Это вполне естественно. Для настоящего мужчины работа вроде жены. И та и другая тебя обязательно найдут.
– Работы по дому и огороду у меня сколько угодно, – возразил Калас. – Я имел в виду другое.
– Что-нибудь интересненькое? – обрадовался доктор Карницкий, всплеснув руками. – Послушайте, вы, непроницаемый хранитель тайн, что вы снова откопали? Грабеж, изнасилование, убийство из ревности? Ну, говорите! Ага, значит, новое дельце! Будет весело – старшина снова на коне! Ха! Выпьем за это! Что скажете?
– И рад бы, да не могу, – погрустнел Калас. – Диабет – препаршивая болезнь.
– Да ну вас, коллега! У меня высокое давление, а я пью. Сын – сами знаете – врач, без устали меня пилит, предсказывает всяческие беды вплоть до самой ужасной – мгновенной смерти, а я, как видите, процветаю! Выпьем разведенного, с содовой. Это прекрасно освежает. Алкоголь в водичке полностью растворится. Можете влить в себя хоть гектолитр – все равно домой уйдете на своих двоих. А если нет, я устрою вас ночевать у себя. Живу теперь один. Сынок позаботился. Получил мой кавалер диплом и живо убрался в отдельную квартиру. Полагаю, намерен жениться. Сейчас в Польше, вместе со своей невестой. Вероятно, вы эту девушку знаете. Ну конечно же, не можете не знать! До чего хороша! За ней еще волочился тот парень… как его зовут… сын заготовителя, кажется, Лакатош, родом из вашего села, из ваших знаменитых Важников… да, да, сын заготовителя приударял за ней. Потом, когда старика это крепко разозлило, они разошлись. Я вам тогда рассказывал. Заготовителя нашли с инфарктом в рабочем кабинете. Вы еще этим заинтересовались… В довершение всего у парня была какая-то неприятность с машиной, впрочем, все это вы знаете лучше меня.
– Верно, верно, – вспомнил Якуб Калас. – Мы этот случай расследовали. Не я лично, но и меня втянули. А потом мне выбили стекла.
Доктор Карницкий усмехнулся:
– Выбили стекла, хм… – Он потирал руки в ожидании вина с содовой. – Вот с этой-то девицей мой дорогой сынок и разъезжает сейчас по заграницам. Помните, ее еще звали «тощая мамзель» – хрупкая, как тростинка, но фигурка – дай бог, такие женщины мне всегда нравились. Потому и сына не ругаю, что она мне нравится. Хоть будет у меня сноха, на которую любо поглядеть! Сейчас они в Польше. Вдруг ни с того ни с сего укатили. Я посоветовал им заглянуть в пару местечек. Разумеется, в Освенцим, хотя бы из уважения ко мне, потом – есть чудесные уголки возле мест, где я родился…
Доктор Карницкий достал портмоне, вынул из него сложенную бумажку. Разгладил ее и с гордостью прочел:
– Марка turystyczna Swiętokrzyskiego parku narodowego i okolic![1]1
Туристическая карта Свентокжижского национального парка и его окрестностей (польск.).
[Закрыть] Вот где голубки надышатся свежим воздухом, отдохнут и наглядятся на красоту! Свентокжижские пихты! Знаете, что написал о них Жеромский в своем «Пепле»? «Naokół stały jodły ze spłaszczonymi szczytami jakoby wieze strzeliste, nie wyprowadzone do samego krzyża. Ich pnie sinawe jaśniały w mroku…»[2]2
«Кругом высились пихты с плоскими макушками, подобные готическим башням с невыведенным шпилем. Их сизые стволы светились во мраке…» (Перевод Е. Н. Троповского.)
[Закрыть] Вот что он написал! В этих краях стоит памятник Жеромскому. Пускай и на него глянут. Я сказал, чтобы и не возвращались, пока не осмотрят этих чудесных мест… А вам, старшина, я, пожалуй, принесу «Историю греха». Прекрасная книжка, вам понравится. «История греха»! Точно специально написана для милиционера!.. Простите, я не хотел вас обидеть. Это в самом деле прекрасная книга.
Доктор Карницкий продолжал говорить о путешествии своего сына и его невесты по польскому приморью, а Якуб Калас поначалу удивлялся: почему старика не заинтересовало упоминание о смерти Крча? В конце концов он объяснил себе поведение доктора тем, что тот слишком погружен в мысли о будущем сына. И все же сам факт, что доктор сперва попросил его рассказать о «деле», а потом сам же перевел речь на другое, был по меньшей мере примечателен. Доктор еще раз процитировал Жеромского: «Можно пройти по самой отвратительной грязи и остаться белоснежным, как горностай, но нельзя выйти чистым из людских пересудов». Чтобы Якубу Каласу не вздумалось размышлять над этой бесспорно интересной цитатой, доктор тут же принялся толковать ее на собственный лад:
– Если однажды, дружище, вы на кого-нибудь укажете пальцем или хоть словечком упомянете, что он совершил нечто нечистое, ваше обвинение с него уже никто и никогда не смоет. Так оно за ним и потянется. За ним и за вами. Пожалуй, за вами еще дольше и тягостней, поскольку вами оклеветан невинный человек. В том-то и гениальность Жеромского, что он сумел так прекрасно выразить эту истину в одной фразе. Не думайте, будто я не заметил, что вы явились сюда не просто так. У вас новое дельце, и вы не знаете, с чего начать. Мне неизвестно, в чем его суть, да и расспрашивать вас не хочется, хотя кое-что я слышал, ведь люди вечно о чем-то болтают. Одно могу сказать: на вашем месте я бы хорошенько все взвесил, прежде чем действовать. Будем откровенны: что вы можете установить своими любительскими средствами, когда и подготовленные криминалисты нередко пасуют при раскрытии не менее профессиональной преступной деятельности? «Преступление и наказание» теперь уже относится к области фантазии, с этим нельзя не считаться.
– Вижу, доктор, вы уже поняли, чем я озабочен, – проговорил Якуб Калас, пытаясь прервать монолог увлекшегося собственным красноречием Карницкого. – Мучает меня смерть Бене Крча. Может, лишь потому, что мы с ним были когда-то вроде как товарищи, ну если не товарищи, так хоть ровесники. Сдается мне, в этом деле что-то нечисто!
– Нечисто! Скажите на милость! – Доктор Карницкий засмеялся. – А хоть бы и так – на то есть милиция, пускай она и разбирается. А мы с вами чокнемся за встречу. За вашу пенсию и за моего сына. Ваше здоровье! Чтобы мы любые беды встречали с высоко поднятой головой! Выпьем, дорогой друг!
Так прошел вечер. С обильными возлияниями, в дружеской атмосфере, но все же…
Якуб Калас добрался домой только последним поездом. Он был порядком навеселе, однако его не покидало ощущение, что Карницкий недаром до самой ночи накачивал его вином. Стоило старшине упомянуть про смерть Беньямина Крча, как бодрое лицо старого адвоката покрылось бледностью и, хотя он без умолку говорил и держался раскованно, Каласу было ясно, что он не в своей тарелке. Якуб Калас успел это заметить и очень обрадовался. Доктор Карницкий пообещал ему принести кучу книжек:
– Послушайте, старшина, надеюсь, возня в саду и по дому вас не измотала вконец, вам необходимы и другие увлечения и интересы – ну скажите, вы хоть прочли за всю свою жизнь какую-нибудь книжку, кроме служебных предписаний? Что-нибудь из художественной литературы? Знаете, что такое роман или стихотворение? Это мир, который вы еще для себя не открыли. Вот простор для вашей мятущейся души! Я помогу вам, дружище! Я разожгу в вашей душе священный огонь, и вы будете мне благодарны!
– Говорите, точно пророк, – смеялся Якуб Калас, но доктора это не сбило с толку. Он твердо гнул намеченную линию. Легко овладев ситуацией.
– Я принесу вам Сенкевича! Жеромского! Или Йокаи![3]3
Йокаи Мор (1825–1904) – популярный венгерский романист.
[Закрыть] Горы романов! От книг вас будет клещами не отодрать! Или завалю вас поэзией, что скажете? Не хотите? Ладно. Тогда я придумаю для вас другое хобби. Что вы, к примеру, скажете о нумизматике? Нынче, в эру сберкнижек и больших зарплат, забавляться старыми, никому не нужными монетами! Вот развлечение! Хобби высшего класса!
Голова его от усталости и выпитого поникла, но он все еще крепился, был, насколько это ему удавалось, сосредоточен, старался держать застольную беседу под контролем, чтобы Каласа как следует разобрало вино и он забыл, зачем, собственно, пришел, потерял интерес к Крчу, а утром, проснувшись дома с жестокой головной болью, думал бы лишь о том, что говорил ему доктор Карницкий, чтобы гудели в его голове только речи о книжках и нумизматике.
«Ладно, – решил Калас, – будь доктор хоть тысячу раз прав с этим польским писателем, горностаем, грязью и пересудами, все равно я не отступлюсь от своего. Пересуды не сосуды, но так же пустопорожни, когда за ними ничего не кроется… Такова моя философия, доктор. А мои пересуды – вовсе не порожние сосуды! Пересудов я и сам не люблю. Ха-ха! Вся загвоздка в том, милый мой доктор, что вам почему-то не по душе это дельце, касающееся Бене Крча! Я заметил это, отлично заметил!» Ложился он довольный. Немного взволнованный, но довольный. Грело ощущение, что он напал на верный след. А если еще и не напал, достаточно того, что в разговоре прозвучала фамилия Лакатошей, соседей Бене Крча. Малость – но для него и она имеет значение. Сейчас важным становится все. Даже самая малость!
6. Нынче с тобой, женщина, каши не сваришь, – подумал он
Ворота во двор были не заперты. Зато дом Юлия Крчева старательно замкнула. Яку б Калас обошел вокруг. Отсутствие женщины было ему на руку. По крайней мере можно спокойно все осмотреть. Он остановился в конце двора, у проволочной ограды, за которой начинался большой сад с длинными рядами виноградника. Совиньон, дамские пальчики, вельтлинский зеленый, мускат отто-нель. Даже бургундский синий и каберне. Беньямин Крч был в этом деле дока, хоть их край и не относился к винодельческим. Каждый год Крч продавал винным заводам огромное количество винограда, умел уложить полиэтиленовые мешки так, что лежащие наверху образчики показывали максимальную сахаристость. Умел ладить с заготовителями. И если ему давали самую высокую цену, знал, как их отблагодарить. Стоит ли жалеть пять сотенных, когда увозишь домой пятнадцать-двадцать тысяч? После продажи у него еще оставалось достаточно винограда и на собственное вино. В его бочках всегда водилось не менее трехсот-четырехсот литров. «Какой-нибудь литр в день, – говаривал он, – норма для настоящего, умеющего пить мужчины». А Беньямин Крч пить умел, правда – в прошлом. Яку б Калас помнил его уже завзятым посетителем питейных заведений. Случалось – пил в долг. Стоило ему выпить бутылку красного, как для него уже не существовало ни стыда, ни родного отца, нередко кулаками или пинком напоминавшего, что сын порядочного хозяина может пить, только пока у него что-то бренчит в кошельке. Пить в долг – это для нищих и прочего отребья. «Так подкинь монету, папаня, и не будет никакого позора», – бормотал Бене, хотя после такой неслыханно наглой просьбы получал только новую затрещину. Щеки у него были здоровенные, багровые. Да, Беньямин Крч был запойный пьяница, но как это связано с его смертью?
Якуб Калас недолюбливал Крча. Никогда они не были друзьями, скорее наоборот. Росли вместе, в одной деревне – вот и все. У бывшего кулацкого сынка и будущего члена крестьянского кооператива Беньямина Крча для ровесника-мильтона всегда были в запасе одни насмешки. Якуб Калас – сам человек простой – притерпелся к слабомыслию некоторых людей и не слишком обращал внимание на тех, кто за его спиной злословил. Не волновало его и отношение к нему Крча.
После тяжелой ночи голова еще гудела, но он заставил себя сосредоточиться. Не мог иначе. Тоска по работе, по возможности употребить свои силы на какое-то полезное дело оказалась сильнее усталости, сильнее опасений, что он выставит себя на посмешище. Да и, в конце концов, кому и с какой стати над ним насмехаться?
Калас сделал в блокноте несколько пометок. Занес в него обоих соседей, хотя поначалу не придавал своим записям значения. Соседей слева, от которых Юлия в тот вечер вызывала милицию, он знал хорошо, вернее, почти хорошо: муж – пенсионер, в прошлом работник госхоза, жена и сейчас еще порой трудится в поле, когда подвернется сезонная работа, дочь устроилась на железной дороге где-то в Северной Чехии, говорят – в Дечине, сын, блуждая по свету, добрался чуть ли не до Австралии. Судя по письмам, которые тот регулярно, раз в год, посылает родителям, живет он в Мельбурне. Мать за те годы, как он сбежал из Чехословакии, навоображала себе кучу вариантов его возвращения, даже телефон себе провела – а вдруг он позвонит с аэродрома или из какого-нибудь югославского, а то и польского порта. Она ждала возвращения сына на каждое рождество, на каждый Новый год или хотя бы на храмовый праздник, когда к семейному столу собираются все ненасытные рты, бегала по деревне: «Люди добрые, Фердишко вернется, мой Фердинанд скоро будет дома, ей-ей, не сегодня завтра, ведь путь из Австралии долог – океан, огромный океан надо переплыть, а мой сыночек, бедняжка, живет там, далеко… Пожалуй, и на голове ходить научился, коли там у них мир такой чудной и словом их чудным называют: антиподы!» Люди над ней потешались, посмеивались: кому-де известно, где бродяжит твой разлюбезный сынок, другие уже и посылки прислали, и доллары, а твоего только на письма хватает, хорош воробышек, видать, его там давно упрятали в кутузку, и он шлет тебе из нее слезные послания. Она не слушала, зажимала уши, а когда все-таки эти разговоры допекали ее, грозила милицией. Несчастная женщина, несчастная семья – что общего они могли иметь со смертью Беньямина Крча?
У других соседей Крча была элегантная вилла. Некогда простой крестьянский дом, сущая развалюха, собственность Матея Лакатоша, был целиком, фундаментально перестроен его сыном Филиппом. О внутреннем убранстве виллы позаботился внук Матея – Игор, молодой человек со странной судьбой, подросток, который не утихомирился, даже став взрослым: его имя в деревне связывали с любой хулиганской выходкой. Палисадники перед домами Крча и Лакатошей соединялись калиткой, задние дворы отделял высокий дощатый забор. Соседи же слева, охраняя град своих печалей, отгородились от двора Крчей стеной из каменных плит.
Якуб Калас обошел оба забора, особенно внимательно осмотрел место, где был найден мертвый Беньямин Крч. Оно находилось неподалеку от забора Лакатошей, близ груды бетонных столбиков, приготовленных Беньямином для виноградника. По официальной версии, распространившейся и среди деревенских жителей, удар по голове Крч получил именно из-за столбиков, вернее – одного из них, на который он упал. Сбежав от ворвавшегося в его дом хулигана и кинувшись за подмогой, Беньямин споткнулся, упал головой на столб… Он был пьян, его вырвало… «Не слишком правдоподобно, но возможно», – размышлял Якуб Калас. В самом деле, зачем Крчу понадобилось бежать в сад? Какую подмогу он бы там нашел? Да и не настолько же он был пьян, чтобы спутать направление! Эта на первый взгляд неприметная и незначительная деталь окончательно утвердила Каласа во мнении, что, если Крч и умер естественной смертью, что-то еще здесь в тот вечер произошло. Чтобы крестьянин не сориентировался в собственном дворе! Бессмыслица, понятная и ослу! Даже бессловесная тварь не совершила бы такой глупости. Посторонний человек, какой-то Любомир Фляшка, явившийся сюда в первый и последний раз, ни секунды не колеблясь, выбегает прямо на улицу. Зачем было Беньямину Крчу бежать за подмогой в сад? Не вероятнее ли, что он хотел спрятаться? Ведь совсем неподалеку был кирпичный вход в погреб. Логика и опыт подтверждали такую версию. Беньямин Крч уже не одну ночь прохрапел в своем погребе, между бочками с вином. Правда, не совсем добровольно. Причиной тому была Юлия: она ненавидела пьянство мужа и предпочитала, чтобы он очухался от перепоя там же, где набрался.
Якуб Калас снова повернул к дому. Присел под навесом на завалинке. Добрый старый деревенский обычай: под крышей каждого дома – завалинка. Солнце приятно грело, и вскоре он задремал.
Юлия Крчева нашла его сидящим на завалинке.
– Прости, – оправдывался он, – шел мимо, дай, думаю, зайду, погляжу, не нужно ли Юлии чего… Да и притомился, решил посидеть…
По взгляду женщины ему было ясно, что ее не интересуют ни его заботы, ни усталость, на которую он ссылается. Наверняка ругала себя, что, уходя, забыла запереть калитку. Кто знает! В последние дни она чувствует себя какой-то потерянной. Хлопоты остались позади, от шока она понемногу оправилась, стала смотреть на случившееся трезвее. Осознала свое положение, но не понимает, за что теперь взяться… Так по крайней мере казалось Каласу, когда он думал о Юлии.
– Вот, ходила на почту, – заговорила она, явно не только потому, что ее тяготило молчание. – У Бене была сберкнижка. По ней можно получить деньги в любом месте. Но мне сказали: вклад разрешается снять только после того, как будут закончены все процедуры и вас признают наследницей. Процедуры! – искренне возмущалась она. – Какие еще могут быть процедуры?! У Беньямина Крча, кроме меня, никого не было! А деньги эти накопила грош к грошу я сама! Я, и никто другой! Уж во всяком случае не он! Не будь меня, все бы пропил! Да им-то на это наплевать. Им только бы получить налог с наследства, чтобы мне досталось хотя бы на сотню меньше, им, видите ли, надо содрать с меня еще и налог!
– Таковы предписания, – заметил Калас.
– Чихала я на их предписания! И на меня всем им начхать! – облегчила душу женщина. – Какой толк от этих предписаний, коли я теперь одна?
– Я тоже один, – сказал Якуб Калас, стараясь направить разговор в нужное русло, успокоить Юлию. Ведь без ее помощи ему не обойтись. – Мне тоже нелегко.
– Да, но ты мужчина! – жестко бросила она ему в лицо. – Залезешь в корчму, обмакнешь морду в кружку пива – и конец твоему одиночеству.
«Нынче с тобой, женщина, каши не сваришь», – решил Якуб Калас и, не тратя времени на долгое прощание, направился к калитке:
– Всего тебе хорошего, Юлия. Если что будет нужно – скажи.
Она промолчала, ничего не ответила. Якуб Калас счел это добрым предзнаменованием.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?